Часть 4
12 июля 2026 г., 23:55
Люцерис лежал в своей старой постели, глядя в каменный потолок, по которому пробегали дрожащие тени от свечи. Комната была той же, что и прежде, те же гобелены на стенах с изображениями морских драконов, тот же старый сундук с детскими игрушками в углу, тот же запах соли и базальтовой пыли. Но сам он чувствовал себя чужим в этом пространстве. Словно призрак, вселившийся в тело прежнего обитателя.
Мейстер Герардис ушёл час назад, так и не найдя объяснения ни его исцелению, ни изменившейся внешности. Он мялся, заламывал руки, бормотал что-то о «чудесном спасении» и «милости богов», но в его выцветших глазах Люцерис читал страх. Старик боялся его. Боялся того, чего не понимал.
Теперь Люцерис лежал в тишине, мать, наконец, позволила ему уйти в свои покои, хотя и с явной неохотой, и прислушивался к ощущениям в собственном теле. Они были чужими. Новыми. Слишком совершенными. Он провёл языком по зубам, все были на месте, ровные, белые, без единого изъяна. Сжал и разжал пальцы, не было ни боли, ни хруста в суставах. Коснулся живота, под рубахой была гладкая кожа, ни шрама, ни намёка на рану, которая ещё несколько часов назад была смертельной.
Он был собран заново. Как сломанная игрушка, которую починила невидимая рука. Но что-то в этой сборке было не так. Что-то осталось лишним. Или, наоборот, отсутствовало. Он пока не мог понять, что именно.
Свеча догорела до половины, когда веки, наконец, налились свинцом. Люцерис провалился в сон внезапно, как падают в ледяную воду.
И этой водой была кровь.
Он стоял в Тронном Зале, и этот зал был мёртв. Высокие стрельчатые окна зияли пустыми провалами, и сквозь них врывался ледяной, пронизывающий до костей ветер. Он нёс с собой запах, от которого желудок Люцериса скрутило в тугой узел, сладковатый, тошнотворный запах разлагающейся плоти, смешанный с гарью и драконьей серой. Факелы на стенах горели тусклым зелёным пламенем — цветом дикого огня.
Железный Трон возвышался в центре зала чёрной громадой. Мечи, из которых он был выкован, словно истекали чем-то тёмным и густым, не ржавчиной, а запёкшейся кровью, которая капала на мраморный пол с размеренностью водяных часов. Кап. Кап. Кап. Каждая капля отдавалась эхом под сводами, и эхо это звучало как удары погребального колокола.
Люцерис хотел отвести взгляд, но не мог. Словно невидимая сила держала его голову, заставляя смотреть. И он увидел их.
Джоффри лежал на ступенях, ведущих к трону, но узнать его, можно было только по синей тунике с серебряным морским коньком. Вместо лица было месиво из раздробленной кости и тёмной плоти, словно кто-то методично, с чудовищной силой вбивал его голову в каменные ступени, пока она не перестала быть головой. Одна рука была вывернута под неестественным углом, пальцы скрючены, как когти мёртвой птицы.
Эйгон-младший сидел, прислонённый спиной к одной из колонн, и в первый миг Люцерису показалось, что он жив. Глаза его были открыты. Но когда Люцерис присмотрелся, его замутило с такой силой, что он пошатнулся. Глаза Эйгона были открыты, потому что веки были срезаны. Он не мог моргнуть. Не мог закрыть глаза. И эти глаза фиалковые тёплые, такие же, как у их матери, смотрели в пустоту с выражением такого беспредельного, такого нечеловеческого ужаса, что Люцерис почувствовал, как рассудок его начинает трещать по швам. На шее Эйгона была огромная глубокая дыра, через которую виднелось что-то белое и блестящее. Это был позвоночник.
Визерис, самый младший из братьев, лежал у подножия трона. Его убили не мечом. Его раздавили Люцерис понял это по тому, как сплющилось его тело, как кости прорвали кожу изнутри, как внутренности растеклись по мрамору. Словно на него наступило что-то огромное. Что-то размером с дракона. Крошечная рука всё ещё сжимала деревянную фигурку — дракона, которого Люцерис вырезал для него сам, корявым ножом, долгими зимними вечерами. Дракон был цел. Только Визерис был мёртв.
А потом он увидел Джейса.
Его старший брат лежал в стороне от остальных, у подножия одной из колонн, и его поза была странно спокойной по сравнению с остальными. Никакой крови. Никаких ран. Только неестественная бледность и лёгкая, почти прозрачная синева, покрывшая его лицо, волосы и одежду. Словно он замёрз насмерть. Глаза его были закрыты, и на губах застыло выражение горького разочарования. Люцерис понял: Джейс умер последним. Он видел всё. Он видел смерть каждого из них, и это знание убило его вернее любого меча.
— Джейс... — прошептал Люцерис, но голос не слушался.
А потом он увидел мать.
Рейнира стояла на коленях перед троном, спиной к нему. Её серебристые волосы, её гордость, её корона без короны, были грубо, клочьями, словно их рвали руками. Чёрно-красное платье было разорвано в клочья, обнажая спину, покрытую глубокими, кровоточащими порезами. Она не двигалась, но Люцерис слышал её влажное булькающее дыхание. Она была ещё жива. Она умирала, но была ещё жива.
— Мама! — он попытался броситься к ней, но ноги не слушались. Словно кто-то пригвоздил его к полу невидимыми гвоздями. — Мама, я здесь! Я здесь!
Она не обернулась. Она не могла обернуться. Потому что из тени за троном вышел Эймонд.
На нём не было доспехов, только длинный чёрный плащ, волочащийся по полу, оставляющий на мраморе мокрый след. Его волосы были распущены и свисали влажными прядями, словно он только что вышел из моря. Его единственный глаз горел зелёным пламенем, тем самым, которое Люцерис видел в глазах Вхагар за мгновение до того, как её челюсти сомкнулись на его теле.
Но не это заставило Люцериса замереть.
В руке Эймонда была Тёмная Сестра.
Лезвие, тёмное как ночь, покрытое тонкой вязью валирийских рун, было алым от свежей крови. Кровь капала с острия — кап, кап, кап, — смешиваясь с лужами на полу.
Эймонд остановился за спиной Рейниры и медленно, почти лениво, опустил свободную руку ей на плечо. Пальцы сжались, и Люцерис услышал, как затрещали кости. Рейнира не закричала. Она только коротко, сдавленно выдохнула, словно у неё уже не осталось сил на крик.
— Смотри, племянник, — произнёс Эймонд. Его голос звучал мягко, ласково, и от этого он был в тысячу раз страшнее. — Смотри, что ты наделал. Смотри, что стало с твоей семьёй. И всё из-за тебя. Из-за твоей детской злобы. Из-за твоего упрямства. Ты мог просто извиниться. Но нет. Ты должен был схватиться за нож.
— Отпусти её, — прохрипел он. — Отпусти, я сделаю что угодно. Я отдам что угодно. Пожалуйста.
— Что угодно? — Эймонд поднял голову и посмотрел прямо на него. Его глаз горящий, зелёным, впился в Люцериса, и тот почувствовал, как по щекам текут слёзы. — Ты уже отдал всё, племянник. Ты просто ещё не знаешь об этом.
Он поднял Тёмную Сестру. Движение было медленным, почти церемониальным. Люцерис видел, как свет факелов играет на тёмном лезвии, как отражаются в нём изуродованные тела его братьев.
— Нет! — закричал Люцерис. — Эймонд, прошу тебя! Убей меня! Убей меня вместо неё!
Эймонд улыбнулся. Улыбка его была печальной и жестокой одновременно.
— Тебя? — повторил он. — Нет, племянник. Ты будешь жить. Ты будешь жить и смотреть. Это моё наказание для тебя.
Он не ударил сразу. Он помедлил ровно настолько, чтобы Рейнира успела понять, что сейчас произойдёт. Чтобы она успела вскинуть голову — израненную, но всё ещё гордую и встретиться взглядом с сыном. Их глаза встретились на одно короткое, бесконечное мгновение. В её фиалковых глазах таких же, как у него теперь, не было страха. Только боль и любовь.
— Мама! — закричал Люцерис, но крик застрял в горле.
Тёмная Сестра описала дугу.
Клинок рассёк воздух с тихим, свистящим звуком и вошёл в шею Рейниры не у основания, а поперёк, одним чудовищным, неостановимым движением. Люцерис услышал хруст костей и чавкающий звук разрываемой плоти. А потом настала тишина, нарушаемая только глухим, влажным стуком.
Голова Рейниры покатилась по ступеням. Она катилась медленно, подпрыгивая на неровностях мрамора, оставляя за собой алый след. Серебристые волосы волочились за ней, пропитываясь кровью, собирая пыль и осколки костей. Глаза её были открыты и смотрели в пустоту. Губы, которые целовали его перед сном, шептали ему колыбельные, произносили его имя с нежностью, были приоткрыты в беззвучном, невысказанном крике.
Голова остановилась у подножия трона, ударившись о ступень с тихим, деревянным стуком. Тело же, лишённое головы, всё ещё стояло на коленях, из обрубка шеи толчками выплёскивалась кровь, заливая ступени, трон и руки Эймонда. А потом тело медленно, почти грациозно завалилось на бок и рухнуло на камень.
Люцерис не закричал. Он не мог. Крик застрял где-то глубоко внутри, превратившись в беззвучный, раздирающий лёгкие вой. Он смотрел на голову матери, лежащую, у подножия Железного Трона и чувствовал, как что-то внутри него ломается.
Эймонд небрежно, почти брезгливо вытер лезвие меча о край своего плаща и медленно, неторопливо спустился по ступеням. Каждый его шаг отдавался эхом, и с каждым шагом воздух вокруг становился холоднее. Его сапоги оставляли кровавые следы. Он перешагнул через обезглавленное тело Рейниры, даже не взглянув на него, и остановился прямо перед её головой. Наклонился и поднял её за волосы, которые Люцерис так любил перебирать в детстве, засыпая у матери на коленях, и несколько долгих мгновений смотрел в мёртвые, остекленевшие глаза.
— Прощай, сестра, — произнёс он, и в его голосе не было ни гнева, ни торжества, ни сожаления. Только бесконечная, ледяная пустота. — Ты могла бы быть хорошей королевой. Если бы не твоя слабость.
Он разжал пальцы, и голова упала на камень с глухим, влажным стуком. Потом он повернулся и направился к Люцерису.
Эймонд остановился прямо перед ним. Бросил Тёмную Сестру на пол, клинок звякнул о камень, и звук этот был похож на крик. Теперь обе его руки были свободны. Он поднял одну и коснулся щеки Люцериса. Пальцы были ледяными и липкими от крови.
— Ты знаешь, что самое забавное? — спросил он. — Я ведь действительно любил тебя. Когда-то. До того, как ты выколол мне глаз. До того, как ты превратил меня в посмешище. Я смотрел на тебя через стол во время пиров и думал: может быть, когда-нибудь... — он замолчал, и его губы растянулись в медленной жуткой улыбке, наполненной жестокостью и ненавистью. — Но ты всё испортил. Ты всё разрушил. И теперь я разрушу тебя. И всех, кого ты любишь. Хотя... — он обвёл рукой зал, заполненный трупами, — я, кажется, уже это сделал.
Он наклонился ближе. Его холодное, пахнущее гнилью и солью дыхание коснулось губ Люцериса. А потом он поцеловал его.
Это было похоже на грубое, жестокое, лишённое всего, кроме желания причинить боль наказание. Его губы были холодными и твёрдыми, как у трупа, и они впились в рот Люцериса, раздирая его в кровь. Он чувствовал вкус соли, меди и чего-то сладковато-тошнотворного. Кровь матери, смешанная с гнилью. Эймонд целовал его, и одновременно его руки скользнули к горлу Люцериса. Пальцы медленно сомкнулись, давая прочувствовать каждый дюйм сжатия. Люцерис попытался вдохнуть и не смог. Перед глазами заплясали чёрные точки. Лёгкие горели. Сердце колотилось где-то в ушах.
— Ты мой, — прошептал Эймонд ему в губы, не прерывая поцелуя. — Ты всегда был моим. Ты думаешь, что ненавидишь меня? Ты не знаешь, что такое ненависть. Ненависть — это то, что я чувствовал каждую ночь, лёжа без сна и думая о тебе. О том, как ты смеёшься со своими братьями. О том, как ты смотришь на меня — с презрением, со страхом. Я хотел разорвать тебя на части. И я разорву. Я уже разорвал.
Он отстранился, и Люцерис увидел, что зал вокруг них изменился. Трон исчез. Стены исчезли. Они стояли на мокром песке, под серым штормовым небом, и над ними возвышалась Вхагар. Челюсти её медленно размыкались, и из глотки вырывался низкий, вибрирующий рык, от которого дрожала земля. Где-то в стороне, разбросанные по песку, лежали куски Арракса .И среди этих кусков, в луже крови, лежал он сам, его собственное тело, разорванное пополам, с вываливающимися внутренностями, с торчащей костью, с побелевшими пальцами, всё ещё прижимающими к груди оторванную голову дракона. А вокруг на песке, словно выброшенные морем обломки кораблекрушения, лежали тела его семьи. Рейнира обезглавленная, с головой, лежащей в нескольких футах от тела. Джоффри без лица. Эйгон без век. Раздавленный Визерис. Джейс замёрзший и бледный.
— Смотри, — сказал Эймонд. — Смотри на себя. Смотри на них. Вот что ты есть. Кусок мёртвой плоти, который боги по ошибке вернули обратно. Ты никого не спасёшь. Ты — предвестник смерти. Везде, куда ты идёшь, будет гореть земля. Все, кого ты коснёшься, умрут. Даже твой любимый Джейс — ты видишь его? Он замёрз насмерть. На Севере. В Винтерфелле, куда ты его отправил. Это ты его убил. Ты. А твоя мать... — он указал на обезглавленное тело, — она умерла с твоим именем на губах. Она звала тебя перед смертью. А ты стоял и смотрел.
Челюсти Вхагар сомкнулись на его теле, том, что лежало на песке, и Люцерис почувствовал, как его собственное тело, стоящее и смотрящее, разрывается от фантомной боли. Он беззвучно закричал и мир вокруг него взорвался тьмой.
Он проснулся не сразу.
Сознание возвращалось медленно, словно он выныривал из глубины ледяного озера, раз, за разом пробивая корку льда головой. Сначала было ощущение удушья, словно на горле всё ещё сжимались пальцы Эймонда. Потом запах, преследующий его из сна: гниль, гарь, драконья сера. Потом влага. Всё его тело было мокрым — рубаха прилипла к груди, простыни промокли насквозь. Пот, слёзы, слюна — он не знал, где заканчивается одно и начинается другое.
Он открыл глаза и не сразу понял, где находится. Каменный потолок Драконьего Камня казался чужим. Тени от свечи плясали на нём, искажаясь в чудовищные фигуры — Джоффри без лица, Эйгон с кровавыми дырами вместо век, Визерис, сплющенный в лепёшку, Джейс с инеем на мёртвых губах, мать обезглавленная, с головой, катящейся по ступеням.
Он сел резко, так что перед глазами поплыло. Его мутило. Его трясло. Он обхватил себя руками и согнулся пополам, пытаясь унять дрожь, но дрожь только усиливалась. Зубы стучали так громко, что ему казалось, их слышно во всём замке. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь, но из горла вырвался лишь сдавленный, какой-то животный вой.
Слёзы текли по щекам, и он не мог их остановить. Он не мог перестать видеть, как голова матери катится по ступеням. Как её серебристые волосы волочатся по мрамору, собирая кровь и пыль. Он не мог перестать слышать этот звук — влажный, чавкающий хруст, с которым клинок рассёк её плоть. Не мог перестать чувствовать холодные губы Эймонда на своих губах, вкус крови матери на его языке.
Он попытался вдохнуть и захлебнулся. Подняв голову, Люцерис зажал рот ладонью, но это не помогло. Его плечи тряслись, а грудь сжималась в неконтролируемых спазмах.
Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал тяжёлых, размеренных шагов. Он осознал, что не один, только когда тёплые пальцы сомкнулись на его запястье.
Над ним стоял Деймон.
— Дыши, — приказал он. Голос его был ровным, но не безразличным. — Медленно. Вдох через нос. Задержи. Выдох через рот. Давай, мальчик. Ты можешь.
Люцерис попытался подчиниться, но первый же вдох сорвался в новый всхлип. Он замотал головой, чувствуя, как к горлу подкатывает новый спазм, не то рыдание, не то рвотный позыв. Слёзы всё текли и текли, застилая глаза, и он почти ничего не видел перед собой.
— Я не... я не могу... — прохрипел он. — Он убил её... он отрубил ей голову... её голова катилась... она катилась по ступеням, а я ничего не мог сделать... я стоял и смотрел... я...
Деймон отпустил его запястье. Но не ушёл. Вместо этого он взял со стола чашу с водой и молча вложил в дрожащие пальцы Люцериса.
— Пей.
Люцерис поднёс чашу к губам. Руки дрожали так сильно, что вода расплёскивалась через край, но он заставил себя сделать несколько глотков.
Деймон стоял рядом, скрестив руки на груди, и ждал. Он не торопил. Не давил. Пока что.
— Простите, — прошептал он. — Я не хотел... разбудить.
— Ты меня не разбудил. — Деймон взял из его рук пустую чашу и поставил на стол. — Я не спал.
Он подошёл к окну, опёрся плечом о каменный косяк и скрестил руки на груди. За окном была чернота ни луны, ни звёзд, только далёкий шум прибоя.
— Рассказывай, — сказал он, не оборачиваясь.
— Я видел... — голос Люцериса сорвался. Он облизал пересохшие, солёные от слёз губы и попытался собраться. — Тронный Зал. Они все были там. Джейс, Джоффри, Эйгон, Визерис... мама. Все. Мёртвые. Убитые. Эймонд... он стоял над ними. Он сделал это. Он убил их всех.
Деймон не изменился в лице. Только глаза его стали ещё холоднее.
— Как? — спросил он коротко. — Как он их убил?
Люцерис сглотнул. Образы из сна снова нахлынули на него — с такой силой, что его передёрнуло.
— Он... — начал он и осёкся. — Это было... я не могу описать. Это было слишком... — он зажмурился, пытаясь отогнать видения. — Он убивал их по-разному. Каждого — по-своему. А потом он подошёл ко мне. Он сказал... он сказал, что это всё из-за меня. Что я приношу только смерть. Что все, кого я люблю, умрут. И он...
Он замолчал. Пальцы сами собой потянулись к губам — туда, где всё ещё ощущался фантомный, ледяной поцелуй. Он отдёрнул руку, словно обжёгшись.
Деймон проследил за этим движением. Его взгляд задержался на губах Люцериса, потом переместился на его шею туда, где, должно быть, уже начали проступать следы от его собственных пальцев: Люцерис, сам того не замечая, царапал себя во сне.
— Он прикасался к тебе, — догадался Деймон. — Во сне. Что он сделал?
Люцерис замер. Сердце пропустило удар. Он не мог рассказать. Не мог признаться, что даже во сне, даже в аду, куда превратился его разум, Эймонд целовал его. Это было слишком стыдно. Слишком унизительно.
— Он душил меня, — сказал он, наконец, и это не было ложью. Просто не вся, правда. — У него были ледяные руки. И он душил меня, пока я не перестал дышать. А потом... Вхагар сожрала меня.
Деймон долго смотрел на него. Слишком долго. Его глубокие сиреневые глаза, казалось, видели больше, чем Люцерис хотел показать.
— Ты не всё мне рассказываешь, — сказал он, наконец.
Люцерис открыл рот, чтобы возразить, но Деймон прервал его взмахом руки.
— Не сейчас, — сказал он. — Сейчас расскажи мне о Штормовом Пределе. Не о том, что ты рассказал матери. О том, что случилось на самом деле.
Вопрос ударил как пощёчина. Люцерис поднял голову и встретился с ним взглядом. В глазах Деймона не было угрозы. Но было что-то другое что-то, от чего по спине Люцериса пробежал холодок.
— Я рассказал, что Вхагар напала на Арракса, — начал Люцерис, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это правда. Она разорвала его в клочья. Я упал в море. Я должен был умереть.
— Но ты не умер, — перебил Деймон. — Ты упал с высоты в несколько сотен футов. Тебя разорвало вместе с драконом. И ты говоришь мне, что просто выжил? Что Арракс просто выжил? Что ты просто доплыл до берега и полетел домой? — Он покачал головой. — Я не Рейнира, Люцерис. Я видел вещи, которые сломали бы любого другого. Я знаю, что есть силы, которые сильнее нас. Силы, которые не подчиняются законам природы. Так расскажи мне, что это была за сила.
Люцерис молчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском свечи и далёким шумом прибоя. Он думал о том, что ему говорили боги там, в глубине. О пророчестве Тессарион. О даре, который он получил. О цене, которую ему ещё предстоит заплатить. О том, что он больше не совсем человек. Или совсем не человек.
— Я не знаю, что это было, — произнёс он, наконец, и это была правда, не вся, но правда. — Когда я упал в воду, я думал, что умираю. Я видел свет. Я слышал голоса. Они говорили со мной на Высоком Валирийском. Они сказали, что я ещё нужен. Что драконы умрут, если я не вернусь. А потом... я очнулся. На берегу. С Арраксом. Целый.
— Что они сказали?
Люцерис закрыл глаза, вспоминая. Голоса богов всё ещё звучали в его голове тяжёлые, огромные, как само море.
— Что я ещё нужен. Что драконы умрут, если я не вернусь. Что моя смерть — это начало, но я могу стать концом. Что я... — он осёкся.
— Что ты — что? — надавил Деймон.
— Что я изменился, — закончил Люцерис. — Что я больше не тот, кем был. Что я теперь часть чего-то большего. Я не знаю, что это значит. Я не знаю, кто я теперь. Но я знаю, что я не просто выжил. Боги вернули меня к жизни.
— Ты рассказал это матери? — спросил он.
— Нет. — Люцерис покачал головой. — Я не мог. Она... она ждёт ребёнка. Это сломало бы её.
Деймон кивнул — коротко, одобрительно.
— Правильно. Не рассказывай. Пока. — Он помолчал. — Но мне ты рассказал. И это значит, что ты доверяешь мне. Или что тебе больше некому доверять. — Он посмотрел на Люцериса долгим, изучающим взглядом. — Есть что-то ещё. Что-то, что ты не договариваешь. О чём ты умалчиваешь, когда говоришь об Эймонде.
Люцерис замер. Вот оно. Деймон снова подобрался к тому, что он прятал глубже всего. И на этот раз он не позволит уйти от ответа.
— Я не... — начал он, но Деймон поднял руку, заставляя его замолчать.
— Я не спрашиваю тебя, что ты чувствуешь к нему, — сказал он медленно, тщательно подбирая слова. — Это не моё дело. Я знаю, что наша кровь густа, и она тянется к своей крови так, как это не могут понять простые люди. Брат к сестре, дядя к племяннику, кузен к кузине — это всегда было в порядке вещей для Валирии. Это то, что делало нас сильными. И это то, что иногда делало нас безумными. Я не осуждаю тебя за то, что ты, возможно, чувствуешь. Но я должен знать, может ли это... чувство... помешать тебе сделать то, что должно быть сделано.
Люцерис опустил голову. Сердце колотилось где-то в горле. Он хотел возразить, хотел сказать, что Деймон ошибается, что он ничего не чувствует, что это всё сон, просто сон. Но слова застряли в горле. Потому что Деймон был прав. Проклятая драконья кровь была права. И сколько бы он ни пытался похоронить это, оно всё равно всплывало.
— Я его ненавижу. Ненавижу его больше, чем кого-либо. За то, что он сделал. За то, кем он стал. За то, что он убил бы меня, если бы мог. За то, что он убьёт всех, кого я люблю, если я его не остановлю.
Он поднял голову и встретился взглядом с Деймоном. В его глазах больше не было слёз. Там была только холодная, яростная решимость.
— Я убью его, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я убью его, даже если это будет последним, что я сделаю. Чувства не помешают.
Деймон долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Это то, что я надеялся услышать.
Он встал, разминая затёкшие ноги, и направился к двери. Но на полпути остановился и, не оборачиваясь, бросил:
— Твоя мать не должна знать о пророчестве. Никто не должен знать. Ты понял? Это останется между нами.
— Да, — ответил Люцерис.
Он замолчал, тяжело дыша. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль свечи.
А потом пришла боль.
Не его. Чужая. Но такая знакомая, такая родная, что Люцерис согнулся пополам, хватаясь за грудь.
— Джейс...
Имя вырвалось стоном — сдавленным, полным муки. Он пошатнулся, и Деймон инстинктивно подался вперёд, но не успел, Люцерис удержался сам.
— Что? — резко спросил Деймон. — Что с тобой?
— Джейс, — повторил Люцерис, и слёзы брызнули из его глаз. — Мой брат. Он... он чувствует. Он всегда чувствовал. Когда мне плохо — он знает. Он там, в Винтерфелле, и он... о боги, ему так больно...
— Я должен лететь, — Люцерис выпрямился, стирая слёзы с лица. Голос его дрожал, но в нём появилась сталь. — Я должен лететь в Винтерфелл. Сейчас же.
— Ты с ума сошёл, — Деймон шагнул к нему. — Шторм ещё не утих. Ты истощён. Ты...
— Плевать! — Люцерис вскинул голову, и в его фиалковых глазах вспыхнул огонь — тот самый, драконий, который Деймон так хорошо знал. — Плевать на шторм, плевать на усталость, плевать на всё! Мой брат сейчас корчится от боли, думая, что я мёртв. Каждая минута, которую он проводит в этом аду, — на моей совести. Я не могу ждать.
Он уже шагнул к двери, но Деймон преградил ему путь.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Ты никуда не летишь. По крайней мере, сейчас.
— Ты не можешь меня остановить.
— Могу. И остановлю, если придётся. Ты нужен здесь. Твоя мать только что перестала плакать. Джоффри только что поверил, что его брат жив. Если ты сейчас сядешь на дракона и разобьёшься в грозу — ты убьёшь их обоих. Ты понимаешь это?
— Ты боишься, — произнёс Люцерис тихо. — Не того, что я лгу. Не того, что я самозванец. Ты боишься, что я говорю правду. Боишься пророчества. Боишься, что драконы действительно умрут. Боишься, что всё, во что ты верил, рухнет.
Деймон молчал. Но что-то в его лице изменилось едва заметно, как трещина в броне.
— Я ничего не боюсь, — сказал он. Но голос его прозвучал глухо, неубедительно.
— Боишься, — повторил Люцерис. — И это нормально. Я тоже боюсь. Я боюсь того, чем стал. Боюсь того, что боги вложили в меня. Боюсь того, что война, которая грядёт, уничтожит всё, что я люблю. Но я не могу сидеть здесь и бояться. Я должен действовать. И первое, что я должен сделать, это увидеть брата. Сказать ему, что я жив.
Он выпрямился, расправив плечи. Лунный свет падал на его лицо, окрашивая серебром волосы, высвечивая фиалковые глаза, те самые, которых у него никогда не было, те самые, которые теперь сияли на его лице, как драгоценные камни.
И в этот миг Деймон замер.
Он смотрел на Люцериса и видел не мальчика. Видел её.
Рейниру.
Тот же упрямый изгиб губ. Та же гордая линия подбородка. Те же глаза, глаза древней Валирии, которые теперь, словно по волшебству появились на его лице.
— Ты похож на неё, — произнёс Деймон, и слова вырвались сами, помимо его воли, удивляя его самого. — Сейчас... ты так похож на свою мать.
Люцерис моргнул. Он ожидал гнева и даже обвинений во лжи, но не этого.
— Она стояла так же, — продолжил Деймон, и его голос стал тише, глубже, словно он говорил сам с собой. — Когда Визерис выбрал её наследницей. Когда весь двор был против неё. Когда её собственные советники советовали ей уступить. Её было, наверное, столько же лет сколько тебе сейчас.
— Я отпускаю тебя, — сказал Деймон, отступая от двери. — Лети. Найди брата. Скажи ему, что ты жив.
— Понял, — сказал он. — Спасибо.
Он подошёл к двери, но на пороге обернулся. Деймон стоял у окна, залитый лунным светом, и смотрел ему вслед.
— Деймон, — позвал Люцерис. — То, что я рассказал... об Эймонде...
— Я никому не скажу, — перебил его Деймон. — Это твоя ноша. Неси её сам.
Люцерис кивнул. Этого было достаточно.
Он вышел в коридор, и дверь закрылась за ним с глухим стуком.
Деймон ещё долго стоял у окна после того, как шаги Люцериса стихли в коридоре. Он смотрел на море, то самое море, которое, если верить словам пасынка, вернуло ему жизнь. Волны всё ещё были высоки, но ветер начинал стихать.
— Проклятая драконья кровь, — пробормотал он в пустоту. — Никогда не делает ничего наполовину.
***
Люцерис летел сквозь ночь, и мир вокруг него был чёрным и безжалостным. Ветер хлестал в лицо, пробираясь под мокрый плащ, заставляя дрожать всем телом. Но он не замечал холода. Не замечал усталости. Не замечал ничего, кроме пульсирующей, чужой боли где-то на краю сознания. Арракс рассекал ночное небо, и каждый взмах его крыльев отдавался в теле Люцериса глухим эхом. Дракон чувствовал его состояние — чувствовал страх, боль, отчаянную решимость, и летел быстрее, чем когда-либо прежде. Под ними проплывали тёмные очертания земель — леса, похожие на чёрное море, холмы, напоминавшие спины спящих чудовищ, редкие огни деревень, мерцавшие и гаснувшие вдали. Но всё это было размытым, неважным. Единственное, что имело значение, это точка на севере, где сейчас страдал его брат. Он не знал, сколько времени прошло. Время потеряло смысл остались только ритмичные взмахи крыльев, свист ветра в ушах и боль Джейса, бьющаяся где-то под сердцем. А потом начался шторм. Он пришёл с востока, от Узкого моря, которое всегда было неспокойным в это время года. Тучи сгустились мгновенно, заслонив звёзды, и мир погрузился в кромешную тьму. Дождь обрушился стеной, хлеставшим по лицу и по крыльям Арракса. Арракс низко тревожно зарычал. Люцерис чувствовал его напряжение, чувствовал, как могучие мышцы под чешуёй дрожат от усилий. Дракон боролся с ветром, но ветер был сильнее. Каждый взмах крыльев давался с трудом, каждый фут высоты с боем. Они начали терять высоту, и внизу, под брюхом дракона, Люцерис уже видел белые барашки волн. Он закрыл глаза, но не от страха, а от сосредоточенности. И потянулся внутрь себя. Туда, где в глубине, под сердцем, всё ещё звучало эхо голосов богов. Туда, где новая сила спала, свернувшись, как дракон в яйце. Он не знал, как её использовать. Не знал, есть ли она вообще или это была лишь иллюзия, порождённая умирающим разумом. Но он должен был попытаться. Слова пришли сами. Они поднимались из глубины его существа, как пузырьки воздуха поднимаются со дна моря, и срывались с губ, звеня в воздухе. — Māzigon naejot nyke, se embar. Ōdrikagon se hūra, se ōdrikagon se jelevre. Kesīr nyke sagon se aōhon. Он не знал, правильно ли произносит эти слова. Не знал, имеют ли они смысл. Но в тот момент, когда они сорвались с его губ, что-то изменилось. Воздух вокруг него задрожал. Не от ветра, а от силы, которая просыпалась в нём, разливалась по венам, как расплавленное золото. Дождь начал стихать. Сначала он просто стал тише, капли перестали хлестать с прежней яростью, ветер перестал выть. Потом тучи начали расходиться, медленно, неохотно, словно невидимая рука раздвигала их в стороны. И наконец, в разрыве между облаками, показалась луна — бледная, серебристая, заливающая мир призрачным светом. Море внизу успокоилось. Волны, которые только что вздымались на высоту башен, опали, превратившись в пологие, почти ласковые валы. Ветер стих до лёгкого бриза, который больше не швырял Арракса из стороны в сторону, а мягко подталкивал вперёд, словно помогая. Люцерис открыл глаза. Он всё ещё дрожал, но теперь не от холода, а от осознания того, что он только что сделал. Арракс издал низкий, вибрирующий звук — не тревожный, как прежде, а почти благоговейный. Дракон чувствовал то же, что и он. — У нас получилось, — прошептал Люцерис, и его голос сорвался от странного, почти эйфорического облегчения. — У нас получилось, Арракс. Люцерис выпрямился в седле и впервые за этот долгий, бесконечный день позволил себе вздохнуть полной грудью. Холодный, чистый воздух наполнил лёгкие, прогоняя остатки удушья, которое преследовало его с самого пробуждения. Он всё ещё чувствовал боль Джейса — тупую, ноющую, — но теперь она была не такой острой. Словно само море, успокоившись, успокоило и часть его тревоги. Они летели уже несколько часов. Арракс рассекал небо над бескрайними снежными просторами, и каждый взмах его крыльев отдавался в теле Люцериса глухой, ноющей болью. Холод пробрался под плащ, под рубаху, под кожу — казалось, он добрался до самых костей, до того места, где ещё недавно теплилась надежда. Пальцы, вцепившиеся в седло, онемели. Губы потрескались от ветра. Ресницы слиплись от инея. Но всё это было неважно. Важно было только одно: Джейс. Связь между ними, всегда бывшая сильной, теперь пульсировала с такой интенсивностью, что у Люцериса перехватывало дыхание. Он чувствовал брата каждой клеточкой своего существа — его боль, его страх, его отчаяние. И с каждым часом, с каждой пройденной лигой это чувство становилось всё слабее, всё приглушённее. Словно Джейс медленно угасал, как пламя свечи, у которой заканчивается воск. Только бы успеть. Только бы успеть. Пожалуйста, дайте мне успеть. На горизонте показался Винтерфелл — сначала смутной серой тенью, потом всё чётче, всё реальнее. Мощные стены, приземистые башни, дым над крышами. Люцерис направил Арракса вниз, и дракон, почувствовав его нетерпение, почти камнем рухнул к земле. В последний момент он расправил крылья, смягчая падение, и приземлился на заснеженный холм с такой силой, что вековые ели вокруг затрещали и повалились, поднимая тучи снежной пыли. Люцерис спрыгнул с седла прежде, чем Арракс окончательно остановился. Ноги подкосились, и он рухнул на колени в снег, обжёгся холодом, но тут же вскочил, даже не заметив боли. Он бежал к воротам, спотыкаясь, проваливаясь в сугробы, хватаясь за воздух замёрзшими пальцами. — Стоять! Назови себя! Стражники у ворот выставили алебарды. Их было пятеро — суровые, бородатые, в тяжёлых плащах из волчьего меха. Капитан, высокий мужчина со шрамом через всю щёку, смотрел на Люцериса с подозрением и страхом — ещё бы, незнакомец с серебристыми волосами и фиалковыми глазами, прилетевший на драконе. — Я принц Люцерис Веларион, — выдохнул он. — Мой брат здесь. Я должен его увидеть. Немедленно. Капитан нахмурился. Он переглянулся со своими людьми, и Люцерис увидел в их глазах растерянность. Очевидно, они слышали новости из Штормового Предела. Очевидно, они знали — или думали, что знают, — что Люцерис Веларион мёртв. — Принц Люцерис мёртв, — сказал капитан осторожно. — Так сообщили вороны. Мы не можем... — Вороны ошиблись! — голос Люцериса сорвался. Он сделал шаг вперёд, и стражники напряглись, сжимая алебарды. — Пропустите меня, или я... — Опустить оружие. Криган Старк, лорд Винтерфелла, стоял в воротах замка. Он был высок — выше, чем представлял себе Люцерис. Рука Кригана покоилась на рукояти меча не угрожающе, но решительно. Он не был вооружён для битвы — на нём не было доспехов, только простой кожаный дублет под плащом, но вся его поза, вся его аура дышала сдерживаемой мощью. — Ты утверждаешь, что ты Люцерис Веларион, — произнёс Криган. Голос его был спокоен, но в нём звучала сталь. — Но Люцерис Веларион мёртв. Вороны из Штормового Предела принесли эту весть. Его дракон был разорван Вхагар. Его тело унесло в море. Объясни мне, как ты стоишь здесь, у ворот моего замка, с серебряными волосами и фиалковыми глазами, которых не было у сына Рейниры? Люцерис встретил его взгляд. Он не отвёл глаз. Не опустил голову. Он слишком устал, чтобы бояться, и слишком отчаянно нуждался в том, чтобы попасть внутрь. — Я не знаю, что вам рассказали вороны, лорд Старк, — ответил он, и его голос, хоть и дрожащий от холода и усталости, звучал твёрдо. — Но я жив. Я прошёл через то, чего не должен был пережить, и я изменился. Я не могу объяснить этого сейчас. Но мой брат там, внутри, и он умирает от горя и чувства вины. Я чувствую это. Я чувствую его боль, его страх, его отчаяние. И если вы не пропустите меня к нему, он может не дожить до утра. Криган молчал. Его серые глаза изучали Люцериса долго, пристально, без тени эмоций. Он словно взвешивал каждое слово, каждый жест, каждую дрожь в голосе. Люцерис чувствовал, как этот взгляд проникает под кожу, добирается до самых костей, ищет ложь. Но он не отводил глаз. Ему нечего было скрывать. И вдруг за спиной Кригана раздался слабый, дрожащий, но до боли знакомый голос: — Люк?.. Люцерис замер. Из тени дверного проёма, цепляясь за каменный косяк, вышел Джейс. Он был закутан в чужой плащ — тот самый плащ из волчьего меха, который Люцерис уже видел на плечах Кригана, — и этот плащ был ему велик, свисал с худых плеч, волочился по земле. Лицо Джейса было бледным как мел, под глазами залегли тёмные круги, губы посинели. Волосы, обычно аккуратно убранные, были растрёпаны и влажны от растаявшего снега. Он дрожал — то ли от холода, то ли от потрясения, то ли от всего сразу. Их взгляды встретились. И мир вокруг перестал существовать. Люцерис смотрел на брата и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Весь страх, всё отчаяние, вся ярость последних часов — всё это разом нахлынуло на него, сжало горло, застлало глаза горячей влагой. Джейс был жив. Джейс был здесь. Джейс стоял перед ним измученный, сломленный, но живой. Джейс смотрел на Люцериса и не верил своим глазам. Перед ним стоял юноша с серебристо-золотыми волосами, которые развевались на ветру, как расплавленный металл. С фиалковыми глазами, глазами их матери, глазами Деймона, глазами древней Валирии. С лицом, которое было одновременно и знакомым, и чужим — черты Люка, но словно переплавленные заново, заострившиеся, ставшие тоньше и жёстче. Это был его брат. И это был не его брат. Джейс отпустил косяк. Сделалнетвёрдый шаткий шаг вперёд и споткнулся. Криган, стоявший между ним и Люцерисом, мгновенно протянул руку, подхватывая его за локоть. — Осторожно, принц, — произнёс Криган негромко, но в его голосе не было ни насмешки, ни снисхождения. Джейс даже не заметил его жеста. Он смотрел только на Люцериса. — Ты... — прошептал он. — Твои волосы. Твои глаза. Ты изменился. Ты совсем другой. Но это ты. — Его голос сорвался, и он прижал руку к груди — туда, где только что болело, где связь между ними истончилась до предела и едва не оборвалась. — Я знаю, что это ты. Он осёкся. Его лицо исказилось — Люцерис не сразу понял, что это: плач? крик? смех? Всё сразу. И он сорвался с места. Джейс бежал к нему, спотыкаясь о камни, проваливаясь в снег. Братья столкнулись посреди заснеженного двора. Джейс врезался в Люцериса всем телом, схватил за плечи, встряхнул с такой силой, что у того клацнули зубы. Его пальцы впились в мокрый плащ, в плечи, в волосы, он ощупывал брата так, словно хотел убедиться, что тот настоящий, что он не исчезнет, не растворится в воздухе, не окажется миражом, посланным жестокими богами, чтобы помучить его. — Ты жив, — выдохнул Джейс. — Ты жив. Ты жив. Ты жив. Он повторял это снова и снова, как молитву, как заклинание, и с каждым словом его голос становился всё более рваным, всё более сломанным. Слёзы текли по его щекам, и он даже не пытался их вытирать. Он прижался лбом ко лбу Люцериса и закрыл глаза, и его плечи задрожали. — Я думал, ты умер, — прошептал он. — Я думал, что не успел. Я думал... я столько всего думал. Я винил себя. Я думал... а потом я почувствовал боль. Такую сильную, что не мог дышать. И я знал. Я знал, что это ты. Знал, что с тобой что-то случилось. И я ничего не мог сделать. Я просто сидел здесь, у этого чёртова очага, и чувствовал, как ты умираешь. И я думал, что больше никогда тебя не увижу. — Ты не виноват, — прошептал Люцерис в ответ, обнимая брата так крепко, как только мог. — Слышишь? Ты ни в чём не виноват. Джейс отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Его карие глаза — красные, опухшие от слёз, — всматривались в Люцериса с жадностью, с голодом, с такой острой, пронзительной нежностью, что у Люцериса перехватило дыхание. — Ты вернулся, — повторил Джейс. И вдруг — слабая, дрожащая, но всё же улыбка тронула его губы. — Мой маленький брат. Мой глупый, безрассудный, храбрый маленький брат. — Я не маленький, — возразил Люцерис, и его собственные губы дрогнули в ответной улыбке. — Я выше тебя. — Нет, не выше. — Выше. Посмотри. — Ты стоишь на цыпочках. — Нет, не стою. — Стоишь. Я вижу. И тут они оба рассмеялись сквозь слёзы. Этот смех был хриплым и рваным и он больше походил на рыдание, но это был смех. Первый смех за долгие, бесконечные часы боли и страха. Криган, всё это время стоявший поодаль, сделал шаг вперёд. Его сапоги хрустнули по снегу, и братья, всё ещё обнимавшиеся, повернулись к нему. — Я не знаю, что случилось с тобой в Штормовом Пределе, принц Люцерис, — произнёс он. Его голос звучал ровно, но в нём больше не было стали. — Проходи. Вы оба замёрзли. Вам нужно в тепло. Люцерис встретился с ним взглядом. Серые глаза Кригана всё ещё были холодны, но теперь в них читалось что-то ещё возможно, уважение. Или любопытство. Или и то, и другое. — Благодарю вас, лорд Старк, — сказал он. — За то, что заботились о моём брате. И за то, что не убили меня на месте. Уголок губ Кригана дрогнул, не в улыбке, но в чём-то, отдалённо её напоминающем. — Я видел достаточно странных вещей на своём веку, чтобы не рубить с плеча, — ответил он. — К тому же твой брат много говорил о тебе. Я рад, что его вера была оправдана. Он повернулся и направился к дверям замка — широким, уверенным шагом человека, который каждое утро видит эти стены и не боится ни богов, ни людей, ни драконов. У дверей он остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Идите в Большой Зал. Там горит очаг. Я распоряжусь, чтобы принесли горячей еды и сухой одежды. — Он помолчал. — И ещё, принц Джейкерис. Отдай плащ брату. Он дрожит сильнее тебя. Джейс, всё ещё не отпускавший Люцериса, моргнул — и только сейчас, казалось, осознал, что всё ещё закутан в чужой мех. Он густо покраснел, и этот румянец был заметен даже в сером утреннем свете. — Да, конечно, я... — он начал торопливо стаскивать плащ с плеч, запутался в складках, и Криган, всё ещё стоявший в дверях, издал тихий звук — не то вздох, не то смешок. — Я пришлю ещё один, — сказал он. — Для твоего брата. Не нужно отдавать свой. И исчез в темноте дверного проёма. Джейс проводил его взглядом, всё ещё красный, всё ещё дрожащий, но теперь в его глазах, помимо слёз и радости, было что-то ещё что-то, что заставило его внутренне усмехнуться. — Ну и ну, — пробормотал он, беря брата под руку. — Похоже, ты не только плакал у очага. Кто этот человек, и почему на тебе его плащ? Джейс закашлялся и выразительно посмотрел на брата. — Это просто плащ, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но получалось плохо. Голос предательски дрожал. — Я замёрз. Он дал мне его. Ничего особенного. — Ничего особенного? — Люцерис приподнял бровь. Он прищурился, разглядывая брата с таким выражением, какое бывало у него в детстве, когда он заставал Джейса за чем-то постыдным , например, за поеданием сладостей перед ужином или за чтением любовных баллад, которые тот прятал под матрасом. — Ты сидишь в зале чужого замка, закутанный в плащ лорда Старка, как в одеяло. Ты выбегаешь ко мне с лицом человека, который только что пережил худшую ночь в своей жизни. И ты хочешь, чтобы я поверил, что это «просто плащ»? — Люк, — предупреждающе начал Джейс. — Что? Я просто интересуюсь! Он просто взял и подарил тебе плащ. Кстати, на Севере это может считаться предложением руки и сердца? — На Севере такого нет! — взвился Джейс, и его голос сорвался на возмущённый писк. — Это просто... это был жест вежливости! Я продрог до костей, он заметил и... и отдал мне свой плащ. Это ничего не значит! — Ах, он заметил, — протянул Люцерис, и его улыбка стала шире. — Значит, он смотрел на тебя достаточно внимательно, чтобы заметить, что ты дрожишь. Интересно, как долго он смотрел? И куда именно? — Я не собираюсь это обсуждать! — А я собираюсь. Я пролетел через половину Вестероса, чуть не разбился в шторме, успокоил море, которое едва не поглотило нас обоих, и нашёл своего брата в плаще другого мужчины. Я имею право знать подробности. Джейс застонал и закрыл лицо ладонями. Пальцы у него всё ещё дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от смущения, которое сейчас, кажется, было сильнее всего. — Это долгая история, — пробормотал он сквозь пальцы. — И ты будешь смеяться. — Обещаю не смеяться, — сказал Люцерис, но его глаза говорили об обратном. — Ну, по крайней мере, не слишком громко. Рассказывай. Когда ты успел? Мы расстались всего несколько дней назад. Ты улетел на Север, я — в Штормовой Предел. И вот я возвращаюсь из мёртвых, а ты уже... Он не договорил, выразительно оглядев плащ, в который кутался Джейс. — Ничего не «уже»! — взорвался Джейс, и его голос снова сорвался. Он нервным жестом отбросил волосы со лба. — Я просто... он просто... мы поговорили, и я уснул у очага, а когда проснулся, на мне был его плащ. Вот и всё. Конец истории. — Звучит как порядочный человек, — сказал он, наконец. — Этот твой лорд Старк. — Он не мой, — возразил Джейс, но в его голосе не звучала усталость и растерянность. — Конечно, не твой, — легко согласился Люцерис. — Так же, как этот плащ — не его. Он же сам сказал: «пришлю ещё один». Значит, этот он тебе отдал. Насовсем. Джейс поднял голову и посмотрел на Люцериса долгим, изучающим взглядом. Потом покачал головой и против воли улыбнулся. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. Но если ты скажешь хоть слово о плаще в его присутствии, я лично скормлю тебя твоему дракону. — Договорились.
