THE WAY TO YOU

🎧Keenan Tee-overthinking about you Каждый раз, когда они оставались наедине, эта нить натягивалась. Это могло быть в пустой аудитории после занятий, когда они задерживались, чтобы обсудить проект. Или в машине Эвана, когда он подвозил Хисына домой после вечеринки. Или даже просто в комнате Хисына, когда они играли в приставку, и друзья уже разошлись. ‎ ‎Момент наступал внезапно. Один из них ловил взгляд другого, и в этом взгляде читалось все. Неловкость, желание, страх. И тогда один из них делал первый шаг. ‎ ‎Первый раз это случилось в библиотеке. Они сидели за одним столом, готовясь к экзамену. Тишина была оглушительной. Хисын оторвал глаза от учебника и встретился взглядом с Эваном. Эван отложил ручку, его глаза были полны чего-то, что Хисын не мог понять, но что заставляло его сердце биться быстрее. ‎ ‎Эван медленно протянул руку и коснулся его щеки. Его пальцы были теплыми. Хисын замер. Эван наклонился, и их губы снова встретились. На этот раз поцелуй был глубже, дольше, чувственнее. В нем было столько невысказанных чувств, столько вопросов и ответов. ‎ ‎С тех пор это стало их маленьким секретом, их ритуалом. Каждый раз, когда они оставались наедине, их губы находили друг друга. Это были поцелуи, полные нежности, страсти, сомнений и надежды. Они были их способом выразить то, что они не могли сказать словами. ‎ ‎Они не говорили об этом. Не обсуждали, что это значит, к чему это ведет. Они ‎просто позволяли себе утонуть в этом запретном удовольствии, в этом вкусе друг друга, который становился все более и более привычным, но никогда не терял своей остроты. ‎ ‎Каждый поцелуй был новым открытием. Хисын узнавал новые грани Эвана – его мягкость, его напористость, его нежность. Он чувствовал, как Эван отвечает на его прикосновения, как его тело расслабляется в его объятиях. И каждый раз, когда их губы расставались, в воздухе оставалось невысказанное обещание, невысказанный вопрос: "Что дальше?" ‎ ‎Они оба знали, что это не может продолжаться вечно. Что рано или поздно им придется столкнуться с реальностью, с вопросами, которые они так старательно избегали. Но пока что они цеплялись за эти моменты, за эти украденные поцелуи, как за спасательный круг в бушующем море неопределенности. ‎ ‎Однажды, после очередного такого поцелуя, когда они сидели в машине Эвана, и ночь уже опустилась на город, Хисын осмелился задать вопрос. ‎ ‎"Хэви," – прошептал он, его голос был хриплым. "Что это значит?" ‎ ‎Эван отстранился, его глаза были темными в свете уличных фонарей. Он смотрел на Хисына, и в его взгляде читалась такая же растерянность, такая же неуверенность, как и в Хисыне. ‎ ‎"Я не знаю, Хисын-и," – ответил Эван, его голос был таким же тихим. "Я просто… не могу перестать думать об этом. О тебе.. ‎"Я тоже," – признался Хисын, его голос дрожал. "Я тоже не могу." ‎ ‎Эван снова наклонился, и на этот раз поцелуй был другим. В нем не было ни неловкости, ни сомнений. Только чистое, неприкрытое желание, которое они оба так долго подавляли. Это был поцелуй, который говорил о будущем, о возможностях, о том, что они, возможно, только что нашли что-то гораздо большее, чем просто игру в бутылочку. ‎ ‎Когда они отстранились, в воздухе витала новая тишина. Но на этот раз это была не тишина неловкости, а тишина понимания. Они смотрели друг на друга, и в их глазах читалось одно и то же – осознание того, что их мир только что изменился. И что они оба были готовы к этому изменению. ‎ ‎Бутылочка, которая когда-то была просто игрой, стала катализатором. Она открыла дверь в мир, о существовании которого они даже не подозревали. И теперь, когда эта дверь была открыта, они оба были готовы шагнуть в нее, держась за руки, навстречу неизвестности, но с уверенностью, что они не одни. Ведь вкус запрета оказался самым сладким из всех. Они часто спорили, ссорили, но их все равно также неистово тянуло к друг другу. ‎ ‎Воздух в тренировочном зале был наэлектризован, тяжелый и липкий от пота, невысказанных слов и подавленной ярости. Хисын и Эван стояли друг напротив друга, их груди тяжело вздымались, а глаза метали молнии. Несколько минут назад безобидная шутка Эвана, касающаяся новой хореографии, стала последней каплей для Хисына, чье терпение было на исходе. ‎ ‎"Ты всегда такой, Эван!" – голос Хисына был низким, почти рычащим, и в нем звенела боль, которую он так долго прятал. – "Всегда знаешь лучше, всегда прав, всегда… идеален!" ‎ ‎Эван сжал кулаки, его лицо побледнело. Он чувствовал, что это не просто спор о танце. Это было что-то гораздо глубже, что-то, что они оба тщательно избегали. "Что ты несешь, Хён? Я просто сказал, что этот шаг выглядит немного… неуклюже." ‎ ‎"Неуклюже?" Хисын горько усмехнулся. "Знаешь, что неуклюже, Хэви? То, как ты постоянно меняешь девушек! Как будто они для тебя просто… аксессуары! Одна за другой, и каждая следующая красивее предыдущей, чтобы ты мог похвастаться, какой ты востребованный!" ‎ ‎Слова Хисына ударили Эвана, как пощечина. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, а в груди разгорается пожар. "Что это вообще значит, Хён? Какое это имеет отношение к тренировке? Ты переходишь все границы!" ‎ ‎"Перехожу границы?" Хисын сделал шаг вперед, его глаза горели. "А ты не переходил границы, когда флиртовал с той стажеркой, зная, что она мне нравится? Или когда ты привел свою новую пассию на нашу общую встречу, и она весь вечер смотрела на меня, как на пустое место, потому что ты ей сказал, что я просто… твой грёбаный друг?" ‎ ‎Эван отшатнулся, его дыхание участилось. Он не ожидал такого удара. "Ты… ты следил за мной? Ты что, ревнуешь, Хён? Это просто смешно!" ‎ ‎"Смешно?" Хисын рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья, только отчаяние. "Знаешь, что смешно, Хэви? То, как я каждый раз надеялся, что ты наконец-то заметишь меня. Не как друга, не как коллегу, а как… как кого-то, кто для тебя важен. Но нет, ты всегда был слишком занят своими…приставаниями к девушкам!" ‎ ‎Он сделал еще один шаг, сокращая расстояние между ними. "Помнишь ту девушку, с которой ты встречался в старшей школе? Та, что с длинными черными волосами? Ты говорил, что она – твоя единственная. А потом появилась та, с рыжими кудрями, и ты клялся, что она – твоя судьба. И что? Через месяц ты уже держал за руку ту, что с татуировкой на запястье! И каждая из них, Эван, каждая из них смотрела на тебя так, как я хотел бы, чтобы ты посмотрел на меня хоть раз!" ‎ ‎Эван почувствовал, как его сердце сжимается от боли. Слова Хисына были острыми, как лезвия, и каждое из них вонзалось прямо в его душу. Он не мог отрицать, что в его словах была доля правды, но он никогда не думал, что это так сильно ранит Хисына. ‎ ‎"Ты… ты не понимаешь, Хён," – голос Эвана дрожал. – "Это не то, что ты думаешь. Я… я просто…" ‎ ‎"Что, Эван? Просто что?" Хисын перебил его, его голос был полон горечи. "Просто не мог определиться? Или просто не хотел видеть то, что было прямо перед твоим носом? Я был рядом, Эван! Всегда! Когда тебе было плохо, когда ты сомневался, когда ты был счастлив! Я был тем, кто всегда тебя поддерживал, кто..‎кто верил в тебя, когда ты сам в себя не верил! А ты? Ты просто проходил мимо, увлеченный очередной своей… игрушкой!" ‎ ‎Эван почувствовал, как его глаза застилает пелена. Он никогда не видел Хисына таким. Таким раненым, таким отчаянным. И осознание того, что он сам был причиной этой боли, пронзило его насквозь. ‎ ‎"И ты знаешь, что самое обидное, Хэви?" – Хисын сделал последний, решающий шаг, почти вплотную к нему. – "Что я все равно продолжал надеяться. Каждый раз, когда ты расставался с очередной девушкой, я думал: "Вот оно. Теперь он увидит меня. Теперь он поймет, что ему блять не все равно". Но ты просто находил новую дырку для ебли. И каждый раз, когда ты рассказывал мне о ней, о том, какая она замечательная, как она тебя понимает, как тебе хорошо с ней в постели, я чувствовал, как что-то внутри меня умирает. Медленно и мучительно." ‎ ‎Слезы навернулись на глаза Хисына, но он упрямо моргнул, не давая им пролиться. Его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным. "Я помню каждую из них, Эван. Каждую. Ту, что любила читать стихи, и ты вдруг начал цитировать ей Бродского, хотя до этого никогда не брал в руки книгу. Ту, что была художницей, и ты вдруг начал разбираться в импрессионизме. Ты менялся ради них, Эван. Ты становился тем, кем, как ты думал, они хотели тебя видеть. А для меня… для меня ты никогда не менялся. Я всегда был просто Хисыном. Твоим другом. Твоим хёном. Тем, кто всегда будет рядом, но никогда не будет… тем самым." ‎ ‎Эван стоял, как вкопанный, его лицо было искажено болью. Он чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части. Он никогда не задумывался о том, как его поступки влияют на Хисына. Он был так поглощен своими собственными поисками, своими собственными чувствами, что совершенно ослеп. ‎ ‎"Хён… я… я не знал," – прошептал Эван, его голос был едва слышен. – "Я клянусь, я не знал, что ты такое чувствуешь. Я… я просто… я был таким идиотом." "‎‎И я был идиотом, что так долго молчал. Что позволял тебе ранить меня снова и снова, надеясь на чудо, которое никогда не произойдет." ‎ ‎Он отвернулся, его плечи дрогнули. "Я блять устал, Эван. Устал от этой игры. Устал от того, что я всегда на втором плане. Устал от того, что ты никогда не видишь меня по-настоящему." ‎ ‎Тишина повисла в воздухе, тяжелая и давящая. Эван смотрел на спину Хисына, чувствуя, как его собственное сердце сжимается от невыносимой боли. Он хотел подойти, обнять его, сказать, что он ошибался, что он все понял, что он тоже… Но слова застряли в горле. ‎ ‎В этот момент они оба чувствовали себя опустошенными. Ярость ушла, оставив после себя лишь жгучую боль и осознание того, что невысказанные чувства, наконец-то вырвавшись наружу, оставили после себя глубокие, кровоточащие раны. И никто из них не знал, смогут ли они когда-нибудь затянуться.