THE WAY TO YOU

🎧Oceans-Michael Gerow Когда Эван наконец разомкнул веки, в его взгляде плескалась целая вселенная — чёрная, пустая, но с единственной горящей звездой по имени Хисын. Он провёл ладонью по щеке парня, задерживаясь на зажившем шраме, который сам же и оставил год назад — зазубренная линия, бегущая по подбородку, память о той ночи, когда они впервые поняли, что друг без друга — ничто. ‎ ‎«Знаешь, что самое страшное?» — голос Эвана сорвался на шепот, и Хисын почувствовал, как ледяные пальцы скользят под его футболку, очерчивая позвонки. ‎ ‎Хисын мотнул головой, впиваясь взглядом в эти губы, что минуту назад дарили ему адское блаженство. ‎ ‎«То, — продолжил Эван, прижимаясь лбом к его лбу, дыша в такт, словно они делились последним кислородом, — что я не чувствую ничего, кроме тебя. Весь мир стал серым, безвкусным, как пепел. Только твои руки, твой запах, твой смех — единственные краски в моей моей ничтожной жизни.» ‎ ‎Внизу, под ногами, дремал город. Миллионы огней, миллионы жизней — ничтожных, неважных. Хисын опустился на колени, прямо на грязный бетон, и потянул Эвана за собой. Тот подчинился мгновенно, оседая тяжёлой массой, обхватывая ногами талию Хисына, прижимаясь пахом к его бедрам, опускайсь на член, медленно двигаясь. ‎ ‎«Если я твой бог, — выдохнул Хисын, проводя рукой по его груди, где заживали свежие синяки, — то молись мне. Здесь. Сейчас. Пока весь мир смотрит на нас и не видит.» ‎ ‎Эван застонал, запрокидывая голову, и Хисын впился поцелуем в его кадык, чувствуя, как тот сглатывает, как вибрирует его голос. Он кусал, не сдерживаясь, оставляя багровые созвездия на коже, поднимаясь выше, к челюсти, к мочке уха, чтобы шепнуть: «Ты дрожишь. Ты боишься, что я исчезну?» ‎ ‎«Н-нет, — Эван вцепился в его плечи, до синяков, до крови, просачивающейся сквозь ткань. — Я боюсь, что ты останешься. И увидишь, какой я на самом деле пустой.» ‎ ‎Хисын замер. Посмотрел в эти глаза — бездонные, полные боли, которую не вылечить словами. И сделал единственное, что мог: разорвал на себе футболку, прижимаясь голой грудью к груди Эвана, позволяя их сердцам биться сквозь рёбра, как в одном теле. ‎ ‎«Тогда я наполню тебя собой, — прошептал он, чувствуя, как слёзы Эвана капают ему на плечо, горячие, солёные, настоящие. — Каждой клеткой, каждой мыслью, каждой каплей крови, что у меня осталась. Ты больше никогда не будешь пустым.» ‎ ‎Где-то вдалеке взорвалась трансформаторная будка, и небо озарилось синим электрическим светом. Но они не заметили. Они были слишком заняты — утолением голода друг друга, который разрывал изнутри. ‎Поцелуй Эвана был не нежностью, а клятвой — солёной, горькой, с привкусом соли и давно забытой крови. Хисын открылся ему, как вскрывают вены: жадно, без сожалений, позволяя тьме Эвана влиться в его собственную, смешивая их в один горячий, пульсирующий поток. ‎ ‎«Ты пахнешь дымом», — выдохнул Хисын, разрывая поцелуй, но не отпуская лица Эвана, вглядываясь в бездну его зрачков, где плясали отражения далеких пожаров. ‎ ‎«Это потому, что я уже догораю, — ответил Эван, и его голос был тихим, как треск углей. — Каждый раз, когда ты смотришь на меня, я вспыхиваю сильнее.» ‎ ‎Они лежали на краю крыши, и ветер был жесток по сравнению с их чувствами, словно пытался утащить их вниз, в объятия равнодушного города. Хисын чувствовал, как дрожит Эван — мелко, едва заметно, но эта дрожь передавалась ему, заставляя мышцы сводить судорогой предвкушения. ‎ ‎«Покажи мне, где твой страх, — прошептал Хисын, проводя большим пальцем по скуле Эвана, чувствуя, как тот затаил дыхание. — Я вырву его с корнем и сожгу.» ‎ ‎Эван закрыл глаза, и в этом жесте было столько доверия, что у Хисына перехватило горло. Сильный, сломленный, великолепный в своём безумии — он отдавался полностью, без остатка, и это пьянило сильнее любого наркотика. ‎ ‎«Мой страх — это остаться одному, — выдохнул Эван, и слова падали в темноту, как камни в воду. — В мире, который мы сожжём, не должно быть никого, кроме нас.» ‎ ‎Хисын притянул его ближе, до хруста позвонков, утыкаясь носом в тёплую шею, вдыхая запах пота и адреналина. Сердце Эвана билось где-то под его ладонью — неровно, торопливо, отсчитывая секунды до конца. ‎ ‎«Тогда не отпускай меня, — хрипло сказал Хисын, кусая нежную кожу, оставляя след, который завтра станет багровым клеймом. — Никогда.» ‎ ‎Эван выгнулся, запрокидывая голову, подставляя горло под новые укусы — жертвенный алтарь для нового бога. Внизу завыли сирены, вспыхнули фары машин, но для них двоих этот мир уже перестал существовать. ‎ ‎Они лежали на бетонном полу, устеленным старыми куртками, сплетённые в один узел из плоти и одержимости, и где-то вдали, за горизонтом, уже разгоралось пламя, которое должно было стереть всё, что они ненавидели. Но в этот момент — в этом поцелуе, в этой крови на губах, в этом бешеном ритме двух сердец — они уже были бессмертны.