THE WAY TO YOU

🎧Chris Gray-BRING ME BACK TO LIFE Эван почувствовал, как пальцы Хисына скользят по его затылку — нежно, почти молитвенно, будто он касался чего-то священного, что сам же и осквернил. От этого контраста у Эвана перехватило дыхание. Он подался вперёд, вжимаясь коленями в холодный бетон, и провёл носом по скуле Хисына, вдыхая запах пота, крови и чего-то горького, похожего на серу. ‎— Ты дрожишь, — прошептал Эван, чувствуя, как под его пальцами бьётся пульс на виске Хисына — быстрый, неровный, словно сердце птицы, попавшей в клетку. ‎ ‎— Потому что ты здесь, — выдохнул Хисын, и его руки сползли с волос Эвана на плечи, сжимая их с такой отчаянной силой, будто он боялся, что тот растворится в воздухе. — Я думал, что потерял тебя навсегда. Что, когда я отпущу, ты исчезнешь, и я останусь один в этой клетке, которую сам себе построил. ‎ ‎Эван резко отстранился, встречаясь с ним взглядом. В глазах Хисына плескалась такая бездна боли и голода, что у Эвана заложило уши от нахлынувшего чувства. Он медленно поднял руку и провёл большим пальцем по губе Хисына, размазывая капельку крови, которую тот прокусил в приступе отчаяния. ‎— Ты думал, что сможешь отпустить меня после того, что сделал? — голос Эвана сел до хриплого шёпота. — Ты впустил в меня тьму, Хисын. Ты сломал что-то внутри меня, и теперь я не смогу быть целым без того, кто разбил меня на куски. Это не любовь. Это зависимость. Это болезнь. ‎ ‎— Тогда дай мне заразиться тобой до конца, — Хисын рванул его вверх, заставляя встать на ноги, и прижался губами к шее Эвана, там, где бешено пульсировала жилка. — Пусть мы сгниём вместе, Эван. Я не хочу рая без тебя. Я выберу ад, если ты будешь моим проклятием. ‎ ‎Эван застонал — глухо, рвано, вцепившись в разорванную рубашку Хисына на спине и сминая тонкую ткань. Внутри всё переворачивалось от смеси отвращения и жгучей, нестерпимой нежности. Он толкнул Хисына обратно на стул, и тот рухнул, запрокинув голову, открывая бледное горло в жесте абсолютной покорности. Лампочка над ними замигала, погружая подвал в полутьму. ‎ ‎— Ты хочешь быть моим? — спросил Эван, нависая над ним, чувствуя, как его собственная кровь стучит в висках в такт этим безумным словам. — Тогда с этого момента ты не делаешь ничего без моего слова. Ты — мой пленник, Хисын. Мой самый сладкий, самый страшный грех. ‎ ‎Хисын улыбнулся — криво, ссадиной на губе — и развёл руки в стороны, подставляя грудь, всё ещё хранящую тепло их схватки. ‎ ‎— Забери меня, — прошептал он. — Запри в себе так крепко, чтобы я забыл, что такое дышать без твоего разрешения. ‎ ‎Эван наклонился, касаясь губами его губ — не поцелуй, а дыхание, обещание боли, смешанной с благодатью. И когда тени окончательно сомкнулись вокруг них, поглощая последний свет, он знал: они оба уже переступили черту, за которой нет возврата. Только пустота. Только двое. Только эта рваная, пульсирующая вечность, которую они называли любовью. ‎Они оторвались друг от друга, когда воздух кончился окончательно, когда лёгкие зажгло огнём, а в глазах поплыли тени. Хисын дышал тяжело, рвано, будто только что вынырнул из ледяной воды, и всё равно не мог надышаться ‎«Зачем ты это делаешь?» — голос сел, превратился в хриплый шёпот, почти неразличимый в гуле ламп дневного света. ‎ ‎Эван провёл большим пальцем по его скуле, стирая дорожку, которую Хисын даже не заметил. Влажную, солёную, предательскую. ‎ ‎«Делаю — что?» ‎ ‎«Ломаешь меня. Снова. Каждый грёбаный раз.» ‎ ‎Улыбка вышла кривой — не той, ослепительной, а другой, усталой, почти печальной. Эван опустил глаза, и Хисын впервые заметил, какие длинные у него ресницы — тень ложилась на щёки, делая лицо почти детским, беззащитным. ‎ ‎«Ты уже сломан, — тихо сказал Эван. — Я просто собираю осколки. По одному. На память.» ‎ ‎Слова ударили под дых — точнее любого ножа, любого выстрела. Хисын замер, чувствуя, как всё внутри обрывается, падает куда-то в бездну, где нет дна, нет света, ничего, кроме этой бесконечной, тягучей пустоты. ‎ ‎«Тогда собери меня правильно, — выдохнул он, сжимая футболку Эвана, притягивая ближе, к себе, в себя, до хруста костей. — Сделай таким, чтобы я мог смотреть на тебя и не хотеть сжечь этот грёбаный мир дотла.» ‎ ‎Эван молчал долго. Так долго, что Хисын почти услышал, как осыпается штукатурка за стеной, как капает вода из проржавевшей трубы где-то наверху. ‎ ‎«А если я хочу, чтобы ты его сжёг?» — вопрос прозвучал тихо, но в этой тишине он громыхнул, как взрыв. ‎ ‎Хисын смотрел в его глаза — чёрные, бездонные, полные того безумия, что навсегда связало их вместе. И улыбнулся в ответ — впервые за долгое время по-настоящему, чувствуя, как трескается корка льда на сердце. Он прижимал Эвана к стене, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс — неровный, бешеный, живой. «Ты вернулся ко мне», — шептал он, и в голосе звенело что-то сломанное, как стекло под каблуком. Эван не отводил взгляда — в его глазах плескалась та же бездна, что и у Хисына, только зеркальная, перевёрнутая. ‎ ‎«Я не могу дышать без твоей ненависти», — выдохнул Эван, и эти слова упали между ними раскалёнными углями. Хисын засмеялся — сухо, страшно. «Ты думаешь, это ненависть? Глупый мальчик. Это голод. Ты выгрыз дыру в моей груди и поселился там». ‎ ‎Пальцы Эвана скользнули по щеке Хисына, оставляя кровавые следы от содранных запястий. «Тогда накорми меня своей любовью до отвала». Они упали на холодный бетон, сплетаясь телами, и каждое касание было войной — нежной жестокостью, лаской с привкусом меди. ‎ ‎Хисын целовал его шею, оставляя синяки — метки собственника, карту владений. «Ты мой, — шептал он между поцелуями. — Всегда был. Даже когда целовал её. Даже когда смотрел сквозь меня. Каждая клетка твоего тела пропитана мной». Эван выгибался под ним, издавая звуки, похожие на всхлипы и смех одновременно. ‎ ‎«Тогда докажи, — хрипел Эван, впиваясь ногтями в спину Хисына. — Разорви меня на части. Собери заново. Сделай таким, чтобы я не мог смотреть в зеркало, не видя тебя за спиной». ‎Когда губы Хисына накрыли его рот, Эван почувствовал, как реальность треснула по швам — мир за пределами их тел превратился в статику, в белый шум, в ничто. Он вцепился в волосы любимого, притягивая ближе, жёстче, отчаяннее, словно пытаясь вплавить его в свои лёгкие, в кровоток, в самое нутро. ‎ ‎Хисын зарычал — низко, гортанно, зверино — и толкнул Эвана на холодный бетон крыши, накрывая своим телом, стирая границы между «ты» и «я». Его ладони скользнули под джинсы парня, сжимая ягодицы с такой силой, что пальцы оставили синяки — карту боли, которую Эван принимал глубоко внутрь как наркотик. ‎ ‎«Скажи это, — потребовал Хисын, прижимаясь губами к его ключице, почти разрывая кожу зубами, — скажи, что я тебе нужен. Не как спасение. Как разрушение.» ‎ ‎Эван выгнулся дугой, впиваясь ногтями в спину Хисына, оставляя кровавые борозды на бледной коже. Каждое движение, каждый всхлип, каждый сглатываемый стон — они больше не говорили; они кричали телами, выплескивая ту боль, что копилась годами. ‎ ‎«Ты — мой конец, — выдохнул Эван, чувствуя, как сознание плывёт, как реальность становится вязкой, как патока. — Без тебя — я лишь оболочка. Тень на стене. Ты зажёг меня, чтобы сжечь дотла.» ‎ ‎Хисын остановился. Замер, всматриваясь в лицо под собой — в эти глаза, полные слёз, что отказывались падать, в губы, искусанные до крови, в дрожь, что пробирала до костей. И сделал то, чего не делал никогда — уткнулся лицом в шею Эвана и разрыдался. Беззвучно. Судорожно. Разбивая себя изнутри. ‎ ‎«Я не умею любить иначе, — признался он, голос срывался, ломался, как стержень под тяжестью. — Я знаю только боль, только огонь. Но если ты готов гореть со мной — я буду твоим адом. Твоим раем.Твоим сердцем. Твоим всем.» ‎ ‎Эван обхватил его лицо ладонями, стирая солёные дорожки, и улыбнулся — впервые за эту вечность — той улыбкой, что была страшнее любой боли. «Тогда сожги меня, — прошептал он, приподнимая бёдра, вжимаясь в твёрдую плоть Хисына, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения. — Оставь от меня только пепел. И развей его там, где никто не найдёт.» ‎ ‎Город внизу взорвался сигналами машин, чьими-то криками, музыкой из открытых окон — но для них этот шум стал колыбельной. Хисын вошёл в него резко, без подготовки, и Эван вскрикнул — не от боли, а от осознания, что этот момент стал их единственной истиной. Каждый толчок, каждый стон, каждая капля пота — они создавали новый язык, понятный только им двоим. ‎ ‎Кровь смешалась с потом, слюна со слезами, и когда Эван кончил, выгибаясь под Хисыном, выкрикивая его имя так, словно это было последнее слово во вселенной, Хисын последовал за ним — разбиваясь о берег экстаза, оставляя частицу себя глубоко внутри партнёра. ‎ ‎Они лежали в темноте, сплетённые, покрытые синяками и укусами, смотря, как на горизонте разгорается рассвет — бледный, равнодушный. Эван провёл пальцем по груди Хисына, очерчивая контур сердца, и тихо произнёс: «Иногда мне кажется, что мы существуем только в моменты между ударами пульса. В паузах между вдохами. В той секунде, когда мир замирает, а мы — всё ещё горим.» ‎ ‎Хисын прижал его крепче, вжимаясь губами в макушку, и прошептал в волосы: «Тогда пусть мы сгорим вместе. И пусть мир оставит нас в покое.» ‎ ‎И Хисын снова подчинялся своему голоду. Он брал Эвана с отчаянием утопающего, с яростью пса, который нашёл хозяина и готов загрызть любого, кто подойдёт ближе. Эван принимал — жадно, голодно, впитывая каждую секунду этой адской близости. Когда всё закончилось, они лежали на холодном полу, прикованные друг к другу не цепями, а чем-то более страшным — их выбором. ‎ ‎«Мы сгорим вместе, — прошептал Эван, уткнувшись лицом в грудь Хисына. — Или воскреснем. Третьего не дано». Хисын гладил его по волосам, слушая, как бьётся сердце — его сердце, его пульс, его жизнь, украденная и переплавленная в нечто новое.