50 оттенков Ландо Норриса

      Оскар сделал еще один глоток кофе, не чувствуя вкуса вовсе, просто чтобы занять руку, и перестать пялиться во все глаза на Ландо, только что зашедшего в двери.       Это было странно. Нет, даже не так. Скорее — сюрреалистично, как впервые увидеть картину Дали, где детали вроде знакомы, но их сочетание отказывается подчиняться законам здравого смысла.       Ландо стоял в дверном проеме, разговаривая с Уиллом, наверное так же пиар-менеджером в этом мире. Все тот же рост, те же черты лица, тот же разворот плеч, но что-то в нем было иначе, инороднее. Оскар пытался понять, что именно. Желательно не выглядя при этом, как одержимый или пациент дурдома с маниакальным психозом. Он был близок к этому.       Может, манера держаться другая? Этот Ландо двигался мягче, с какой-то выработанной грацией, изящностью. Той, которой априори не может быть у пилота. формулы-1.       Слова Тома все еще крутились в голове, вызывая то ли смех, то ли отголоски настигавшей истерики. Знакомься. Словно они не провели бок о бок два сезона в Макларен, словно Ландо не сидел у него в комнате отдыха жалкие два дня назад, которые уже казались были вечность назад. Словно он не держал его за руку вчера, или когда это было, пока оба были заняты отслеживанием изменений телеметрии на мониторах, следя за тем, как разбившийся болид Карлоса эвакуировали маршалы.       Как можно вновь притворяться незнакомцем человеку, о котором знаешь больше, чем хотелось бы? Стакан с кофе грел ладонь, надетый на него костюм пережимал запястья манжетами, пока голова пухла от мыслей, а пряди волос тянула плойка. Жизнь, судьба, или что-либо еще, явно несправедлива к нему.       Ландо заинтересованно посмотрел на него, и Оскар вежливо кивнул, стараясь, чтобы его лицо выражало ровно то, что полагается выражать лицу человека, впервые встречающего коллегу по съемке. Ничего такого, что выдало бы бурю внутри, которая поднялась в груди и теперь кружила там обломками мыслей и чувств. Ландо сдержанно, почти застенчиво улыбнулся в ответ, быстро отводя вгляд. Сегодняшний день будет явно сложнее вчерашнего.       — Ландо, сначала сделаем твои снимки для лукбука, — сказала незнакомая женщина, которая явно заправляла процессом. — Потом — Оскар, после — сделаем совместные.       Кивнув на услышанное, Ландо вышел из гримерной, отделяющей съемочную зону от подготовительной. А Оскар остался сидеть в кресле, чувствуя, как женские руки с профессиональной безжалостностью приводят его в надлежащий вид, и пытался собрать мысли в хоть какое-то подобие порядка.       Он любил аналитику, мониторинг, статистику, и вообще любую прочую работу с данными. Картина, складывающаяся из исходника сейчас — вовсе не радовала.       Он проснулся в Мельбурне, в своей квартире, и в то же время не в своей, потому что из нее исчезли все следы его гоночной карьеры. Ландо здесь являлся моделью, судя по всему. И этот Ландо определенно не знает Оскара, достаточно было взглянуть на его лицо, на ту вежливую, чуть отстраненную улыбку, которой встречают незнакомцев.       Они не знакомы. В этой версии реальности они не знакомы. Это било сильнее всего, сбивало весь его аналитический настрой. Сложно заниматься мониторингом данных, о природе происхождения которых, — не знаешь ни черта.       Оскар смотрел на свое отражение в зеркале, без единой неровности на коже, с почти идеальной укладкой вечно непослушных волос. Он думал о том, насколько это дико. Не прическа и лицо, а Ландо, которого он знает лучше, чем кого бы то ни было в паддоке, в мире гонок.       Человек, чьи привычки он изучил досконально, как тот трет переносицу, когда нервничает, как прикусывает губу, когда сосредоточен, как смеется, запрокидывая голову, и как кадык при этом натягивает тонкую кожу на шее. Ландо, который был его напарником, его соперником, его другом. Другом? Слово казалось недостаточным, не описывающим всю обширность чувства, но другого Оскар пока не решался произнести.       И теперь Ландо стоит в пятнадцати метрах от него, позирует перед камерой и понятия не имеет, что где-то, в другой вселенной, в другой ветке реальности, они делили пополам не только командный мостик и брифинги, но и что-то более хрупкое, чему Оскар до сих пор не мог подобрать названия. Или просто боялся признать до конца, хотя все было настолько очевидно.       Как ему теперь себя вести? Как смотреть на Ландо, на этого Ландо, незнакомого и чужого, и не выдать себя? Как относиться к одному из самых дорогих людей как к незнакомцу?       — Готово, — сказала одна из стилисток, отступая на шаг и оценивая свою работу.       Оскар поднялся с кресла, сдавленно поблагодарив. Ноги несли его к съемочной зоне, откуда доносились щелчки затвора и приглушенные голоса. Он остановился у края циклорамы, не заходя в кадр, и просто стал наблюдать.       Ландо снимался на белом фоне, в спортивный костюм Puma, естественно, и свет, выставленный фотографом, мягко обрисовывал его силуэт. Он двигался в объективе не так, как помнил Оскар, не так, как привычный Ландо, тот всегда был немного дерганым, резким, как будто ему не хватало терпения на плавные позы.       Этот Ландо, наоборот, перетекал из одной позы в другую плавно, с какой-то ленивой, выверенной до мелочей грацией. Никакой суеты, лишней жестикуляции, игры на камеру или намека на неловкость. Так естественно и просто, как существует в кадре человек, для которого фотосессии — профессия, а не вынужденная необходимость спонсорского контракта.       Оскар прищурился, вглядываясь в детали, пытаясь сформулировать для себя то, что видел. Ландо из его мира был ярким, шумным, жил на высоких оборотах, и камера всегда ловила это. Всегда были горящие глаза, энергия, бьющая через край, резкость, которая только дополняла сущность. В этот раз было по-другому.       Это был не гонщик, которого затащили на съемку под предлогом контрактных обязательств. Не спортсмен, который неловко позирует, мечтая поскорее вернуться в боксы для очередного разговора о настройках болида.       А профессионал, который чувствует свет кожей и знает, какой угол наклона головы лучше всего ловит тень на скулах. Это читалось в том, как Ландо держал плечи, как поворачивал кисти рук, как медленно, почти сонно моргал между кадрами, сохраняя лицо расслабленным, отстраненным.       Фотограф что-то говорил ему, тихо, с какой-то профессиональной интимностью, и Ландо реагировал мгновенно, без лишних вопросов. Чуть выше подбородок, левая рука расслаблена, взгляд в точку на противоположной стене. Он выполнял указания с точностью хорошо настроенной системы, но без излишней механической жесткости, с той завораживающей плавностью. Оскар вдруг осознал, что не может отвести взгляд.       Это было чарующе, может даже притягательно. Как смотреть на пламя или на текущую воду, на то, отчего отвести взгляд чисто физически невозможно. Его движения повторялись, но в каждом повторе есть что-то новое.       Ландо поворачивал голову, и свет перетекал по его скулам. Ландо опускал глаза, и тени от ресниц ложились на щеки тонким узором. Ландо улыбался по команде, той самой, тихой, сдержанной улыбкой, несвойственной ему, и в груди у Оскара что-то болезненно сжималось. Он скучал по Ландо, по своему Ландо. Это было ясно, как день.       По тому Ландо, что смеялся громко, запрокидывая голову, что не умел позировать и на всех совместных съемках для Макларен дурачился, отвлекал фотографа и в итоге выдавал единственный удачный кадр на полтора десятка бракованных.       По той его версии, что хлопала его по плечу в боксах, обнимала после финиша, клала руку на запястье, когда думала, что никто не видит. Которая не была моделью, не была инженером, не был никем, кроме самого себя, — и этого было достаточно, более чем достаточно, чтобы Оскар... Он осекся.       — Оскар, — голос Тома вырвал его из размышлений.       Он моргнул, пытаясь сосредоточится, и шагнул вперед. Съемка для Оскара началась с чувства глубокой, всепроникающей неловкости. Он стоял на белом фоне, чувствуя, как софиты нагревают кожу, и пытался понять, как переквалифицироваться из гонщика в модель за несколько секунд.       Фотограф давал указания, и Оскар выполнял их с хирургической точностью, и явной напряженностью. Повернись, посмотри влево, руки в карманы, нет, не так глубоко, просто обозначь, плечи расслабь. Это было мучительно.       Был ли смысл строить из себя какую-нибудь Снежану Онопко или Кейт Мосс, если ты даже не Кендалл Дженнер из 2010? Вот и Оскар просто пытался не выглядеть как статуя или гипертрофированный арт-объект.       Не потому, что он не умел позировать, за годы в Формуле-1 он прошел через десятки спонсорских съемок, и некоторые позы уже впечатались в мышечную память. Но там, на тех фото, он всегда был гонщиком. Он надевал огнеупорный комбинезон или командную футболку, и камера фиксировала не просто его лицо или одежду, она фиксировала его статус, его профессию, его место в мире.       Оскар Пиастри, пилот Макларен — это было напечатано под каждым фото на сайтах или в журналах, и все знали, кто он. Это был нерушимый статус, который осыпался осколками уже второй день подряд. Он мог быть скованным, неуклюжим, да хоть деревянным, и камера прощала ему все, потому что он был не моделью, он был гонщиком, и это меняло угол восприятия.       Однако здесь он был просто собой, без славы и ярлыков, бегущих впереди него. Он был просто Оскар в спортивном костюме, который должен вести себя так, будто спонтанно решил стать фотомоделью и у него это отлично получается.       И от осознания того, что он понятия не имеет, кто он такой в этом мире, не гонщик, не инженер, а кто-то еще, пока неясно кто, внутри поднималась волна паники, которую приходилось давить усилием воли. Он всегда любил стабильность, ясность, уверенность в завтрашнем дне. Теперь эти тезисы стали антонимом к его жизни.       — Хорошо, теперь сними куртку — сказала фотограф после очередной серии щелчков и третьей смены одежды.       Он снял ветровку из мягкой ткани, не зная, куда ее деть. Может, обвязать вокруг пояса? Свободно повесить или завязать в легкий узел на плечи? Просто сжать в руке? Вообще убрать из кадра? Он терялся в этом.       — Повесь ее на плечо, нам нужна небрежность, — фотограф подсказывала, уловив нотки заблуждения на чужом лице.       Он справлялся сносно, немного нервно, каплю дергано, но справлялся. Конечно, не как Ландо, заинтересованный взгляд которого он ловил на протяжении последних полутора часов. Постепенно, кадр за кадром, напряжение начало отпускать, ослабевать, позволять раскрепоститься хоть на дюйм.       Когда продюсер объявил перерыв на обед, Оскар выдохнул с облегчением, которое даже не пытался скрыть. Он взял свою картонную коробку с едой, предложенной Томом, что-то веганское, безвкусное на вид, но, вероятно, полезное и низкокалорийное, и отошел в дальний угол студии, подальше от людей. Есть не хотелось, хотелось просто посидеть в тишине, глядя в одну точку, и ни с кем не разговаривать.       Но взгляд против воли возвращался к Ландо. Тот сидел в противоположном конце студии, на составленных стульях, окруженный ассистентами, стилистами, кем-то еще, Оскар не различал лиц.       Он смеялся над чьей-то шуткой, и смех этот, даже на расстоянии, даже сквозь гул голосов, был точно таким же, как в том мире, заливистым, с характерной хрипотцой на верхних нотах. Он откидывал голову назад точь-в-точь как его Ландо. Он жестикулировал, чуть сдержаннее, чем привычный Ландо, но все равно живо, все равно узнаваемо. И Оскару было больно от того, насколько знакомым и одновременно чужим он выглядел. Ему казалось, что он натурально сходит с ума. Может, так оно и было?       Он вновь поймал себя на мысли о том, что скучает. И на этот раз было сложно понять, по чему именно. По дому, по спокойствию, по уверенности в завтрашнем дне, по гонкам, по запаху разогретой резины и реву мотора на стартовой прямой. По Ландо, тому, настоящему, который не знает всех инженерных понятий, который не двигается так отстраненно-изящно.       Оскар слишком сильно сжал упаковку в руках, так что картон прогнулся под пальцами, и в этот момент рядом материализовался Том.       — Приятного аппетита, — сказал он, опускаясь на соседний стул. Его собственная коробка с едой была уже наполовину пуста. — Чего не ешь?       — Не голоден, — пробурчал Оскар, топя в себе зерно раздражимости.       Секунды молчания тянулись, разбавляемые только шуршанием пластиковой вилки Тома о картон, пока он жевал и смотрел на Оскара с легким прищуром. А тот вновь невольно связал этот взгляд с тем, с которым Том обычно глядел на провальную телеметрию. Совпадения в подобных мелочах замутняли сознание.       — Что с тобой сегодня?       Оскар наклонил голову, борясь с чувством дежавю от вопроса. Внутри что-то щелкнуло, надломилось с тихим хрустом, он устал гадать. Устал предполагать, что Том имеет в виду, что имеют в виду все остальные, устал ходить кругами вокруг собственного непонимания. Если уж этот день просто еще один день в череде миров, где все не так, то хотя бы здесь можно перестать претворяться, что все в порядке.       — Что именно ты имеешь в виду? — спросил он ровно. — Скажи прямо.       Слегка нахмурившись, Том вздохнул, откладывая вилку. Он сцепил пальцы в замок и посмотрел на Оскара уже без профессионального прищура, скорее устало, по-человечески. Как он смотрел после неудачной квалификации, в той, привычной реальности.       — Ты сегодня... плох, — сказал он наконец, подбирая слово. — Слишком зажат, слишком напряжен. Я знаю, ты не любишь групповые съемки, но обычно ты хотя бы делаешь вид, что тебе нормально. Это из-за Ландо?       — При чем здесь Ландо? — за весь их небольшой диалог, Оскар впервые посмотрел на Тома напрямую.       — Я думал, может что-то случилось, о чем я не знаю. Вы же раньше не работали вместе, верно? — Том внимательно следил за его реакцией.       Оскар сомкнул губы в тонкую линию, сдерживая нецензурную брань. Вот оно, подтверждение прозвучало прямо сейчас. Они не работали вместе, они даже не знакомы. Все, что Оскар знает о Ландо Норрисе, все, до последней мелочи, до родинки на шее, до манеры прикусывать губу, когда он сосредоточен, здесь не имеет значения. Этого никогда не было.       — Все в порядке. Я просто не выспался, — сказал он вслух, когда молчание стало неприлично долгим.       Том медленно кивнул, цепляя вилкой еще пару кусочков. По нему было заметно, что он не слишком поверил в эту неубедительную отмазку. Впрочем, он был достаточно профессионален, чтобы не давить.       — Ладно. Но тебе все равно нужно собраться, после обеда у вас совместная часть.       Он легко хлопнул Оскара по плечу, почти по-дружески, и оставил его в желанном одиночестве. Оскар проводил его взглядом и снова уставился в свою коробку. Есть расхотелось окончательно.       Сидеть на месте, под прицелом двух десятков случайных взглядов было невыносимо. Студия была большой, с запутанной системой коридоров, и Оскар пару раз свернул не туда в поисках кулера или кофемашины, прежде чем нашел нужный закуток, небольшая комнатка в боковом ответвлении, где стоял кулер, кофемашина и электрический чайник, несколько стульев и автомат с закусками.       Рядом со всем этим стоял Ландо, пропажу которого из общей зоны Оскар заметил еще минуты четыре назад. Он наливал воду в бумажный стаканчик, медленно, почти медитативно наблюдая за тем, как струйка падает с бульканьем. Завидев Оскара, он поднял голову и улыбнулся. И эта улыбка ударила его под дых.       Потому что она была привычной, такой родной, чуть кривоватой, правый уголок губ поднимался выше левого, и от этого она казалась слегка мальчишеской. У Оскара в груди что-то дернулось, тот самый рефлекторный импульс, не поддающийся контролю, и он окончательно понял, что его тело реагирует на Ландо из любого мира, из любой вселенной, из любой ветки реальности. Ноги понесли вперед против воли.       — Привет. Не ожидал, что мы будем партнерами на этой съемке, — Ландо протянул ему руку для формального рукопожатия.       Оскар принял рукопожатие, сжимая чуть сильнее, чем нужно. Ладонь Ландо была сухой, теплой, с чуть шершавыми подушечками пальцев и слишком мягкой кожей. Это было так знакомо на ощупь, хоть в этом мире они касались впервые.       Он разжал пальцы, понимая, что номинальный жест длится дольше, чем нужно. В голове Оскар пытался найти хоть один достойный ответ, чтобы не показаться совсем идиотом. Однако вышло что-то совсем невразумительное.       — Да?       Ландо кивнул, отворачиваясь к столику с различными чайными коробками. Он повертел одну из них в руках, продолжая говорить. Оскар знал, что именно он ищет, привычки Ландо были выгравированы на подкорке.       — Мой менеджер говорил, что ты будешь в Англии на этих выходных и они срочно ищут замену. Так что увидеть тебя здесь было... приятным сюрпризом, наверное? — он усмехнулся, но вышло чуть смущено, будто бы Ландо сам не был до конца уверен, уместно ли это говорить.       Слова прокручивались снова и снова, а голове вихрем пронеслись варианты. Они все же знакомы? Или не знакомы? И кто он такой в этом мире, что у него есть пиар-агент и международные съемки?       На глаза попалась коробка с эрл греем, которая лежала чуть дальше остальных. Оскар был уверен, что ее и искал Ландо.       — Планы немного изменились, — сказал он, пытаясь не звучать слишком натянуто. Рука сама потянулась к коробке, передавая ее прямо в руки, под удивленный взгляд Ландо. — Держи.       Взгляд Ландо из удивленного стал каким-то странным, с легким прищуром, когда он увидел, что именно ему всучили.       — Откуда ты знаешь? — логичный вопрос застал Оскара врасплох.       Правильный вопрос, совершенно уместный в текущих декорациях. Откуда он знает, какой чай предпочитает незнакомый ему коллега? Как объяснить, что в другой реальности, они не просто делят одно рабочее пространство?       Оскар выдохнул слегка рвано, понимая, что нельзя так глупо выдавать себя. Но мышечная память делала все за него, стремилась к Ландо быстрее, чем его мозг обрабатывал нейронные связи. — Просто угадал, — это прозвучало скорее вопросом, чем утверждением. — Мы не виделись раньше?       Что ж, Оскар решил пытать удачу, зная, что она в дефиците в последние дни, но сегодня ему явно повезло. Глаза Ландо загорелись непривычным профессиональным огнем.       — Да-да. Я был на показе Miu Miu, который ты открывал, — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на уважение. — Мы там пересеклись буквально на минуту, но толком не поговорили. Я потом жалел, ты показался мне интересным. — он осекся и вдруг покраснел, едва заметно, но Оскар, привыкший считывать малейшие изменения в его лице, уловил перемену сразу.       — О, точно, — Оскар деланно закивал, делая вид, что вспоминает мифический показ. — Я рад встрече.       Он не врал, вовсе нет. Он действительно был рад видеть Ландо, любого Ландо, этого, другого, какого угодно, потому что в его присутствии мир обретал хотя бы какую-то точку опоры.       Пусть этот Ландо был другим, более нежным, что ли, более восприимчивым, чем его оригинальная версия. И от этого открытия в груди у Оскара снова заныло, тихо, уже привычно за два дня потрясений и стресса. Еще одно различие, еще одна трещина между мирами.       — Это... хорошо, — сказал Ландо, подбирая слово, и борясь с неловкостью. — Я сегодня болтаю за двоих, кажется. Ты не очень-то разговорчив.       Он коротко рассмеялся, пытаясь сгладить смущение в голосе. И Оскар, слыша его, почувствовал, как внутри что-то на миг отпускает, расслабляется. Вмиг показалось, что он снова дома.       Оригинальная версия предпочтительнее, но этот Ладно тоже не плох, подумал он про себя, и в мысли этой не было ни горечи, ни осуждения. Просто один из открытий последних дней. Как если бы ему предложили копию любимой книги на другом языке, содержание то же, обложка один в один, но читать приходилось иначе.       — Я не слишком хорош в этом, — сказал он вслух, подразумевая новые-старые знакомства. — Так что можешь говорить за двоих, я не против.       Ландо снова усмехнулся, теперь уже с явным облегчением, и они вместе направились обратно в студию, где их ждала совместная часть съемки. Оскар слушал какой-то поток речи про рекламные кампейны, с вкраплениями корпоративного жаргона, смысл которого ускользал от него.       Он шел чуть позади, изредка вставляя реплики, глядя на затылок Ландо, на то, как вьются волосы над воротником очередного костюма, на то, как падает свет из окна, и думал о том, как странно устроена реальность, или судьба, или кто-то еще, кто отвечает за эти бесконечные переходы между мирами.       В каждой вселенной, в каждой версии бытия они с Ландо оказываются связаны. Не всегда как напарники. Не всегда как друзья или даже знакомые. Но все равно невидимая тонкая нить существовала, натягиваясь каждый раз, стоит одному из них сделать шаг в сторону. Иначе он не мог объяснить подобных совпадений.       Совместная часть съемки началась через полчаса. Через полчаса неловких разговоров с Ландо о мире моды, к которому Оскар не имеет никакого отношения. Но не в этой реальности. Оказывается, он даже открывал показы, ездил на недели моды и был востребован в этой сфере. Что ж, это явно одно из бесчисленных открытий этого дня.       Оскар вновь стоял на белом фоне циклорамы и чувствовал себя чуть менее зажато, в очередном костюме Puma, который на вешалке выглядел многообещающе, а на теле ощущался все равно чужим. Ландо расслаблено стоял рядом, почти ленивый в своей естественности, и Оскар кожей чувствовал расстояние между ними, какие-то жалкие двадцать сантиметров, не больше.       Ракурсы сменялись под руководством продюсера и двух фотографов. Внимание казалось Оскару привычным, хоть и он все еще не мог полностью влиться в процесс.       Очередная смена позы, Оскар почувствовал прикосновение, сперва лопатки коснулись лопаток, потом Ландо чуть сместился, подстраиваясь под его рост, и теперь они стояли, как два старых приятеля, коими они никогда не были в этом мире, но ощущалось все странно правильно. Через ткань спортивной куртки Оскар ощущал едва уловимое тепло чужого тела.       — Оскар, — голос фотографа прозвучал резко, — расслабь плечи. Ты не на эшафоте.       Ландо за его спиной сдавлено выдохнул, не насмешливо, а скорее ободряюще, как смеются над общей неловкостью, в попытке разрядить обстановку. И от этого звука, от этой лёгкой вибрации, которую Оскар почувствовал спиной, ему вдруг стало чуть легче. Всего на пару мгновений, но напряжение, сжимавшее плечи последние полчаса, немного отпустило.       Щелчки затвора фотоаппаратов не прерывались еще битый час, ракурсы света софитов постоянно менялись, ловя заветные блики. Тепло кожи Ландо было везде, на спине, на плечах и руках, сидело где-то под ребрами, подпитываемое касаниями извне.       Он скосил глаза на Ландо во время очередной партии кадров, и заметил то, чего не ожидал. Ландо был безупречно профессионален, лицо спокойно, взгляд направлен точно в объектив. Но на скулах у него, едва заметно, почти скрыто слоем грима, проступал румянец. Это было неожиданно.       Это очередное открытие заставило разум Оскара отойти от съемок, вновь пускаясь в пространственные размышления. Оказывается, он не был один в этой неловкости. Ландо, даже в этом странном мире, тоже чувствовал что-то, пусть и не такое острое, не такое выворачивающее душу наизнанку, но все же оно было. И от этого Оскару стало легче, и одновременно сложнее. Между ними есть нечто, что не укладывается в пространственные рамки, что переходит из реальности в реальность.       Последняя смена одежды и еще серия ресурсов тянулась сликшом медленно, мучительно, если быть честным. Наконец фотограф закрыл объектив камеры и продюсер объявил о окончании.       Оскар сделал шаг, выходя из кадра, оборачиваясь на Ландо чисто из старой привычки. Их взгляды встретились всего на секунду, на долю секунды, и в чужих глазах действительно было что-то. Не профессиональная пустота, не заученное выражение или простое уважение. Что-то живое, теплое, может быть любопытство, может быть, что-то у чего есть перспектива перерасти в нечто большее. Оскар не успел разобрать.       Том окликнул его, и он рвано выдохнул. Оказывается, он задерживал дыхание последние несколько секунд, рефлекс, въевшийся ещё со времен первых квалификационных кругов. Только там задержка дыхания помогала сосредоточиться, а здесь просто выдавала его с головой.

***

      После окончания съемки, когда гримеры уже снимали с него остатки тонального крема, а стилисты упаковывали реквизит, к Оскару вновь Том, уже собиравшийся уходить.       — Завтра в одиннадцать, — сказал он, сверившись с экраном телефона. — Съемка для обложки. Журнал... — название Оскар даже не стал запоминать, не веря в то, что на эту самую съемку он попадет. — Адрес скину сообщением, не опаздывай.       Оскар кивнул, не вникая. Единственное, что он заметил краем глаза, Ландо, стоявший в нескольких метрах, на этих словах чуть приподнял брови. Едва заметно, на какую-то миллисекунду но Оскар, привыкший считывать каждый его жест, заметил. Значит, завтрашняя съемка — действительно что-то важное. Жаль, что не для него.       Выходя из дверей студии в вечерний Мельбурн, он вздохнул с облегчением. Воздух был свежим и влажным, пахло эвкалиптом и нагретым асфальтом, запахи дома, которые обычно успокаивали, но сейчас только напоминали о том, как далеко он от всего привычного.       Он думал над тем, стоит ли заказывать такси, или же лучше пройтись пешком по родному городу. Оскар не хотел думать ни о Ландо, ни о завтрашнем дне, ни о том, что будет, если он застрянет в этой реальности навсегда. Не хотел думать о том, кто он теперь, не гонщик, не инженер, а модель, которая позирует для обложек глянцевых журналов и носит спортивные костюмы, не имея к спорту никакого отношения? Это было смешно, это было абсурдно, это было...       — Ты пешком?       Голос раздался так близко, что Оскар вздрогнул и обернулся. Ландо стоял в дверях студии, уже переодетый в свою одежду, с рюкзаком на плече, который Оскар помнил еще из привычной реальности. Ландо смотрел на него с той же сдержанной, чуть застенчивой улыбкой, которая теперь казалась Оскару почти родной.       — Пока не знаю. Может на такси, — просто пожал плечами он.       — Я на машине. Давай подвезу.       Оскар хотел отказаться. Вежливо, разумеется, но слова застряли в горле, вставая комом. Потому что он устал, устал от этого дня, от этой реальности, от бесконечных ментальных качелей, которые швыряли его от надежды к отчаянию и обратно. И он не хотел отказываться, не хотел уходить от Ландо, этого, другого, — любого.       — Было бы круто.       Машина Ландо оказалась скромной BMW тeмно-синего цвета, почти черного, если не приглядываться. Не спорткар, не кричащий суперкар, а тихим, удобным автомобилем премиум-класса, в котором пахло кофе и чем-то цитрусовым.       Тем же гелем для душа, который Оскар помнил по вчерашнему, или позавчерашнему?, дню в Сильверстоуне. Запах был одним из неизменных якорей, запах был пунктом в длинном списке вещей, которые оставались нерушимыми во всех реальностях. Ландо всегда пах одинаково.       Они выехали на ровную линию шоссе. За окнами проплывали пальмы и неоновые вывески, город зажигал вечерние огни, и в салоне негромко играла музыка, какая-то старая песня, которую Оскар смутно помнил из детства.       — Ты местный? — спросил он, когда увидел, что Ландо забивает его адрес в строку навигатора. Вопрос был безопасным, нейтральным, не выдавал излишнее знание чужой биографии.       — Неа, я из Бристоля. Но тут у меня кинопроект на ближайшие пару месяцев, так что почти местный, — он ответил, не отводя взгляд от дороги.       — Так ты актер?       — Очень стремлюсь к этому и беру все проекты, — Ландо усмехнулся, и усмешка эта была такой обезоруживающе искренней, что Оскар невольно улыбнулся в ответ.       — Что на этот раз? — Оскар не знал, зачем он спрашивает все это. Просто казалось, что говорить с Ландо вошло в привычку, а о чем — в сущности не важно.       — Не могу рассказать детали, извини. Контракт и все такое.       Оскар просто кивнув, принимая это как данность. Он заметил, что Ландо изредка кидает взгляды на него, и Оскар смотрел в ответ. Он всегда смотрел.       — А ты разве не снимаешься? — Ландо задал встречный вопрос.       Он искренне не знал, что ответить. Снимался ли он в кино в этой реальности? Кто ж знает.       — Ничего серьезного, наверное, — Оскар ненавидел себя за то, что звучал так неуверенно.       — Ты такой скрытный, — усмешка растянулась на лице Ландо.       — Часть имиджа.       Молчание, воцарившиеся на пару минут, было уже не неловким, а почти уютным, таким, в котором можно просто быть рядом, не заполняя каждую секунду словами. Оскар следил за убегающей под колеса дорогой, за бликами фонарей, за тем, как свет скользит по лицу Ландо, выхватывая из полумрака то скулы, то линию подбородка, то ресницы, и думал о том, как странно устроен мир.       Любой мир — этот, тот, все остальные, каждый из тех в которых он был, и, вероятно, будет. В каждом из них он находит Ландо, в каждом из них Ландо находит его. Как будто они настроены на одну волну, как будто их связывает какая-то нерушимая нить. Может, так оно и было, Оскар готов был поверить в это.       Рядом с Ландо всегда было по-домашнему тепло, даже когда дом был за тридевять земель, даже когда реальность трещала по швам. И сейчас, в полумраке автомобиля, под тихую музыку, Оскар чувствовал то же самое спокойствие и странную, ничем не заслуженную уверенность, что все будет хорошо. Может, не сегодня и не завтра. Но будет.       Наверное, именно это и есть любовь. Эта мысль не ошеломила Оскара настолько, насколько он думал. Это был просто одно из тех тихих пониманий истины. Он любил, в каждой вселенной, в каждом из странных миров. Осталось понять, что делать с этим.       — Слушай, — вдруг сказал Ландо, и голос его прозвучал чуть выше, чем обычно. — А ты сам местный?       Этот вопрос поставил Оскара в ступор. Вернее, конечно он местный, он родился в Мельбурне, вырос в этих дворах и в стереотипных драках с кенгуру. Но есть один нюанс. Это было в той реальности, где отец готовил его к гоночной карьере с малых лет, где он сам знал, что будет завтра. Для этого мира он абсолютно чужой, инородный объект.       — Да, типа того, — Оскар готов дать себе подзатыльник за то, что вылетело из его рта.       — Типо того? — удивленно повторил Ландо, вынуждая дать подробности, которых и в помине не было.       — Родился тут, потом переехал, — он выдал откровенную ложь, но иного выбора не было.       — Может, тогда встретимся как-нибудь, вне работы? Я буду тут еще несколько недель.       Оскар повернул голову на Ландо, тот смотрел на дорогу, но пальцы его, сжимавшие руль, чуть побелели на костяшках, верный признак того, что он волнуется. И от этого в груди у Оскара разлилось обволакивающее чувство, тепло, что жило с обратной стороны ребер, засвербило.       Он знал, что скорее всего, Ландо из этого мира развеется в хаосе завтрашнего утра в новой реальности. Но он просто не мог отказать, это было выше его сил.       — Давай. Я найду тебя в инстаграме.       В инстаграме, в том самом инстаграме, где в привычном мире под каждой фотографией Ландо, будь то дурацкое селфи, кадр с трассы, снимки с вечеринок в Монако, стоял лайк Оскара.       А здесь нет. Здесь у Ландо, наверное, тоже есть инстаграм, и в нем фотографии с показов Miu Miu, кадры со съемок, может быть, что-то личное, что-то домашнее. Но Оскара в этом инстаграме нет, нет ни одного лайка, ни одного комментария, ни одного следа. Они не знакомы, они только познакомились.       — О, договорились, — Ландо довольно улыбнулся, выкручивая руль в очередной поворот.       И все же Ландо хочет встретиться снова, узнать получше. И Оскар хочет, он всегда хочет, что уж скрывать. И это уже что-то да значит.       Машина затормозила у его дома. Оскар отстегнул ремень, взял рюкзак и на секунду замешкался, держась за ручку двери, не в силах отпустить.       — Спасибо. За все, — в этой фразе явно было больше, чем просто благодарность за поездку.       — Не за что. Увидимся?       — Увидимся, — он всегда знал, что найдет его в любом мире, в любых обстоятельствах. Это была аксиома его бытия.       Оскар стоял на тротуаре, глядя вслед удаляющимся фарам машины. Ночной воздух был теплым и вязким, пахло выпечкой из соседней пекарни и морем где-то вдалеке. В груди было странное, незнакомое чувство. Он пытался понять, что именно. Не тревога, не тоска, не грусть, не липкий страх перед неизвестностью. Что-то другое. Что-то похожее на надежду? Нет, не совсем.       На желание остаться.       Он моментально одернул себя, не позволяя сомнению захватить его разум. Что за глупость? Остаться в этой реальности, где он не гонщик? Где нет скорости, нет адреналина, нет того единственного, ради чего он жил последние десять лет?       Но голос внутри, почти неслышный, но настойчивый, продолжал шептать свое. В этом мире нет гонок, нет драйва, нет рева моторов, нет запаха машинного масла, въедающегося в одежду.       Но в этом мире есть Ландо, такой притягательно теплый и почти такой же родной, который забавно смущается, розовеет кончиками ушей, улыбается и зовет на встречи. В этом мире нет этики, нет неписаных правил, нет внегласного табу на отношения с напарником, с соперником. В этом мире они не гонщики одной команды, они просто два незнакомца из одной сферы, которые встретились на съемке и почему-то понравились друг другу. В этой реальности у них есть осязаемый шанс.       В этом мире Оскар может позволить себе то, чего не мог позволить в своем. Быть рядом с Ландо, не украдкой, не с оглядкой на прессу и командный мостик. Быть с Ландо открыто, без страха разрушить карьеру, репутацию, хрупкий баланс внутри команды, или вовсе быть отвергнутым.       И это, впервые за два дня, за две реальности, за бесконечную череду миров, в которых все шло не так, не казалось таким уж страшным. Это казалось желанным и неправильным.       Вечерний воздух остывал медленно, неохотно, как будто сам город не хотел отпускать уходящий день. Оскар был с ним солидарен. Он поправил лямку рюкзака на плече и повернулся к двери своего дома.       Квартира встретила его тишиной, раньше столь любимой, теперь она была чужой. Оскар скинул кроссовки, бросил рюкзак на стул и прошел в гостиную. Взгляд по привычке метнулся к пустой стене, туда, где раньше висели фотографии. Вгляд то и дело скользил по пустоте пространства. Наверное, тот же рефлекс, что и у языка, после удаления зуба.       Он отвернулся, не в силах смотреть на то, как исчезло все то, что было так важно. Прошел на кухню, открыл холодильник и тут же закрыл. Есть не хотелось. Ничего не хотелось.       Вечер тянулся медленно, стрелки часов ползли с черепашьей скоростью. Оскар пытался читать, но строки плыли перед глазами. Пытался включить телевизор, там показывали какой-то старый фильм, но лица актеров расплывались перед глазами, а реплики пролетали мимо сознания, не оставляя следа.       Он слонялся по квартире, трогал вещи, которые были его, и не его одновременно, и каждая такая вещь ощущалась в руке странно. Ни одна не рассказывала историю, которую он помнил. Ни одна не подтверждала, что он — это он.       В спальне он вновь открыл шкаф, просто чтобы убедиться еще раз. Чтобы окончательно понять, что он не обезумел. Футболки висели ровным блеклым рядом, ни единого оранжевого пятна. Ни единой нити, которая связывала бы его с прошлой жизнью. Он закрыл дверцы и прислонился лбом к прохладному дереву. Тоска, долго сдерживаемая внутри, накатила внезапно и тяжело, вязко затапливая голову.       И вдруг в сознании всплыло воспоминание двухдневной давности. Всего два дня назад, а ощущались как вечность. Комната отдыха в моторхоуме Макларен, запах чая, Ландо на диване, гонщик Ландо, действующий чемпион мира, закинувший ноги на подлокотник и размахивающий руками. Рассуждающий о работе гоночного инженера.       Я бы с ума сошел на второй минуте. У меня вообще получается только выжимать педаль газа. И то не всегда.       И Оскар тогда рассмеялся, качая головой, не придавая значения вскользь брошенным словам. На следующий день он проснулся гоночным инженером. И Ландо тоже, вернее он проснулся в той реальности, где всегда им был.       Было ли это совпадением? Оскар замер посреди гостиной, глядя в одну точку на опустевшей стене. Мозг, привыкший анализировать данные, мгновенно выстроил логическую цепочку, которую он отказывался замечать раньше.       Вчера Ландо-инженер сказал ему в такси слова, что зыбко всплывали в памяти. Ты почти модель. И сегодня он проснулся моделью. С календарем проектов в телефоне, с командой пиарщиков. С Томом, который напоминал о завтрашней съемке для обложки журнала, название которого Оскар даже не запомнил.       Он задумчиво потер переносицу, пытаясь сложить кусочки пазла. Он не мог винить Ландо, просто не мог. Ландо не знал, что делает, а делал ли вообще, ни в одной из этих реальностей, ни в одном из этих миров. Это значило вообще что-то? Или нет? Или это игра уставшего больного сознания, которое видит связи там, где их нет?       Но был ещё один вопрос, более важный. Оскар перебрал в памяти сегодняшний день, всю съемку, все разговоры, каждое слово, которым они обменялись с Ландо. Тот назвал его интересным, пригласил встретиться вне работы, смущался, розовел кончиками ушей, улыбался своей сдержанной, непривычно тихой улыбкой.       Но он ни разу не сравнил Оскара с кем-то другим. Не сказал ничего похожего на вчерашнее или позавчерашнее. Не бросил ни одной небрежной фразы, которая могла бы стать семенем для новой реальности.       Значило ли это, что завтра он проснётся в привычном мире? Или он застрял здесь навсегда в мире, где Оскар Пиастри участвует не в параде пилотов, а в показах мод, не в квалификациях, а в съемках новых кампейнов?       Ответа не было, как и всегда, мерзкая правда жизни. Но был способ проверить. Впервые он почувствовал какой-то азарт. В голове формировалось хоть какое-то понимание, и он искренне надеялся, что оно не было ложным.       Часы отбили десять вечера, когда он забрался под свое одеяло, прихваченное еще из родительского дома. Раньше в это время он только начинал вечер, разбор телеметрии, созвон с инженерами, может быть, фильм перед сном. Потолок над ним был все тем же, белым, ровным, с едва заметной трещиной в углу, которую он помнил с первого дня в этой квартире. Хоть что-то не менялось. Второе пятое июля подряд для Оскара закончилось.

***

      Пробуждение было резким, совершенно не похожим на привычные. Оскар распахнул глаза и тут же зажмурился от яркого дневного света, пробивающегося сквозь окна. Вокруг стоял шум, не отдаленный, а какой-то особенный, слишком близкий.       Звук десятков голосов, отдаленный гул генераторов, чьи-то шаги, торопливые и множественные, словно за стеной двигалась целая толпа. Он резко сел на узком диванчике, застеленном грубоватым серым покрывалом, и огляделся. Это был не его дом, даже близко не его.       Комнатка была крошечной, двое людей бы разошлись с трудностью. Окно сбоку, забранное жалюзи, пропускало полуденный свет. Напротив него была дверь, обитая чем-то, похожим на кожзаменитель. У стены, складной столик с кружкой и какими-то вещами. Пол дрожал под ногами, и Оскар не сразу понял почему, а потом осознал, он не в здании, не в доме, не в квартире. Стены были слишком тонкими, слишком легкими, а шум слишком близким. Это был трейлер, наверное.       — Опять какая-то херь — прошептал он и потянулся к телефону, лежащему на полу у диванчика.       Экран включился слишком ярко, выжигая глаза. Четырнадцать двенадцать, проснулся днем впервые за все реальности, которые ему довелось посетить. И дата — вновь пятое июля. Пятое июля, третье по счету. Похоже, он в и впрямь в какой-то сюреалистичной временной петле.       Он не успел додумать эту мысль, прерванный резким шумом. В дверь нервно забарабанили, заставляя его вздрогнуть.       — Оскар! — голос, доносящийся снаружи, был странно знакомым.       — Оскар, ты там живой? Режиссер ждет на площадке, у нас смена через пятнадцать минут, а ты даже не в костюме!       Он замер, голос звучал как у Зака Брауна. Почти идентично, тот же тембр, та же манера растягивать гласные, та же строгая интонация, узнаваемая даже сейчас. Но Зак не должен был находиться здесь, где бы ни было это «здесь». Он должен был сидеть в своем офисе в Уокинге, или в паддоке Сильверстоуна, или где угодно еще, но не за дверью трейлера на съемочной площадке. А это была именно съемочная площадка. Оскар уже не сомневался в этом, почти.       — Я... да, — выдавил Оскар, и собственный голос показался ему чужим, хриплым со сна, дезориентированным. — Сейчас буду.       — Давай быстрее! — гаркнул голос снаружи, и шаги затихли, удаляясь.       Оскар опустил ноги на пол, который мелко завибрировал, где-то поблизости заработал генератор. Он обхватил голову руками и несколько секунд просто сидел так, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли в кучу, в подобие порядка.       Кто же он теперь?       Оскар поднялся, ноги всё ещё были ватными, подошел к двери и распахнул ее. В лицо ударил солнечный свет, ослепительный и жаркий, а вместе с ним и шум, который он слышал сквозь сон.       Перед ним раскинулась настоящая съемочная площадка, с осветительными вышками, с рельсами для камер, с десятками, если не сотней, снующих людей. Вдалеке, за обилием проводов и штативов, виднелись декорации, а за ними трасса, до боли знакомая.       Нет, не может быть.       Оскар прищурился, вглядываясь в очертания конструкции. Взгляд приковал другой объект, стоящий на небольшом отдалении, огороженный от людей. Это был болид. Гоночный болид, установленный на гидравлической платформе, точная копия болида Формулы-1, только без привычной командной ливреи, просто белый. Вокруг него суетились люди с камерами, и кто-то, кажется, оператор-постановщик, отдавал распоряжения через мегафон.       Оскар стоял в дверях трейлера, и кусочки мозаики медленно, один за другим, вставали на свои места. Он снимается в кино, он, кажется, актер. В этой реальности Оскар Пиастри — гребаный актер.       Он сделал шаг назад, обратно в мнимый островок безопасности трейлера, прислонился к двери спиной и закрыл глаза. Пятое июля, третье по счету. В первой реальности — гоночный инженер, во второй — модель, теперь — актер на съемочной площадке. Каждое утро новая роль, как бы смешно ни звучало, учитывая обстоятельства. Каждое утро новый мир.       И где-то там, за этими дверьми, его ждет режиссер. А костюм его — скорее всего, гоночный комбинезон. Он актер фильма о формуле-1, а съемка на трассе Сильверстоуна.       Какая ирония.