Игроки против правил

❗от лица Со Ей-Джин ❗ Вечер опустился на Сеул мягко, почти незаметно. Дождь, моросивший весь день, наконец прекратился, и в просветах между тучами робко проглядывали первые звёзды — бледные, едва заметные в свете уличных фонарей. В маленькой квартирке на окраине города было тихо — только холодильник гудел в углу, да старые часы на стене отсчитывали секунды своим монотонным тиканьем. Тик. Так. Тик. Так. Этот звук стал для меня почти родным — он напоминал, что время идёт, что жизнь продолжается, что ещё один день подходит к концу. Я стояла у плиты и смотрела, как омлет медленно схватывается на сковороде. Яйца — два, последние, — я взбила вилкой в старой миске с отбитым краем. Помидор, чуть помятый, купленный три дня назад по скидке, но ещё вполне съедобный, нарезала тонкими дольками. Немного соли. Щепотку сушёных трав — остатки пакетика, который я купила ещё месяц назад в том магазинчике у рынка. Всё вместе это создавало аромат, который наполнял крошечную кухню и напоминал мне о доме — о том доме, где До-хён по вечерам тайком пробирался на кухню и готовил нам обоим перекус, пока родители не видели. Он всегда добавлял в омлет что-то особенное — кусочек сыра или ветчины, если удавалось стащить из отцовских запасов. Мои ингредиенты были куда скромнее, но запах всё равно возвращал меня в те времена. Я тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Не сейчас. Не нужно. Я перевернула омлет, и он зашипел на сковороде, распространяя по кухне ещё более густой, аппетитный запах. Рядом на плите тихо булькал чайник — вода уже почти закипела. За окном, в узком проулке между домами, зажёгся одинокий фонарь, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтое пятно света. — Мяу. Я опустила взгляд. Доккаэби сидел на полу, обвив хвостом лапки, и смотрел на меня с тем же выражением крайнего неодобрения, что и каждое утро. Его миска была полна — я насыпала корм сразу после возвращения из магазина, — но он явно считал, что омлет пахнет гораздо интереснее. Его чёрные уши подрагивали, улавливая каждый шорох, а белые «носочки» на лапах выделялись на фоне тёмного пола. — Даже не думай, — сказала я, помешивая омлет. — Это моё. У тебя свой ужин. Премиум-пауч с лососем, между прочим, который ты не оценил. — Мяу, — повторил он, на этот раз требовательнее и громче. — Нет. Омлет — людям. Корм — котам. Так устроен мир. Смирись. Он не согласился, но спорить не стал. Вместо этого запрыгнул на подоконник и начал демонстративно вылизывать лапу, всем видом показывая, что он оскорблён в лучших чувствах. Я усмехнулась и переложила омлет на тарелку. Чайник закипел, и я налила чашку горячего чая — пакетированного, дешёвого, но в этот вечер он казался особенно приятным. Я села за свой крошечный стол, подвинув ноутбук. На экране светилась страница с учебными материалами — я пыталась заниматься, но мысли всё время ускользали куда-то в сторону. К рейду завтра. К Чжинхо. К предстоящим заданиям Проклятья. К тому, что нужно снова вставать в пять утра, бежать пять километров, отрабатывать сто ударов, сражаться с монстрами в серой пустыне. И так до бесконечности. Когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь я освобожусь. Когда-нибудь... Я не стала додумывать эту мысль. Вместо этого отрезала кусочек омлета и отправила в рот. Он был неплох. Даже хорош. Помидор добавил сладости, травы — аромата. Яйца, хоть и дешёвые, были свежими. Для ужина, собранного из остатков, это было вполне достойно. Я жевала медленно, смакуя, стараясь продлить удовольствие от горячей еды. Когда ещё придётся поесть нормально? Доккаэби спрыгнул с подоконника и вспрыгнул ко мне на колени. Его когти чуть царапнули джинсы, но я не обратила внимания. Он устроился поудобнее, свернувшись калачиком, и я почесала его за ухом. Он заурчал — низкий, вибрирующий звук, который всегда успокаивал меня, прогоняя тревожные мысли. Его шерсть была мягкой и тёплой, пахла чем-то родным. Я гладила его, чувствуя, как напряжение дня медленно отпускает плечи, как расслабляются сжатые мышцы. Иногда мне казалось, что этот кот — единственное существо в мире, которое принимает меня просто так. Без условий. Без ожиданий. Без разочарований. Ему было всё равно, какой у меня ранг, сколько денег в кошельке и какие секреты я храню. Ему нужна была я — просто я. — Ты единственный, кто меня не раздражает, — сказала я ему. — Знаешь об этом? Он не ответил, только заурчал громче. Я усмехнулась и потянулась к телефону, чтобы проверить ленту. Экран засветился, осветив моё лицо в полумраке комнаты. Я открыла общий канал гильдии в мессенджере — тот самый, где охотники обменивались информацией о рейдах, разломах и прочих событиях. Листала машинально, не особо вчитываясь. Объявления о наборе в группы. Споры о новом разломе в Сувоне. Какой-то охотник хвастался добытым камнем маны — крупным, с голубоватым свечением. Кто-то жаловался на гильдию «Белый Тигр», что они занижают выплаты. Обычный шум. Ничего важного. Ничего, что касалось бы меня. А потом мой взгляд зацепился за один заголовок. Он был коротким, но выделялся среди остальных — может быть, потому что в нём было что-то тревожное: «Трагедия в Двойном подземелье: трое выживших» Я замерла, не донеся палочки до рта. Двойное подземелье. Это словосочетание всегда отзывалось внутри холодом. Мой брат погиб в аномальных Вратах, и хотя это было не совсем то же самое, любое упоминание подземелий с аномалиями заставляло моё сердце сжиматься. Я кликнула на заголовок. Статья была короткой, без лишних подробностей. «Неделю назад в районе Йонсан произошёл инцидент в Двойном подземелье. Группа охотников столкнулась с аномальной активностью. Из всей группы выжили только трое: охотник Сон Джин-Ву (E-ранг), целительница Ли Джу-хи (B-ранг) и охотник Ким Сок-чин (C-ранг). Все трое были госпитализированы. Подробности не разглашаются. Ассоциация проводит расследование». Я пробежала глазами по тексту ещё раз. Трое выживших. Из целой группы. Неделю назад. Я помнила, как мельком видела эту новость тогда — пролистнула, не вчитываясь, потому что была занята очередным квестом Проклятья. А теперь она снова всплыла в ленте, и на этот раз я почему-то остановилась. Мой взгляд упал на фотографию, прикреплённую к статье. Это был не больничный снимок — такие обычно делают для отчётов, когда охотник уже лежит на койке, опутанный трубками. Это была старая фотография, явно сделанная раньше, возможно, взятая из профиля охотника в базе Ассоциации. На ней стоял парень. Молодой, может быть, моего возраста или чуть старше. Тёмные, почти чёрные волосы были растрёпаны и падали на лоб неровными прядями — слишком длинные, словно он забывал стричься. Лицо было бледным, осунувшимся, с каким-то потерянным выражением. Не испуганным — скорее уставшим. Бесконечно уставшим. Он был одет в простую тёмную футболку, которая сидела на нём мешковато, подчёркивая худобу. Не тощую, нет, но какую-то... хрупкую. Как будто он недоедал, недосыпал и вообще жил на пределе. Плечи были опущены, спина чуть ссутулена — поза человека, который привык быть незаметным. Который не ждёт ничего хорошего. Который смирился с тем, что он — последний. Я смотрела на фото и чувствовала странное, непривычное жжение где-то в груди. Не жалость — я не позволяла себе жалеть чужих людей. Но что-то другое. Что-то, что я не могла назвать. Так вот ты какой, Слабейший охотник человечества. E-ранг. Тот, над кем все смеются. Я слышала о нём раньше. Мельком, в разговорах, в насмешливых комментариях на форумах. Его называли «позором гильдии», «тем, кто ходит в рейды умирать», «самым бесполезным охотником в истории». Я никогда не придавала этому значения — мало ли слабых охотников? Сама я была B-ранга, официально, и даже этого мне казалось недостаточно. А тут — E. Самый низ. Дно. Но он выжил. В Двойном подземелье. Там, где погибли охотники рангом выше него. Я нахмурилась, разглядывая фотографию. Почему он выжил? Как? Целительница — понятно. B-ранг, может лечить себя и других, держаться в тылу. У неё были все шансы. Тот мужчина, Ким Сок-чин — C-ранг, вероятно, танк, мог принимать удары на себя, прикрывать остальных. Тоже понятно. Но этот... этот худой, уставший парень с потерянным взглядом? Как он выбрался оттуда живым? Случайность? Везение? Или что-то ещё? Я поджала губы, продолжая разглядывать снимок. Что-то в этом парне цепляло меня. Не внешность — она была самой обычной. Но что-то в его глазах, в его позе, в этой бесконечной усталости, которая читалась в каждой чёрточке его лица, вызывало странное, почти забытое чувство. Словно я смотрела в зеркало. Словно видела себя до Проклятья — когда я была просто дочерью своих родителей, слабой и беспомощной, без шанса изменить свою судьбу. Он выжил. Ты тоже выжила. Только тебе помогло Проклятье. А ему — что? Я не знала. И, наверное, никогда не узнаю. Мало ли какие чудеса случаются. Может быть, его спасли та целительница и тот танк. Может быть, ему просто невероятно повезло. Может быть, всё было совсем не так, как писали в статье. В любом случае, это не моё дело. У меня своих проблем хватало. И мне не нужны были чужие тайны. Я отложила телефон, доела омлет и допила чай. Доккаэби, убедившись, что я закончила, свернулся калачиком у меня на коленях и закрыл глаза. Я сидела в тишине своей крошечной квартирки, гладила кота и смотрела, как за окном сгущаются сумерки. Фонарь в проулке мигнул и загорелся ровным жёлтым светом. Где-то там, в больнице, лежал парень по имени Сон Джин-Ву — Слабейший охотник человечества, который выжил там, где не должен был. И я не знала, почему эта мысль засела у меня в голове. Но она засела. И не хотела уходить. ******************************************** Допила чай. Кружка опустела, оставив на дне лишь горьковатый осадок от пакетированного чая — дешёвого, но согревающего. Я задержала её в ладонях ещё на мгновение, чувствуя, как тепло медленно уходит сквозь керамику, а затем со вздохом поставила на стол. За окном совсем стемнело. Одинокий фонарь в проулке горел ровным жёлтым светом, и в его луче кружилась мелкая мошкара. Тишина в квартире стала гуще, плотнее — только часы на стене всё так же монотонно отсчитывали секунды, да Доккаэби тихо посапывал у меня на коленях, свернувшись в тугой чёрно-белый клубок. Пора было убирать. Завтра рано вставать, а посуда, оставленная до утра, будет раздражать меня ещё больше, чем Чжинхо в обед. Я осторожно, стараясь не потревожить кота, сползла со стула. Доккаэби недовольно мяукнул, но тут же перевернулся на другой бок и снова заурчал, устроившись на тёплом сиденье. Я усмехнулась. «Ладно, мелкий. Спи. Ты сегодня заслужил». Я собрала тарелку, кружку, палочки и отнесла их в крошечную кухню. Вода из крана потекла тонкой струйкой — напор здесь всегда был слабым, особенно по вечерам. Я мыла посуду медленно, почти медитативно, наблюдая, как остатки омлета смываются в слив, как пена обволакивает пальцы. Простые действия. Успокаивающие. Они напоминали, что жизнь — это не только квесты, сражения и Подземелья Страхов. Иногда это просто мытьё посуды в одиннадцать вечера. Вода перестала нагреваться ровно через три минуты — я знала этот лимит наизусть. Я выключила кран, вытерла руки старым полотенцем и уже собиралась вернуться к столу, чтобы захлопнуть ноутбук, когда телефон на столе завибрировал. Короткий, резкий сигнал. Сообщение. Я замерла на полпути. Кто это? Мама? Отец? Кто-то из гильдии? Медленно подошла, взяла телефон и закатила глаза так сильно, что, казалось, они сейчас выкатятся из орбит и укатятся под стол. Ю Чжинхо. Ну конечно. Кто же ещё мог писать мне в такое время? Этот парень был не просто навязчивым — он был какой-то вездесущей силой природы, которая находила меня даже там, где я хотела побыть одна. Я тяжело вздохнула, уже представляя, что сейчас увижу на экране. Что-то бодрое. Что-то дурацкое. Что-то с кучей смайликов, от которых у меня начинали чесаться глаза. Мои пальцы сжали телефон чуть сильнее, чем нужно. Чжинхо: Ну как там кошечка? :) Надеюсь, ты её уже накормила? Хотя таким кормом, конечно, и кормить страшно... бедное животное. Я моргнула, перечитала и почувствовала, как внутри закипает раздражение. Он что, серьёзно? Опять про корм? Он до сих пор не забыл? Прошло несколько часов, а он всё ещё думал о том дурацком премиум-пауче, который я не купила. И о моём коте. Которого он никогда не видел. И, судя по всему, очень хотел увидеть. Я поджала губы, чувствуя, как по вискам начинает пульсировать лёгкая, знакомая боль — предвестник очередной словесной перепалки. Конечно, он не мог просто оставить меня в покое. Даже вечером. Даже дома. Он должен был найти способ влезть в мою жизнь и здесь. Мои пальцы быстро застучали по экрану, и я почти физически ощущала, как в каждом нажатии выплёскивается раздражение. Я: Да. Отвянь. Отстань от меня, серьёзно. У меня свои дела, у тебя своя жизнь. Дай мне спокойно помыть посуду и лечь спать. Это вообще возможно? Я почти бросила телефон на стол, но он, конечно же, ответил мгновенно. Я даже не успела отвернуться. Казалось, он сидел там, в своей огромной квартире, с телефоном в руке, и ждал. Специально ждал. Чтобы написать мне в ту самую секунду, когда я меньше всего хотела с ним говорить. Чжинхо: Ой, не будь такой злюкой! :( Я просто забочусь! Заботится он. О моём коте. Которого он никогда не видел. Я закатила глаза и собиралась бросить телефон, когда он прислал ещё одно сообщение. И ещё. И ещё. Я не успевала их открывать. Чжинхо: Кстати, я бы хотел увидеть твою кошку. Мне кажется, она очень милая. Чжинхо: Белая с чёрным, да? Ты говорила. Кажется. Я запомнил! Чжинхо: Хотя... у такой хозяйки, наверное, она настоящая злюка. Как и ты. :D Я замерла, перечитывая последнее сообщение. Злюка. Он назвал меня злюкой. И Доккаэби — злюкой. Мой кот, который мурлыкал у меня на коленях, как маленький пушистый трактор, и тёрся о мои руки, когда я приходила домой измученная и разбитая. Ну всё. Это была последняя капля. Я не стала писать длинный гневный ответ. Не стала объяснять, что мой кот — самое милое существо на свете, в отличие от некоторых. Вместо этого открыла эмодзи и выбрала ту самую — коричневую кучку с глазками. Без слов. Без комментариев. Просто какашка. Отправила. И замерла в ожидании. Пауза. Три секунды. Пять. Семь. Он прочитал. Я видела, как загорелась галочка «прочитано». И молчал. Я уже начала надеяться, что он обиделся и больше не напишет. А потом телефон взорвался. Чжинхо: АХАХАХАХА Чжинхо: ТЫ СЕРЬЁЗНО?! Чжинхо: Это лучшее, что я получал за весь день!!! :D Чжинхо: Я сохраню это. Я поставлю это на заставку. Нет, я распечатаю и повешу в рамку. Чжинхо: Это будет висеть в моей комнате. На самом видном месте. И все будут спрашивать: «Что это?» А я буду отвечать: «Это подарок от одного очень сердитого человека». Чжинхо: Ты знаешь, что ты невозможна? Я смотрела на этот поток сообщений и не знала — то ли смеяться, то ли запустить телефоном в стену. Он был невыносим. Абсолютно, чудовищно невыносим. Он влезал в мою жизнь, в мои покупки, в мои вечера, и делал это с такой невинной улыбкой, что я не могла даже разозлиться по-настоящему. Я представила, как он сидит где-то в своей огромной квартире — наверное, на дорогом диване, — и ржёт над моим эмодзи с какашкой. Представила его дурацкую улыбку, его растрёпанные светлые волосы, его доспех, который он наверняка ещё не снял. И от этой картинки мне захотелось то ли рассмеяться, то ли швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым. При личной встрече. Завтра. На рейде. Я не смогла сдержать смешок. Он вырвался сам — короткий, сухой, почти неуловимый. Но он был. Доккаэби приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с подозрением — что это хозяйка делает? она же должна быть серьёзной и хмурой! — и снова зажмурился, явно решив, что я сошла с ума и связываться со мной сейчас не стоит. Я набрала ответ, стараясь, чтобы голос (даже в сообщении) звучал максимально холодно и отстранённо. Хотя после этого эмодзи притворяться было уже поздно. Я: Я знаю, что невозможна. А теперь СПАТЬ. Завтра рейд. Если опоздаешь — убью. И это не шутка. У меня есть клинки. Ты знаешь. Ответ пришёл сразу. Конечно. Чжинхо: Не опоздаю! Обещаю! Почти точно! Ну, процентов на семьдесят! Чжинхо: Но если что — ты же меня простишь? У тебя же нет сердца настолько чёрного, чтобы убить друга? Чжинхо: Спокойной ночи, Йе-джин! Твоя кошка всё равно классная, что бы ты там ни говорила. И ты тоже. Просто ты этого не показываешь. :) Я покачала головой, чувствуя, как уголки губ против воли ползут вверх. Чёрт бы его побрал. Чёрт бы побрал этого дурацкого парня с его дурацкой улыбкой и его дурацкой способностью пробиваться сквозь все мои стены. Я: И отстань от меня. Я отложила телефон, выключила ноутбук и погасила свет. Квартира погрузилась в темноту, и только жёлтый свет фонаря за окном пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Доккаэби перебрался на подушку и устроился рядом, свернувшись клубком. Я легла, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым одеялом, и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новые испытания. И этот дурацкий парень снова будет рядом. И, наверное, в этом не было ничего плохого. Наверное. ********************************************* ❗Flashback❗ Тогда всё было иначе. Я помню, как стояла перед ним — перед Мин-джуном, — сжимая кулаки и пытаясь выглядеть увереннее, чем была на самом деле. Мы были в гильдии, в том самом кабинете, где всегда пахло пылью и старыми картами. За окном шёл дождь — такой же, как сегодня. Мин-джун сидел за столом, просматривая список участников рейда, и даже не поднимал головы, когда я вошла. — Нет, — сказал он, не давая мне даже открыть рот. — Я уже знаю, зачем ты пришла. Ответ — нет. — Ты даже не выслушал! — Мне не нужно слушать, — он поднял глаза, и в них была та самая упрямая забота, которую я так ненавидела. — Йе-джин, это рейд A-ранга. A. Ты — B+. Это не просто на уровень выше, это совершенно другая категория опасности. Твой брат никогда бы... — Моего брата здесь нет, — перебила я резче, чем хотела. — И я не прошу разрешения. Я прошу шанс. Просто посмотреть. Побыть рядом. Я не буду участвовать. Я просто хочу увидеть, как работают профессионалы. Он долго смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются долг перед погибшим другом и желание защитить меня. В конце концов, он вздохнул — тяжело, обречённо. — Только наблюдать. Ты держишься позади. Ты не лезешь в бой. Ты не геройствуешь. Поняла? — Поняла, — я кивнула, едва сдерживая победную улыбку. Он покачал головой, но в уголках его губ мелькнула тень улыбки — та самая, которую я всегда у него замечала. Тёплая. Немного грустная. Он всегда уступал мне. Всегда. ____________________________________________ Мы договорились встретиться у входа в разлом. Когда я подошла, Мин-джун уже ждал меня. Высокий, светловолосый, с неизменной лёгкой улыбкой, которую он носил как часть своей брони. Его светлые, почти пепельные волосы были взъерошены ветром, голубые глаза щурились от утреннего солнца. На нём была та самая клетчатая рубашка с закатанными рукавами, которую он любил, а поверх — лёгкий кожаный доспех с металлическими вставками на плечах. Увидев меня, он коротко кивнул и жестом показал: иди за мной. — Ты помнишь условия? — спросил он, когда мы направились к месту сбора. — Помню, — я закатила глаза. — «Не лезь, будь тихо, иди позади, ничего не делай». Ты повторяешь это уже в десятый раз. — Потому что ты в прошлые разы не слушалась, — он вздохнул. — Йе-джин, это рейд A-ранга. Серьёзный. Не тот, где можно импровизировать. Если ты полезешь в бой, я не смогу тебя прикрыть. — Я знаю. Я просто смотрю. Честно. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом — тем самым, который всегда заставлял меня чувствовать себя немного неловко, — и вздохнул. — Ладно. Пойдём. Группа уже ждёт. Группа ждала нас у входа в разлом. Это был старый, заброшенный склад на окраине района — одно из тех мест, где любили появляться аномальные Врата. Высокие ржавые ворота, разбитые окна, граффити на стенах. Идеальный фон для начала кошмара. Их было десять — вместе с Мин-джуном и мной. Я обвела взглядом собравшихся, пытаясь запомнить лица. Двое мужчин стояли чуть поодаль, проверяя снаряжение. Один — высокий, грузный, с мощными руками и коротким ёжиком тёмных волос. Его звали Кан-сок, и он был танком — главной защитой группы. Второй — пониже, жилистый, с быстрыми, нервными движениями и длинным луком за спиной. Лучник. Кажется, его звали Чон-хо. Он не смотрел на меня — просто продолжал натягивать тетиву, делая вид, что меня не существует. Чуть ближе стояли две девушки. Одна — миниатюрная, с коротко стриженными волосами и добрыми глазами. Целительница. На вид — моя ровесница или чуть старше. Её звали Юн-ми, и она была единственной, кто улыбнулся мне, когда я подошла. Рядом с ней стояла вторая девушка — и вот она улыбаться не собиралась. Высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, собранными в тугой хвост. Острые черты лица, высокие скулы, холодные глаза. Она была магом — я поняла это по посоху в её руке и по тому, как вокруг неё дрожал воздух, насыщенный маной. На вид — старше меня, возможно, ровесница Мин-джуна. — Это она? — спросила она, переводя взгляд с меня на Мин-джуна, и в её голосе прозвучал лёд. — Та самая «гостья»? — Со Йе-джин, — представил меня Мин-джун ровным тоном. — Она будет наблюдать. Только наблюдать. Это моя ответственность. — Твоя ответственность, — повторила девушка с усмешкой. — А ты уверен, что этой соплячке здесь место? Это рейд A-ранга, Мин-джун. Не детская площадка. Ты же знаешь, что мы не сможем за ней присматривать, если что-то пойдёт не так. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение. Соплячка? Я стиснула зубы, но промолчала. Ради Мин-джуна. Ради обещания. — Хэ-ён, — голос Мин-джуна стал твёрже. — Я сказал: это моя ответственность. Ты знаешь, почему она здесь. И ты знаешь, что я не стал бы приводить её, если бы не был уверен. Хэ-ён. Так её звали. Я заметила, как они смотрят друг на друга — не просто как командир и подчинённая. Между ними было что-то ещё. Какая-то история. Может быть, старая дружба. Может быть, что-то большее. Хэ-ён смотрела на Мин-джуна с выражением, в котором смешались упрёк, раздражение и... ревность? Да, определённо ревность. А он смотрел на неё с терпением человека, который привык объяснять очевидные вещи. — Ладно, — она резко отвернулась. — Если она погибнет, это будет на твоей совести. — Я знаю, — ответил Мин-джун. Он повернулся ко мне и положил руку на плечо. Тяжёлую, тёплую, уверенную. — Серьёзно, Йе-джин. Не лезь ни в какие передряги. Просто иди за мной, тихо, ничего не делай. Смотри, учись, запоминай. Если я скажу «беги» — ты бежишь. Поняла? — Поняла, — кивнула я. Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем нужно, словно пытался убедиться, что я не вру. Потом кивнул и развернулся к группе. — Все готовы? — спросил он громко. — Тогда заходим. И мы вошли в разлом. Я шла позади всех, сжимая рукоять «Воспоминания» под курткой, и чувствовала, как внутри нарастает холодное, смутное предчувствие беды. Тогда я списала это на нервы. Но теперь, оглядываясь назад, я понимала: моё сердце уже знало. Заранее знало, что этот рейд изменит всё. ____________________________________________ Главный зал открылся перед нами, и через секунду начался ад. Это была не битва. Битва — это когда есть хотя бы шанс. Когда противники равны или почти равны. Когда можно сражаться, надеяться, верить в победу. Здесь не было ничего такого. Здесь была бойня. Односторонняя, беспощадная, кровавая резня, в которой мы были не воинами — жертвами. Тварь ударила первой. Её щупальца — чёрные, блестящие, толщиной с человеческое тело, покрытые какой-то мерзкой, маслянистой слизью — выстрелили из центрального сгустка тьмы с такой скоростью, что воздух засвистел, разрываемый их движением. Я даже не успела заметить, как одно из них достигло Чон-хо. Наш лучник стоял чуть в стороне от основной группы, уже вскинув лук, уже натянув тетиву до предела. Его пальцы, мозолистые и опытные, только начали отпускать стрелу, когда тьма пронзила его насквозь. Ниже груди. Выше живота. Там, где не было доспеха, где была только тонкая кожаная куртка, неспособная остановить даже обычный клинок, не то что это. Он даже не закричал. Звук, который вырвался из его горла, был даже не криком — так, короткий, влажный, булькающий хрип, полный неверия и боли. Кровь хлынула потоком — алая, яркая, почти светящаяся в полумраке зала. Она брызнула на каменный пол, на стены, на стоящих рядом охотников. Я видела, как капли попали на лицо Юн-ми, целительницы, и как она замерла, не в силах осознать, что только что произошло. Лук Чон-хо выпал из его рук — медленно, как в кошмарном сне, — и звякнул о камень. Стрела, которую он так и не выпустил, откатилась в сторону и исчезла в луже крови. А сам он рухнул на колени, потом завалился на бок и больше не двигался. Его глаза — ещё секунду назад полные решимости и сосредоточенности, — остекленели, уставившись в темноту над головой. Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд, и видела, как жизнь покидает его тело, как бледнеет кожа, как застывает кровь на губах. — Чон-хо! — закричал кто-то рядом. Кажется, Кан-сок. Я не была уверена. Все голоса сливались в один сплошной, оглушительный шум, который бил по ушам и не давал думать. Второй удар последовал почти мгновенно. Тварь не давала нам времени опомниться, не давала даже вдохнуть. Её щупальца двигались хаотично, непредсказуемо, каждое из них жило своей собственной жизнью. Они извивались, дёргались, выстреливали из центрального тела и втягивались обратно. И каждое из них находило цель. Я видела, как одно из щупалец ударило Кан-сока — того самого танка, который должен был защищать нас, который был нашей стеной, нашей крепостью. Его доспех, усиленный дорогими магическими рунами, смялся, как дешёвая консервная банка под ногой великана. Раздался отвратительный, режущий уши скрежет металла, смешавшийся с хрустом ломающихся костей — звук, от которого кровь стынет в жилах, а желудок подкатывает к горлу. Кан-сок отлетел назад, как тряпичная кукла, врезался в стену с такой силой, что камень треснул, и сполз вниз, оставляя за собой широкий, блестящий кровавый след. Его шлем слетел, открывая лицо — бледное, с выпученными от боли и шока глазами, с разбитым в кровь носом. Он попытался встать — я видела, как дрожат его руки, как он цепляется за камень, ломая ногти, — но не смог. Его тело обмякло, дёрнулось в последний раз и затихло. — Кан-сок! — голос Юн-ми сорвался на визг. Она бросилась к нему, её руки уже светились мягким зелёным светом исцеляющей магии, но было поздно. Слишком поздно. Она опустилась рядом с ним на колени, прижала ладони к его груди, пытаясь влить в него жизнь, но свет магии гас, не находя отклика. Мёртв. Он был мёртв. Я смотрела на неё — на её перекошенное от боли лицо, на её трясущиеся руки, — и не могла пошевелиться. Мои ноги словно приросли к полу, стали частью этого проклятого камня. Всё происходило как в тумане, как в страшном сне, от которого невозможно проснуться. Тварь не остановилась. Она двигалась с какой-то жуткой, неестественной грацией — огромная, бесформенная, текучая, как чёрный прилив. Её тело переливалось, меняло очертания каждую секунду, отращивая новые конечности и втягивая старые. Глаза — десятки, сотни алых глаз — открывались и закрывались по всей её поверхности, и каждый из них смотрел в свою сторону, каждый видел всё, каждый выбирал цель. Она была не просто монстром. Она была воплощённым кошмаром, древним ужасом, который существовал до людей и будет существовать после. Она видела всё. Она контролировала всё. И она убивала. Методично. Хладнокровно. С какой-то жуткой, неестественной эффективностью. Один за другим падали охотники. Я не запоминала их имён — может быть, потому что не хотела запоминать. Может быть, потому что боялась, что эти имена будут преследовать меня в кошмарах. Но их лица — их лица я запомнила. Высокий мужчина с секирой — я даже не знала, как его зовут, — попытался атаковать тварь сбоку. Он замахнулся, издал боевой клич — громкий, отчаянный, полный ярости, — и его секира обрушилась на чёрную плоть. Лезвие, зачарованное на пробой магической защиты, прошло сквозь тварь, как сквозь туман. Просто рассекло воздух. А в следующую секунду щупальце пробило его голову. Насквозь. Я отвернулась, но было поздно. Краем глаза всё равно увидела. И этот образ — его лицо, искажённое последним мгновением ужаса, — впечатался в мою память навсегда. Кровь. Она была везде. Она заливала каменный пол, стекала по стенам, смешивалась с чёрной слизью. Её запах — металлический, тошнотворный, удушающий, сладковатый — пропитал воздух так, что я чувствовала его на языке, в горле, в лёгких. Я дышала кровью. И крики. Крики всё ещё звучали, но их становилось всё меньше. Один за другим голоса замолкали — обрывались на полуслове, захлёбывались, исчезали. И каждый замолкший голос означал ещё одну смерть. Ещё одного человека, который пришёл сюда, чтобы защищать, и который уже никогда не вернётся домой. Я стояла, вжавшись в стену, и не могла пошевелиться. Мои ноги словно приросли к полу, стали каменными. Руки, сжимавшие рукоять «Воспоминания», дрожали так сильно, что клинок звенел, ударяясь о каменную кладку. Я смотрела на всё это — на смерть, на кровь, на тварь, которая была не просто монстром, а чем-то гораздо более страшным, более древним, более злым, — и не могла заставить себя сделать шаг. Ни вперёд, чтобы помочь. Ни назад, чтобы бежать. Страх сковал меня полностью, от макушки до кончиков пальцев. Он был липким, холодным, всепоглощающим. Он проник в каждую клетку моего тела и парализовал её. Я не могла думать. Не могла двигаться. Не могла дышать. Я могла только смотреть. Я должна что-то сделать. Я должна... Я должна... Что?! Что я могу?! Я всего лишь B-ранг! Я слаба! Я бесполезна! Я никто! Я... — Йе-джин! Голос Мин-джуна прорвался сквозь шум, сквозь крики, сквозь моё собственное оцепенение — как луч света, пробивающийся сквозь грозовые тучи. Я подняла голову и увидела его. Он бежал ко мне, уворачиваясь от щупалец твари, перепрыгивая через тела павших товарищей. Его меч был обнажён, лезвие покрыто чёрной слизью — он сражался, он всё ещё сражался, он не сдавался. Его голубые глаза, обычно такие тёплые и спокойные, смотрящие на мир с лёгкой, усталой улыбкой, сейчас горели отчаянием. Чистым, незамутнённым, животным отчаянием. Он схватил меня за плечи и встряхнул — сильно, грубо, не так, как обычно. Его пальцы впились в мою кожу, оставляя синяки, которых я даже не почувствовала. — Ты должна бежать! — его голос сорвался на крик, хриплый и отчаянный. — Слышишь меня?! Беги отсюда! Сейчас же! Немедленно! — Я... я не могу... — мой голос дрожал, срывался, был едва слышен. — Я не оставлю тебя... — Чёрт возьми, Йе-джин! — он почти рычал, его лицо было искажено страхом — не за себя, нет, никогда за себя, — за меня. — Это не просьба! Это приказ! Ты должна выжить! Прячься где-нибудь и жди! Я отвлеку его, я задержу его, я что-нибудь придумаю! Уходи, пока есть шанс! — Ты серьёзно думаешь, что я тебя оставлю?! — я закричала в ответ, и мой голос сорвался на визг. Слёзы текли по щекам, горячие и солёные, но я не замечала их. — Я не уйду! Я не могу! Я не... — Слушай меня! — он схватил моё лицо в ладони, заставляя смотреть ему в глаза. Его пальцы были холодными, дрожащими, покрытыми кровью — не его, чужой. — Это, возможно, глупая идея, но тебе нужно бежать. Хорошо? Я отвлеку его. Ты сможешь выйти. Ты сможешь! Просто спрячься где-нибудь и жди. Я вернусь за тобой. Обещаю. Слышишь? Обещаю! — Мин-джун... — Обещаю, — повторил он, и в его голосе прозвучала такая сила, такая непоколебимая уверенность, что я почти поверила. Почти. Он отпустил меня и развернулся к твари. Его меч снова был занесён для удара. Его спина была прямой, плечи расправлены — он выглядел как воин, каким его знали все. Он был готов умереть — за меня, за остальных, за всех, кто ещё дышал в этом проклятом зале. И в этот момент я поняла: он не собирается возвращаться. Он знал это. Знал с самого начала. И всё равно пошёл. — Чёрт возьми, — прошептал он, и я услышала эти слова сквозь шум битвы. — Я знал, что тебя не надо было сюда брать. Но ты как всегда меня уговорила. Ты всегда меня уговариваешь. И он рванул вперёд. На эту тварь. С одним мечом против тьмы, у которой не было ни плоти, ни слабых мест. Он кричал что-то — боевой клич или, может быть, моё имя, — но я не слышала. Его голос тонул в шуме крови, пульсирующей в моих ушах. Я смотрела, как он сражается. Его меч рассёк одно из щупалец — на этот раз удачно, лезвие встретило плоть, и тварь вздрогнула, издала низкий, гортанный звук, похожий на стон раненого зверя. Чёрная кровь брызнула на пол, зашипела, разъедая камень. Он уклонился от второго щупальца — перекатился через плечо, вскочил на ноги и нанёс ещё один удар, целя в скопление алых глаз. Он был быстр. Он был силён. Он был лучшим из всех, кого я знала. Но тварь была сильнее. Она была бессмертна. На месте отрубленного щупальца тут же выросло два новых, каждое — усеянное десятками горящих глаз. Они извивались, тянулись к нему, пытаясь достать, пронзить, убить. А он всё равно сражался. Не сдавался. Не отступал. А потом я увидела это. Одно из щупалец — самое толстое, самое уродливое, покрытое не только глазами, но и какими-то костяными наростами, — отделилось от основного тела твари и устремилось ко мне. Оно двигалось быстро, слишком быстро, рассекая воздух с мерзким влажным свистом. Я видела, как оно приближается — чёрная, блестящая смерть, несущаяся прямо на меня. Я едва успела поднять «Воспоминание», пытаясь выставить блок, как учил меня До-хён. «Держи линию. Не опускай локоть. Бей точно в цель». Его голос звучал у меня в голове, но тело не слушалось. Руки дрожали так сильно, что клинок ходил ходуном. Я знала, что этого недостаточно. Знала, что не смогу отбить удар. Но я должна была попытаться. Щупальце ударило. Не по клинку — по мне. Оно просто смело меня, как ураган сметает сухой лист. Я почувствовала, как моё тело отрывается от пола, как воздух свистит в ушах, как внутренности сжимаются от невесомости. А потом — удар. Моя спина врезалась в каменную стену с такой чудовищной силой, что из лёгких вышибло весь воздух. Я не могла вдохнуть. Не могла выдохнуть. Рёбра пронзила острая, ослепительная боль — одно, кажется, было сломано. В глазах потемнело, мир закружился и рассыпался на тысячу осколков. Я рухнула на пол, как сломанная кукла. Голова ударилась о камень, и на мгновение всё исчезло — звуки, свет, боль. Только темнота. Когда я пришла в себя — через секунду? через минуту? через вечность? — мир плыл, как в тумане. Перед глазами — красные круги, расплывающиеся и пульсирующие в такт сердцу. Во рту — металлический, тошнотворный привкус крови, смешанный с горечью желчи. Я попыталась приподняться на локтях, и боль снова пронзила тело — на этот раз в боку, там, где, кажется, тоже были сломаны кости. Я застонала, захрипела, сплюнула кровь на каменный пол — густую, тёмную, свою собственную. Каждое движение отдавалось агонией, каждое усилие причиняло боль. Я подняла голову — медленно, превозмогая страдание, — и моё сердце замерло. Остановилось. Пропустило удар. Тварь смотрела на меня. Её щупальце — то самое, которое только что отшвырнуло меня, как ненужный мусор, — снова замахивалось. Я видела, как оно взвивается в воздух, как чёрная плоть переливается в тусклом свете умирающих факелов, как алые глаза на его поверхности — десятки, сотни — уставились прямо на меня с холодным, безжалостным любопытством. Сейчас. Сейчас она ударит снова. И на этот раз я не встану. Я попыталась встать. Попыталась отползти. Попыталась сделать хоть что-то, хоть какое-то движение — подтянуть колено к груди, откатиться в сторону, заслониться рукой. Но тело не слушалось. Боль приковала меня к полу, спеленала по рукам и ногам, не давала шевелиться. Я была полностью, абсолютно, безнадёжно беспомощна. Как зверь, попавший в капкан. Как рыба, выброшенная на берег. Вот и всё. Вот так всё закончится. Здесь. В этом проклятом зале. Среди крови и смерти. Я умру, и никто даже не узнает, где моё тело. Мама будет ждать. Папа будет злиться. А я... я исчезну. Я зажмурилась. Крепко, до белых пятен перед глазами, до боли в веках. Мои губы зашевелились, произнося что-то — может быть, молитву, которую я забыла много лет назад. Может быть, проклятие в адрес Проклятья, которое ещё не заключило со мной сделку. Может быть, имя брата. Я приготовилась к удару. К боли. К концу. Мышцы напряглись до предела, дыхание остановилось, сердце замерло. Я ждала. И удар последовал. Но не тот, которого я ждала. Раздался звук — влажный, тошнотворный, рвущийся. Хруст разрезаемой плоти, треск ломающихся костяных наростов. И чей-то крик — громкий, яростный, полный боли и торжества одновременно. Я открыла глаза. И увидела его. Мин-джун стоял передо мной, широко расставив ноги, заслоняя меня собой. Его меч — тот самый, которым он сражался всё это время, — был занесён для удара. А перед ним, на полу, извивалось отрубленное щупальце твари. Чёрная кровь хлестала из обрубка, заливая камень, стены, его самого. Он сделал это. Он отсёк его. Он спас меня. — Мин-джун! — выдохнула я, и на моём лице, несмотря ни на что, расцвела улыбка облегчения. Он здесь. Он жив. Он снова защитил меня, как делал всегда. — Ты... ты сделал это! Ты... Он обернулся. Медленно. Слишком медленно. Его движение было неестественным, каким-то дёрганым. И когда он повернулся ко мне лицом, моя улыбка застыла. Умерла. Превратилась в маску ужаса. Из уголка его рта текла кровь. Не тонкая, изящная струйка, какую показывают в фильмах, — густой, тёмный, почти чёрный поток, который выплёскивался толчками при каждом ударе его сердца. Он сбегал по подбородку, по шее, по воротнику клетчатой рубашки, пропитывая ткань алым, превращая её в тяжёлую, мокрую тряпку. Капли срывались вниз — кап, кап, кап, — разбиваясь о каменный пол и смешиваясь с лужами чужой крови. Он смотрел на меня своими голубыми глазами, и мир вокруг нас замер. Растворился. Исчез. Я не понимала. Мой мозг — тот самый, который всегда работал быстро, который просчитывал траектории ударов и оценивал опасность, — сейчас отказывался принимать то, что видели глаза. Он же только что отсёк щупальце. Я видела это своими глазами. Его меч рассёк чёрную плоть, и щупальце рухнуло на пол, извиваясь и брызгая слизью. Он спас меня. Он стоял передо мной — живой, сильный, непобедимый, — и улыбался своей обычной, чуть усталой улыбкой, от которой у меня всегда теплело в груди. Так почему? Почему из его рта течёт кровь? Почему её так много? Почему она не останавливается? Страх — холодный, липкий, всепоглощающий — сжал моё сердце ледяной рукой. Нет. Нет, это что-то другое. Может быть, он просто прикусил губу. Может быть, это кровь твари попала ему в рот. Может быть... А потом я опустила взгляд ниже. И моё сердце остановилось. Разорвалось. Умерло. Из его груди торчало щупальце. Чёрное, блестящее, покрытое мерзкой маслянистой слизью и его собственной кровью. Толстое, как рука взрослого мужчины, усеянное костяными наростами и алыми глазами, которые всё ещё подрагивали, всё ещё жили. Оно вошло в спину — я видела, как кончик, острый, как копьё, зазубренный, как гарпун, выходит спереди, разрывая плоть, ломая рёбра, пробивая всё на своём пути. Кожа вокруг раны дымилась — тварь отравляла его, даже убивая, её яд проникал в его тело, в его кровь, в его сердце. Мышцы были разорваны в клочья. Осколки костей — белые, острые — торчали из раны, окружённые багровым месивом. Я видела, как бьётся что-то внутри — может быть, лёгкое, может быть, само сердце, — видела, как оно пульсирует, сокращается, пытается продолжать работу, для которой уже не осталось сил. Кровь хлестала толчками — в такт его сердцу, которое всё ещё билось, всё ещё боролось, всё ещё отказывалось сдаваться. С каждым ударом её становилось всё больше. Она заливала его рубашку — ту самую клетчатую, с закатанными рукавами, которую он так любил. Заливала его доспех, его ремень, его штаны. Заливала пол под ним, смешиваясь с кровью его павших товарищей. Горячая. Липкая. Его. Он не заметил. Когда он рванул ко мне, когда он замахнулся, чтобы отрубить первое щупальце, когда он думал только обо мне, — второе, незамеченное, уже летело к нему. Бесшумное. Безжалостное. Подлое. Оно обошло его сзади, зашло со слепой зоны, и ударило в тот самый момент, когда он думал, что победил. Что спас меня. Что всё кончено. Оно достигло цели. Проткнуло его насквозь, как бабочку булавкой. Как насекомое, пришпиленное к стене. Время остановилось. Я видела каждую деталь с какой-то неестественной, мучительной, невыносимой ясностью. Как его тело вздрагивает от удара — всем весом, до самых пят. Как его глаза — на мгновение, на одну бесконечную секунду — расширяются от боли и шока, становясь огромными, почти чёрными. Как кровь запузыривается на его губах, когда он пытается вдохнуть — просто вдохнуть, — и вместо воздуха в лёгкие попадает только кровь. Как дрожат его пальцы, всё ещё сжимающие меч, — побелевшие, скрюченные, отказывающиеся отпускать оружие даже сейчас. Как его тело, его прекрасное, сильное тело, которым он всегда закрывал меня от опасностей, сейчас пронзено насквозь, разрушено, сломано. А потом тварь вырвала щупальце обратно. Этот звук — влажный, рвущийся, хлюпающий, скрежещущий — я буду помнить до конца своих дней. До последнего вздоха. До самой смерти. Он ворвался в мои уши и застрял там, как проклятие, как раскалённый гвоздь, вбитый в мозг. Звук разрываемой плоти. Звук ломающихся костей. Звук, с которым смерть забирает жизнь. Тело Мин-джуна дёрнулось вперёд — сильно, как от удара током, как в последней судороге. Его спина выгнулась дугой. Из раны хлынул новый поток крови — уже не алой, а тёмной, венозной, — и в нём было что-то ещё. Ошмётки плоти. Осколки костей. Клочья разорванных тканей. Тварь просто выдернула из него свою конечность, как выдёргивают меч из ножен, как выдёргивают копьё из тела поверженного врага. Небрежно. Жестоко. Беспощадно. И он остался стоять. Каким-то чудом, какой-то невероятной, невозможной силой воли он всё ещё стоял на ногах. Его колени дрожали. Его тело раскачивалось, как дерево на ветру. Но он стоял. Стоял и смотрел на меня. — Нет... — прошептала я. Мой голос был чужим, незнакомым, ломким, как сухая ветка. — Нет, нет, нет, нет... Мир сузился до одной точки — до него. До его лица. До его глаз. Всё остальное исчезло: тварь, кровь, крики, трупы на полу. Только он. Только я. Только этот момент, который растянулся в вечность. — Вот... — прошептал он, и его голос был слабым, булькающим, полным крови. Каждое слово давалось ему с невероятным трудом, каждое требовало усилий, которые его тело уже не могло дать. Он попытался улыбнуться — этой своей дурацкой, тёплой, усталой улыбкой, которую я так хорошо знала, которую видела сотни раз. Но на его губах была кровь, слишком много крови, и улыбка вышла кривой, жуткой, разбитой. — Вот теперь ты... точно в порядке. Его глаза начали закрываться. Медленно. Неотвратимо. Веки тяжелели, ресницы дрожали, словно крылья умирающей бабочки. Я видела, как свет в них гаснет — тот самый тёплый, голубой свет, который всегда смотрел на меня с заботой и нежностью, который смеялся, когда я спорила с ним, который становился серьёзным, когда он говорил о До-хёне. Теперь в них была только боль. Бездонная, всепоглощающая боль. И тихая, спокойная, прощающая грусть. Он смотрел на меня так, словно хотел запомнить. Запомнить навсегда. Его колени подогнулись. Медленно, как в кошмарном сне, как в замедленной съёмке, он начал падать — вперёд, на меня, на этот проклятый, залитый кровью пол. Его тело теряло последние силы, последние капли жизни. И я рванулась к нему. — Мин-джун! Между нами был какой-то жалкий метр — расстояние, которое в обычной жизни я преодолела бы за долю секунды, даже не заметив. Но сейчас этот метр казался бесконечной пропастью, непреодолимой стеной, целой вселенной. Мои ноги скользили по залитому кровью полу. Подошвы ботинок теряли сцепление, разъезжались в стороны, и я чуть не упала. Сломанные рёбра пронзили болью — острой, ослепительной, разрывающей, — и я почувствовала, как внутри что-то хрустнуло, сместилось. Тёплая кровь потекла по моему боку, но я не чувствовала её. Я не чувствовала ничего. Ни боли в рёбрах, ни ран, ни ушибов. Только ужас. Только отчаяние. Только его имя, которое я кричала, срывая голос, срывая горло, срывая душу. Один шаг. Второй. Я споткнулась о чьё-то тело — кажется, это была Хэ-ён, — и чуть не упала, но удержалась, схватившись за стену, раздирая пальцы о камень. Третий шаг. Четвёртый. Я преодолела этот проклятый метр. Я поймала его. Мои руки обхватили его плечи, его спину, прижали к себе — крепко, отчаянно, как прижимают то, что боятся потерять. Его вес обрушился на меня, тяжёлый и безвольный, и мы оба рухнули на колени — на холодный, скользкий от крови камень. Удар отозвался болью в моих рёбрах, но я даже не поморщилась. Его голова упала на мой плеч. Его дыхание — слабое, рваное, прерывистое, с каким-то влажным, булькающим хрипом — коснулось моей шеи. Тёплое. Ещё тёплое. Ещё живое. Я прижимала его к себе, чувствуя, как его кровь течёт по моим рукам — горячая, липкая, уходящая. Как она пропитывает мою одежду, мой топ, мою куртку. Как она смешивается с моими слезами, образуя розоватые разводы на моей коже. Я чувствовала, как бьётся его сердце — слабо, неровно, с перебоями, — прямо под моей ладонью, прижатой к его спине. Каждый удар был слабее предыдущего. Каждый удар мог стать последним. — Пожалуйста, — шептала я, гладя его волосы, его лицо, его холодеющие щёки. Мои пальцы оставляли кровавые следы на его бледной коже. — Пожалуйста, не уходи. Мин-джун, пожалуйста, не оставляй меня... Я не успела... я не сказала тебе... Пожалуйста... — Ты... справишься, — прошептал он. Его голос был едва слышен — как шёпот ветра, как шелест листьев, как последний выдох. — Ты сильная... сильнее, чем думаешь... я всегда знал... всегда... — Не закрывай глаза! — я кричала, но голос срывался, тонул в рыданиях. Слёзы градом катились по моим щекам, капали на его лицо, смешиваясь с его кровью. — Смотри на меня! Ты обещал! Ты обещал, что вернёшься! Ты не можешь! Не можешь вот так! Не сейчас! Не оставляй меня одну! Пожалуйста! — Я... не жалею, — его голос был уже как дуновение ветра, как эхо, как воспоминание. — Ни о чём... Ни о том, что взял тебя сюда... Ни о том, что... встретил тебя... в том переулке... Ни о том, что... любил... Он не договорил. Его губы ещё шевелились, но звука уже не было. — Мин-джун! — я встряхнула его, прижала к себе крепче. — Мин-джун, пожалуйста! Пожалуйста... — Береги... себя... — выдохнул он. — И... кота... Доккаэби... Его грудь поднялась в последний раз — судорожно, с трудом, с каким-то влажным, булькающим хрипом, который вырвался из его горла вместе с кровью. И опустилась. Его тело обмякло в моих руках. Тяжёлое. Неподвижное. Чужое. Его голова запрокинулась, и я увидела его лицо — бледное, умиротворённое, с закрытыми глазами. Как будто он спал. Как будто он просто уснул. Я замерла. Прижала его к себе. Крепко. Так крепко, что заболели руки, что затрещали мои сломанные рёбра. Я не хотела отпускать. Не могла. Пока я держала его, он был со мной. Пока я чувствовала его тепло, он был жив. Я уткнулась лицом в его волосы — светлые, мягкие, всё ещё пахнущие чем-то знакомым, чем-то родным, — и зарыдала. Мои плечи вздрагивали. Слёзы текли по его лицу, по его волосам, по моим рукам. Я кричала — громко, отчаянно, нечеловечески. Я выкрикивала его имя, как молитву, как проклятие, как заклинание, которое могло бы вернуть его. Но ничто не могло вернуть его. Он ушёл. Он закрыл меня собой. Он спас меня — ценой своей жизни. Вокруг была тишина — мёртвая, звенящая, давящая. И только мои рыдания разносились по пустому залу, отражались от стен и возвращались ко мне, как эхо. ____________________________________________ Я сидела над ним в луже крови, которая уже начала остывать, становясь липкой и густой, и мир вокруг рухнул. Не просто исчез — разбился на тысячу осколков, которые вонзились в меня и остались там навсегда. Всё, что было до этого — крики, звон стали, предсмертные хрипы, — превратилось в глухой, давящий гул. Осталась только я и он. Его голова лежала на моих коленях, и светлые волосы, ещё недавно мягкие и пушистые, пропитались кровью, потемнели, стали тяжёлыми и холодными. Его глаза были закрыты. Лицо — бледное, спокойное, чужое. Я гладила его щёки, его лоб, его волосы, и мои пальцы оставляли на его коже влажные, кровавые следы, которые тут же тускнели на холоде. — Мин-джун, — прошептала я, и мой голос был хриплым, сломанным. Я трясла его за плечи, сначала осторожно, потом всё сильнее. — Мин-джун, очнись. Пожалуйста. Пожалуйста, открой глаза. Он не отвечал. Его тело было неподвижным. Слишком неподвижным. Не было той лёгкой дрожи, что бывает у живых, не было даже намёка на дыхание. Я схватила его за запястье, пытаясь нащупать пульс — как нас учили на курсах первой помощи, — но мои пальцы соскальзывали, дрожали, не слушались. Я давила сильнее, до боли в костяшках, но чувствовала только холод его кожи и пустоту под ней. Ничего. Я прижала ладонь к его груди, туда, где зияла рваная рана — чёрная, дымящаяся, с рваными краями и осколками костей. Прижала, не чувствуя боли от собственных переломов, и замерла. Ничего. Тишина. Пустота. То место, где всегда гулко и ровно билось его сердце — сердце, которое он не побоялся подставить под удар ради меня, — теперь молчало. — Нет, — выдохнула я, и это слово прозвучало как стон. — Нет, нет, нет... Я начала давить. Ритмично. Сильно. Как учили. Тридцать нажатий — я считала вслух, сбиваясь, задыхаясь. Два вдоха. Я запрокинула его голову, зажала нос, вдохнула воздух в его холодные, безжизненные губы — и почувствовала вкус его крови. Металлический. Солёный. Отвратительный. Его грудь поднялась под моими губами, но это был мой воздух. Не его. Это я заставляла его лёгкие работать. Он сам не делал ничего. — Давай! — закричала я, снова надавливая на грудь. Мои ладони, сцепленные в замок, вдавливались в его рёбра, и я чувствовала, как они трещат под моими руками. — Давай, чёрт тебя побери! Бейся! Бейся, ты, упрямый, самоотверженный идиот! Снова тридцать нажатий. Мои руки дрожали от напряжения, сломанные рёбра горели огнём, перед глазами всё плыло, но я не останавливалась. Я не могла остановиться. Если я остановлюсь — он умрёт. По-настоящему. Навсегда. Я не могла этого допустить. Только не он. Только не после До-хёна. Я не могла потерять ещё и его. — Пожалуйста, — шептала я, давя на его грудь снова и снова, чувствуя, как мои руки сводит судорогой. Мои слёзы капали на его лицо, смешиваясь с кровью, и мне казалось, что я плачу кровью. — Пожалуйста, не оставляй меня... Ты же знаешь, что я не смогу одна... Ты всё, что у меня есть... Ты обещал, слышишь?! Ты обещал, что вернёшься! Врёшь! Ты всегда врал мне, что всё будет хорошо! Так сделай так, чтобы сейчас было хорошо! Два вдоха. Его губы были ледяными. Тридцать нажатий. Его грудь пружинила под моими ладонями, рёбра скрипели, но сердце не билось. Два вдоха. Тридцать нажатий. Я повторяла этот цикл снова и снова, пока руки не начали отказывать, пока перед глазами не поплыли багровые круги, пока я не поняла — бесполезно. Это бесполезно. Он ушёл. Его сердце не забьётся. Его лёгкие не наполнятся воздухом. Его глаза не откроются. Он мёртв. Мёртв, потому что защищал меня. Мёртв, потому что я упросила его взять меня в этот рейд. Мёртв, потому что я была слишком слаба, чтобы сражаться рядом с ним. Мёртв из-за меня. Я опустила руки. Мои ладони, покрытые его остывающей кровью, безвольно легли на его грудь. Я смотрела на его лицо — спокойное, умиротворённое, с закрытыми глазами. Он выглядел так, словно просто спал. Словно ему снился хороший сон. Словно он не умер, защищая меня. Словно я не убила его своей глупостью, своей настойчивостью, своим эгоизмом. — Прости, — прошептала я, гладя его волосы. — Прости меня. Я не должна была... Я не должна была просить тебя... Ты не должен был соглашаться... Прости... Слёзы текли по моим щекам, и я уже не пыталась их сдерживать. Я просто сидела, прижимая его к себе, раскачиваясь вперёд-назад, и плакала. Мои рыдания разносились по пустому залу, отражались от стен, возвращались ко мне, как эхо. И никто не отвечал. Только тишина. Только кровь, капающая с его тела на каменный пол — кап, кап, кап. Только тьма, которая сгущалась вокруг, становясь всё плотнее, всё холоднее, всё ближе. А потом из темноты раздался голос. Он прозвучал не в зале — или, точнее, и в зале, и в моей голове одновременно. Он был повсюду. Он проникал сквозь стены, сквозь пол, сквозь мой череп. Холодный. Спокойный. Древний. Он не кричал — говорил тихо, почти ласково, с той особой, издевательской нежностью, от которой кровь стынет в жилах. — Ты хочешь вернуть его, да? Я вздрогнула. Всем телом. До самых костей. Этот голос — он был не просто звуком, он был физическим ощущением, как будто кто-то провёл ледяными пальцами по моему позвоночнику, от копчика до затылка. Я резко подняла голову, всё ещё прижимая к себе Мин-джуна, всё ещё чувствуя его кровь на своих руках, и огляделась. В первый раз за всё время — по-настоящему огляделась. Зал был залит кровью. Не метафора — буквально. Она была везде. Она стекала по стенам широкими, медленными потоками, собираясь в лужи на каменном полу. Она пропитала каждый сантиметр этого проклятого места, смешалась с чёрной слизью твари, образовала отвратительные багрово-чёрные разводы, похожие на картину безумного художника. Запах — металлический, сладковатый, тошнотворный — висел в воздухе так густо, что его можно было пить. И трупы. Они лежали повсюду. Тела, которые ещё полчаса назад были людьми — живыми, дышащими, сражающимися. Теперь они были просто мясом. Разорванным, искалеченным, разбросанным в неестественных позах. Чон-хо — тот самый лучник, который даже не успел выпустить стрелу, — лежал лицом вверх, и его остекленевшие глаза смотрели в темноту. Кан-сок, могучий танк, был распростёрт у стены в луже собственной крови, такой огромной, что она ещё не успела свернуться. Юн-ми, целительница, умерла, пытаясь спасти его, — её руки всё ещё светились угасающей магией. А чуть поодаль лежала Хэ-ён — та самая, что смотрела на меня с презрением. Её тело было пронзено насквозь, и её остекленевшие глаза, казалось, всё ещё смотрели на меня. С укором? С пониманием? Я не знала. Я никогда не узнаю. И оружие. Мечи, копья, луки, щиты — всё, чем они пытались защитить себя, — валялось на полу, покрытое кровью, сломанное, бесполезное. Я сидела в центре этого кошмара — живая среди мёртвых, — и чувствовала, как рассудок медленно покидает меня. А потом голос раздался снова. Но теперь он был не просто в моей голове — он был везде. Он звучал из каждой стены, из каждого угла, из каждой капли крови. И глаза — сотни, тысячи алых глаз — открывались по всему залу. Не только на теле твари — на стенах, на потолке, на полу. Они пульсировали, смотрели, изучали. Я была окружена ими. Я была в пасти чудовища. — Какая потеря, — произнёс голос, и в нём звучала такая глубокая, издевательская печаль, что меня затошнило. — Какая невосполнимая, душераздирающая утрата. Посмотри на них. Посмотри на всех этих людей. Они были храбрыми, правда? Они пришли сюда, чтобы сражаться. Чтобы победить. Чтобы забрать мою голову и повесить её на стену. А теперь... — голос сделал паузу, и я услышала звук, похожий на причмокивание, — ...теперь они всего лишь мясо. — Заткнись, — прошептала я. Мой голос был слабым, разбитым, едва слышным. — Особенно этот, — продолжил голос, и один из алых глаз уставился прямо на Мин-джуна. Я инстинктивно прижала его к себе крепче. — Такой красивый мальчик. Эти светлые волосы... эти голубые глаза... такая редкость в наше время. И такой смелый! Бросился на меня с одним мечом, зная, что умрёт. Знал ведь, правда? Знал, что не справится. И всё равно побежал. — Я сказала, заткнись! — мой голос сорвался на крик, и эхо разнеслось по залу. — Не заткнусь, — ответил голос с наслаждением. — Потому что мне нравится смотреть на тебя. Ты такая... живая. Такая отчаянная. Ты сидишь здесь, в луже его крови, и всё ещё надеешься на чудо. Всё ещё думаешь, что можешь что-то изменить. Это так трогательно. Так по-человечески глупо. — Тебя нет! — закричала я, и слёзы снова потекли по моим щекам. — Ты просто голос! Ты просто в моей голове! Ты не настоящий! — О, я очень даже настоящий, — голос рассмеялся — тихо, вкрадчиво, жутко. — Такой же настоящий, как кровь на твоих руках. Как тело этого красивого мальчика, которое ты прижимаешь к себе. Как смерть, которая витает в этом зале. Я — Проклятье. Я — то, что существует до начала времён и будет существовать после конца. Я — то, что питается страхом, болью и отчаянием. И твоё отчаяние, девочка... — он сделал паузу, и я услышала глубокий, удовлетворённый вдох, — ...оно просто великолепно. Я молчала, глядя на бесчисленные глаза. Они смотрели на меня со всех сторон, и в каждом из них горел холодный, безжалостный разум. — Ты винишь себя, да? — продолжил голос с притворным сочувствием. — За то, что уговорила его. За то, что пришла сюда. За то, что была слаба. За то, что все они мертвы, а ты — жива. Это правильная вина. Заслуженная. Ты должна её чувствовать. Ты должна в ней утонуть. — Заткнись! — я уже не кричала — рыдала, срывая голос до хрипа, чувствуя, как горло саднит от напряжения. Мои слова, влажные и отчаянные, эхом разнеслись по залу, отразились от покрытых слизью стен и затихли, поглощённые тьмой, словно их никогда и не было. — Не заткнусь, — повторил голос с наслаждением, растягивая каждый слог, как изысканное лакомство, как гурман, пробующий редкое вино. — Знаешь, почему? Потому что мне нравится. Нравится смотреть, как ты корчишься. Как ты цепляешься за его мёртвое тело, словно оно всё ещё может тебя спасти. Твои пальцы в его волосах, твои слёзы на его щеках... Это так трогательно. Так по-человечески. Вы, люди, такие забавные. Вы думаете, что ваша скорбь что-то значит. Что она имеет вес. Что она может изменить ход вещей. Но на самом деле она — всего лишь... закуска. Аппетитная, пряная, чуть солоноватая от слёз. Но не более того. Я подняла голову, и моё тело пронзила дрожь ужаса. Глаза — сотни, тысячи алых глаз — пульсировали в такт моему сердцу. Они открывались везде. На стенах. На потолке, свисая оттуда, как гроздья винограда. На полу, глядя на меня снизу вверх из луж крови. Они покрывали всё пространство, и каждый из них был живым. Каждый из них был частью этой твари. И за каждым стоял разум — холодный, древний, безжалостный. Я была не просто в зале. Я была внутри Проклятья. Оно обволокло меня, поглотило, и теперь я находилась в самом центре его существа. — Ты даже не представляешь, что такое смерть, правда? — голос стал тише, интимнее, словно он наклонился к самому моему уху, и я почти физически ощутила чьё-то холодное дыхание на своей шее. Я дёрнулась, но сзади никого не было. Только стена. Только глаза на ней. — Ты думаешь, это конец? Думаешь, он просто закрыл глаза и уснул, и теперь ему снятся сны? О, нет. Смерть — это не сон. Это не покой. Смерть — это пустота. Бесконечная, холодная, бездонная пропасть, в которой нет ничего. Ни света, ни звука, ни тепла. И сейчас он падает в неё. Медленно. Один. Без тебя. Он тянет руки, зовёт тебя, но ты не слышишь. Не можешь слышать. И каждую секунду он отдаляется всё дальше. Дальше. Дальше. Пока не исчезнет совсем. — Замолчи! — я зажала уши руками, но голос был внутри. Он звучал в моей голове, в моём сердце, в самой моей душе. Он проникал сквозь ладони, сквозь кости черепа, сквозь всё. И он смеялся. — А знаешь, что самое забавное? — продолжил голос, и в нём зазвучала жестокая, ликующая улыбка. — Он думал о тебе. В самый последний момент, когда моё щупальце уже пробило его грудь, когда его сердце уже захлёбывалось кровью, он думал не о боли. Не о смерти. Не о том, что больше никогда не увидит солнце. Он думал о тебе. «Только бы она выжила. Только бы она спаслась. Только бы она была в порядке». Глупый, самоотверженный, благородный мальчик. Он истратил свой последний вздох на твоё имя. А ты даже не слышала. Оно затерялось в шуме битвы. Какая досада. Слёзы текли по моим щекам, и я уже не пыталась их вытирать. Каждое слово было как раскалённый нож, и этот нож проворачивали в открытой ране, медленно, с садистским наслаждением. Я смотрела на Мин-джуна — на его бледное лицо, на его неподвижную грудь, — и чувствовала, как внутри что-то умирает вместе с ним. Что-то, что уже никогда не воскреснет. — Ты винишь себя, да? — голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — За то, что уговорила его. За то, что пришла сюда. За то, что была слаба. За то, что все они мертвы, а ты — жива. Ты думаешь: «Почему я? Почему выжила именно я, а не кто-то из них?» Это правильная вина. Заслуженная. Единственно верная. Ты должна её чувствовать. Ты должна купаться в ней, как в горячей ванне. Ты должна позволить ей сожрать тебя изнутри, медленно, по кусочку, пока от тебя ничего не останется. — Я знаю, кто ты, — прошептала я, глядя в бесчисленные глаза. — Ты — чудовище. Ты убило их всех. Ты забрало его. — Чудовище? — голос изобразил оскорбление, и глаза на стенах синхронно прищурились. — Как грубо. Как примитивно. Я предпочитаю слово «Проклятье». В нём есть... элегантность. Стиль. Тайна. Тебе не кажется? «Чудовище» — это для низших тварей, которые рычат и пожирают. А я... я — нечто гораздо большее. Я — идея. Я — страх, который живёт в сердцах. Я — голос, который шепчет тебе по ночам, что ты недостаточно хороша. Ты знаешь этот голос, правда? Он всегда был с тобой. Я молчала, прижимая Мин-джуна к себе. Его тело становилось всё холоднее, и я чувствовала, как тепло уходит из него в мои ладони, как будто он отдавал мне последнее, что у него было. — Но мы отвлеклись, — голос снова стал деловым, и в нём появились новые нотки — игривые, как у карточного шулера, который собирается объявить правила игры, в которой он всегда выигрывает. — Ты хочешь вернуть его, да? Хочешь, чтобы этот красивый мальчик снова открыл глаза? Чтобы его сердце забилось? Чтобы он улыбнулся тебе своей дурацкой, влюблённой улыбкой? Я не ответила. Не могла. Мои губы дрожали, а горло сжималось так, что я едва могла дышать. — Конечно, хочешь, — продолжил голос, и я услышала, как тварь шевелится в центре зала, её бесформенная масса перетекает, пульсирует, приближается. — Это написано на твоём лице. В твоих слезах. В твоём сердце, которое колотится так громко, что я слышу его. Бум-бум-бум. Как барабан. Как отсчёт. Но вот вопрос, — он сделал паузу, длинную, театральную, — что ты готова отдать за это? Всё имеет цену, девочка. Особенно жизнь. Особенно такая... ценная жизнь. — У меня ничего нет, — прошептала я. — Ни денег, ни силы, ни... — О, у тебя есть кое-что гораздо более ценное, — перебил голос, и в нём зазвучало предвкушение. — Твоя душа. Твой страх. Твоя боль. Твоё отчаяние. Всё это — пища для меня. И твоё отчаяние, поверь, — он снова сделал этот глубокий, удовлетворённый вдох, словно вдыхая аромат дорогого парфюма, — просто деликатес. Я не пробовал такого... давно. Очень давно. Оно такое густое. Такое концентрированное. С нотками вины и долгим, горьким послевкусием самобичевания. Ты даже не представляешь, насколько ты... вкусная. Я смотрела на тварь и чувствовала, как холод расползается по телу. Не от температуры зала — от осознания. От того, ЧТО именно предлагало мне сделку. — Ты хочешь... питаться мной? — Именно! — голос просиял, и сотни глаз радостно заморгали. — Какая умная девочка. Я предлагаю тебе Игру. Маленькую, простую, но очень увлекательную Игру. Ты будешь моим Игроком. Будешь выполнять задания. Проходить уровни. Сражаться. Страдать. Бояться. Плакать по ночам. И каждый твой страх, каждая твоя слеза, каждая твоя боль будут питать меня. Это взаимовыгодное сотрудничество. Ты получаешь шанс вернуть его. А я получаю... тебя. — А если я откажусь? — спросила я. Глаза на мгновение погасли. Все разом. Зал погрузился в абсолютную, кромешную темноту, в которой не было ничего — только я, мёртвое тело в моих руках и тишина. А потом они зажглись снова — ярче, ближе, злее. Тьма вокруг сгустилась, стала почти осязаемой, давящей на плечи и грудь. — Тогда ты умрёшь здесь, — прошептал голос, и в нём больше не было ни капли насмешки. Только голод. Чистый, первобытный, бесконечный. — Вместе с ним. Вместе со всеми этими... неудачниками. Я разорву тебя на куски, медленно, чтобы ты почувствовала каждую секунду. Ты будешь кричать так громко, что твой голос будет слышен по ту сторону разлома. Но никто не придёт. Никто не спасёт. А потом... — он сделал паузу, и я услышала, как что-то влажно облизнулось, — ...потом я, возможно, загляну к твоим родителям. Твой отец, кажется, очень занятой человек. Весь в делах, весь в контрактах. А твоя мать... такая тихая, такая печальная. Интересно, как она отреагирует, когда узнает, что её дочь просто исчезла? Что от неё не осталось даже тела? Что она умерла в одиночестве, в темноте, в окружении чужих трупов? — Не смей! — я дёрнулась вперёд, забыв про страх, про боль, про всё. Ярость — чистая, обжигающая — вспыхнула в груди. — Не смей приближаться к ним! Не смей даже упоминать их! — Тогда соглашайся, — голос снова стал мягким, обволакивающим, как шёлк. — Это ведь так просто. Одно короткое слово — «да». И он получит шанс. А ты получишь цель. Силу. Смысл. Разве не этого ты хотела? Разве не этого ты искала? Стать сильнее, чтобы никто больше не умер из-за тебя? Отомстить? Спасти? Я смотрела на Мин-джуна. Его лицо было бледным, спокойным, почти умиротворённым. Он отдал свою жизнь за меня. Теперь моя очередь. Глаза приблизились. Тьма сгустилась вокруг меня, и я почувствовала её холодное, липкое дыхание на своём лице. Она касалась моих щёк, моих губ, моих век. Она была везде. Она была всем. — Ну так что, Со Йе-джин? — прошептал голос. — Готова ли ты заплатить цену? Готова ли ты страдать ради него? Готова ли ты бояться, плакать, истекать кровью? Готова ли ты отдать мне свою боль — каждый день, каждую ночь, до самого конца? — А если я дойду до конца, — прошептала я, — ты правда вернёшь его? — Я — Проклятье, — ответил голос с достоинством. — Я не лгу. Ложь — это для людей. Я просто... играю. И я всегда выполняю свои обещания. Если ты выполнишь свои. Я закрыла глаза. Передо мной промелькнули лица: До-хён, смеющийся на заднем дворе и поправляющий мою стойку. Мин-джун, улыбающийся своей тёплой, усталой улыбкой в том переулке, когда мы впервые встретились. Мама, тихая и печальная, глядящая в окно. Отец, холодный и властный, но всё ещё любящий где-то глубоко внутри. И я — та, кем я стану, если соглашусь. — Я согласна, — сказала я. Голос не дрогнул. — Но запомни: когда я дойду до конца... я найду тебя. И убью. Тьма расхохоталась — беззвучно, холодно, жутко. И в этом смехе было всё: торжество, предвкушение, голод и что-то ещё — что-то, похожее на искреннее, неподдельное восхищение. — Добро пожаловать в Игру, Со Йе-джин, — прошептал голос, и перед моими глазами вспыхнула ослепительная синяя панель с алыми прожилками. — Да начнётся твой квест. Да будет долгим твой путь. И да будут сладкими твои страдания. Я буду ждать. Я всегда жду. И мир исчез. ******************************************** ❗Настоящее время❗ Я резко дёрнулась, и моё тело, всё ещё находящееся где-то между сном и реальностью, среагировало быстрее, чем разум. Запутавшись в одеяле, я буквально скатилась с дивана на пол, больно ударившись локтем о деревянный край. Глухой стук моего падения разорвал тишину квартиры. Я замерла на холодном полу, пытаясь понять, где я. Темнота. Узкая полоска жёлтого света от уличного фонаря, падающая сквозь шторы. Тиканье часов на стене. Знакомый силуэт Доккаэби, который встрепенулся на подоконнике и теперь смотрел на меня с тревогой. Я была дома. В своей квартире. Не в том зале. Но этот чёртов голос всё ещё звучал у меня в голове. Холодный, древний, издевательский — тот самый, который преследовал меня во сне, который преследовал меня каждый раз, когда я закрывала глаза. Сердце колотилось в груди с такой силой, что, казалось, ещё немного — и оно пробьёт рёбра. Я прижала ладонь к груди, чувствуя, как бешено пульсирует кровь под кожей. Футболка прилипла к спине, мокрая от пота. По вискам стекали капли, и я не могла понять — то ли это от духоты, то ли от того ужаса, который всё ещё держал меня в своих тисках. — Вот чёрт возьми, — прошептала я, хватая ртом воздух. — Опять. Опять эта дрянь мне приснилась. Я попыталась сесть, но руки дрожали так сильно, что я снова оперлась о пол. Холодный. Твёрдый. Настоящий. Это была реальность. А то, что я видела во сне, — всего лишь воспоминание. Но воспоминание настолько яркое, настолько детальное, что оно ощущалось как происходящее здесь и сейчас. Я снова видела его. Мин-джуна. Видела, как он стоит передо мной, заслоняя собой от удара. Видела, как щупальце пронзает его грудь. Видела, как кровь течёт из его рта — густая, тёмная, пульсирующая. И этот взгляд — его голубые глаза, полные боли и какого-то странного, прощающего спокойствия. Он улыбался мне. Даже умирая, он улыбался. Слёзы текли по моим щекам. Я поднесла ладонь к лицу и почувствовала влагу. Я плакала. Во сне. И продолжала плакать сейчас, сидя на холодном полу в четыре часа утра. Солёные капли стекали по подбородку, капали на футболку, на руки, на пол. Я не могла остановить их. — Это просто сон, — прошептала я, но голос дрожал. — Просто чёртов сон. Ты не там. Ты здесь. Но даже произнося эти слова, я знала: это не просто сон. Это оно. Проклятье. Тварь, которая заключила со мной сделку. Тварь, которая питается моим страхом, моей болью, моим отчаянием. Оно снова напомнило о себе. Снова заставило меня пережить тот день. Снова показало мне, что Мин-джун всё ещё у него. Всё ещё на волоске. Что его жизнь зависит от меня. От того, выполню ли я условия сделки. Я закрыла глаза и тут же увидела их — сотни алых глаз, открывающихся на стенах, на потолке, на полу. Я слышала голос: «Ты хочешь вернуть его? Хочешь? Тогда играй». Я снова почувствовала запах крови — металлический, тошнотворный. Снова ощутила холод его кожи. Снова прожила каждую секунду того кошмара. — Хватит, — прошептала я, сжимая голову руками. Пальцы впились в волосы, потянули. Боль — физическая, реальная, — немного отрезвила. — Хватит. Прекрати. Я выполню все твои задания. Я пройду эту чёртову Игру до конца. Но дай мне хотя бы спать. Дай мне хотя бы ночью не сходить с ума. Тишина. Никто не ответил. Но я знала: оно слышит. Оно всегда слышит. И ему плевать на мои мольбы. Я обхватила плечи руками и замерла, раскачиваясь вперёд-назад. Пот стекал по спине, слёзы — по лицу, и я чувствовала себя полностью, абсолютно разбитой. Каждый мускул болел, словно я действительно сражалась там, в том зале. Каждая клетка кричала от усталости. Но сон больше не шёл. Он ушёл — оставив после себя только страх и пустоту. Доккаэби тихо спрыгнул с подоконника, подошёл ко мне и потёрся о мои руки. Тёплый. Мягкий. Настоящий. Я прижала его к себе и уткнулась лицом в его шерсть. Он заурчал — этот низкий, вибрирующий звук был единственным, что ещё держало меня в реальности. — Я справлюсь, — прошептала я ему. — Я должна. Он не ответил. Просто тёрся о мои руки и мурлыкал. И этого было достаточно.