Красный угол

Адрес выглядел как ошибка. Сакура стояла на углу узкой улицы, сжимая кулак в кармане куртки, и в третий раз сверяла номер здания с сообщением из закрытого канала. Даже днем она бы не пришла сюда в здравом уме, а на ночь глядя — тем более не должна была. Машину пришлось бросить на парковке в нескольких кварталах, не хотелось петлять по узким улицам и где-нибудь застрять. Да и ее приметный серебристый внедорожник, который она купила с первого серьезного приза за турнир, лучше было не парковать рядом с местом, в котором ей уж точно не следовало находиться. Район был не из тех, где много фонарей и камеры на каждом фасаде. Старый кирпич, осыпавшаяся штукатурка, металлическая дверь без названия — наглухо запертая. Сакура обошла здание по кругу, с сомнением шагнула во внутренний двор, огороженный металлической сеткой и заметила еще один вход, у подножия лестницы, ведущий прямиком в подвал. Возле той двери висел домофон, рядом с которым красной краской был выведен маленький символ — кривой круг и вписанный в него треугольник. Судя по тому, что она видела в канале, это было лого клуба «Джашин». Того места, где сегодня должен был проводиться бой. Сакура остановилась перед ним, чувствуя, как внутри поднимается знакомое рациональное сопротивление. Это было глупо. Безрассудно. Ни один человек из ее мира не назвал бы такой поступок нормальным. Ни Тсунаде, ни другие спортсменки из сборной, ни кто угодно из тех, кто привык говорить о спорте языком дисциплины, лицензий и медицинских допусков. Но именно этот язык больше не помогал. Через пять месяцев, если ей вообще повезет пройти отборочные, она встретится на ринге с Карин, и той хватит одного замаха, чтобы Сакура сжалась в комок и отказалась продолжать бой. И вот тогда ее карьере точно конец. Тсунаде спишет ее, как отработанный материал. Прямо здесь, за этой дверью, возможно, находился ее единственный шанс на победу. Или же здесь находилось то, о чем она потом пожалеет. Сакура нажала на кнопку домофона. Несколько секунд ничего не происходило. Затем динамик хрипнул так, что у Сакуры зазвенело в ушах: — Кто? Сакура замялась на долю секунды. — Мне сказали… здесь проходят бои. Пауза, затяжка, потом короткий смешок. — Всем что-то сказали. Пароль? Пароля у нее не было. На секунду захотелось развернуться и уйти. Это был бы самый здравый поступок за сегодняшний день. Но вместо этого Сакура выдохнула и сказала: — Набитый деньгами кошелек сойдет? За дверью снова раздалось молчание, на этот раз долгое и неприятное. Сакура огляделась, но не заметила камер. По крайней мере, громила за дверью не прохаживался по ней сейчас липким взглядом. Раздался щелчок замка. — Спускайся. Надумаешь блевать — добеги до толчка. Сакура потянула за ручку. Из-за двери пахнуло сыростью и чем-то металлическим, от чего Сакура машинально напряглась. Она вошла и, не дав себе времени передумать, зашагала по узкому бетонному коридору. С каждым шагом шум становился громче. Сначала — неразборчивый гул. Потом — голоса. Затем — крики. Чьи-то смех и ругань. Глухие удары баса из колонок, работавших так, словно их давно пора было отправить на свалку. Смешанные запахи дешевого алкоголя, пота, сигаретного дыма и перегретой резины от старой проводки. Когда коридор закончился, Сакура поняла, что слово «клуб» звучало для этого места как комплимент. Это был подвал, переделанный в арену для тех, кто не нуждался ни в лицензиях, ни в официальном одобрении. Низкий потолок, металлические балки, бетонный пол, темные пятна на стенах, публика — плотная, шумная, жадная до зрелища. У стены — бар, сколоченный, кажется, из чего попало, по периметру помещения стояли столики со ставками, ближе к центру — сетчатое ограждение вокруг ринга, если это вообще можно было назвать рингом. Скорее, квадратная площадка, освещенная слишком яркими лампами. Все здесь было противоположностью зала Тсунаде. Красный полумрак везде, кроме арены, тени, крики и абсолютное отсутствие какой-либо профессиональной этики. Сакура застыла на краю толпы. Люди толкались плечами, переговаривались, спорили, шуршали купюрами. Большинство — мужчины, но были и женщины и даже молодые девушки. Сакура натянула капюшон поглубже, чтобы не приведи господь не встретить кого-нибудь из знакомых спортсменок. Кто-то рядом кричал цифры. Кто-то смеялся слишком громко. Чужие руки и запахи были слишком близко, липли к телу, как мокрая простыня. Она чувствовала себя лишней — слишком чистой, слишком приметной. Сакура уже почти решила, что ошиблась — что здесь нет ничего, кроме саморазрушения, — когда свет над площадкой изменился, толпа качнулась вперед, и по залу прокатился гул. Кто-то задел ее плечом, стоящие рядом люди куда-то задвигались, ее втиснули глубже, подтолкнули между лопаток ближе к арене, и Сакура сама не заметила, как оказалась почти прижата к металлической сетке. Динамик над рингом ожил. Имя она сначала не расслышала, только обрывки. Но по интонации поняла, что это кто-то важный. Толпа снова загудела. Сакура поняла, что все, кроме нее, похоже, ожидали увидеть кого-то конкретного. Кого-то, ради которого вообще здесь собрались. С другого конца клетки человеческое море на мгновение расступилось, открывая проход. Сакура подняла взгляд. Он вышел медленно, не красуясь, но и не торопясь скорее попасть на ринг. Высокий. Светлые волосы казались почти белыми в жестком свете ламп. На нем были только спортивные шорты и бинты на руках. Не было защиты, не было перчаток. Лицо безмятежное, почти благоговейное под жестким белым светом прожекторов. Он шел так, будто собирался служить мессу в храме. Именно это слово почему-то пришло на ум Сакуре первым: храм. Не ринг. Не арена. Не бойня. Что-то почти ритуальное было в том, как толпа на него реагировала. Кто-то свистел, кто-то выкрикивал его имя, кто-то экстатически смеялся. Но сам он будто ничего этого не слышал. Хидан. Имя наконец легло в сознание, когда его выкрикнул кто-то из толпы — с хриплой, пьяной радостью. Сакура машинально повторила его про себя. И тут она кое-что вспомнила. Вспомнила, где видела это лицо, хотя его исключили из сборной незадолго до того, как она туда попала. Сакура всегда была слишком занята тренировками, для того чтобы следить за каждым спортивным скандалом, но кое-что все-таки долетало до нее помимо воли. Прямо сейчас она смотрела на человека, которого сняли с финала национального турнира за то, что он не прекратил наносить удары после свистка судьи. Сакура взглянула на него по-новому. Теперь он не был просто верзилой, который умеет работать кулаками, он был спортсменом, пусть и бывшим, а значит, он вырос из той же среды, что и она. Но Хидан не был похож на профессиональных бойцов, которых она знала. В нем недоставало полированной спортивной собранности, в глазах не было холодного расчета, который так ценили тренеры. Динамик снова захрипел, и в проходе за рингом показался еще один человек. Противник Хидана выглядел крупнее и массивнее. Зал встретил его без восторга, но с интересом. Кто-то рядом с Сакурой тихо бросил: — Даю ему две минуты максимум. Она не ответила. Не потому, что была сосредоточена на происходящем — а потому, что уже начала жалеть, что пришла. Ее раздражала атмосфера. Раздражало, что люди смотрят с таким голодом. Раздражало, что этот Хидан, еще ничего не сделав, уже держит их внимание так, как некоторые чемпионы не держат даже после титульного боя. Он встал в стойку, и Сакура поморщилась. Расхлябанная, вес не на той ноге, руки где попало. Почти оскорбительно расслабленная поза, словно призванная поддразнить соперника. Сигнал к началу был резким и как будто случайным. Без рефери, без церемоний, без привычного ритуала, который хоть как-то отделяет подготовку от схватки. И Хидан сразу доказал, что правил здесь действительно не существует. Он двигался резко, но в его движениях не было ни грамма техничности и красоты. Он дрался не так, как дерутся ради баллов и медалей. Его ритм невозможно было сразу считать. Он то проваливался в странную вальяжность, то внезапно оказывался ближе, чем должен был. Казалось, он сознательно давал сопернику надежду на контроль — и тут же отнимал ее. Сакура следила внимательно, почти зло. Ей хотелось найти изъян. Хотелось убедить себя, что все это — просто грязная, плохо организованная драка, не имеющая отношения к настоящему спорту. Но чем дольше она смотрела, тем труднее становилось держаться за это объяснение. Потому что Хидан на самом деле не был хаотичным. Но он был словно бескомпромиссно уверенным в собственной способности выжить. Это читалось в каждом движении. В каждом пропущенном касании, на которое он реагировал не так, как положено. Там, где любой тренер сказал бы закрыться, уйти, снять давление, Хидан будто только сильнее включался в происходящее. Толпа ревела от одного его вида, от его кривой усмешки, от того, как он дразнил противника своей пластикой. И все же самое пугающее для нее было не это. В какой-то момент Сакура поняла, что он не выглядит человеком, который хоть как-то пытается избежать урона. Скорее, он даже не считал это необходимостью. Эта мысль ударила по ней неожиданно сильно. Потому что весь ее собственный кризис строился именно на обратном. После травмы ее тело и мозг делали все, чтобы избежать повторения боли. Все ее тренировки, вся дисциплина, вся выученная собранность в глубине были подчинены одному: не допустить того, что уже однажды сломало ее. А Хидан… Хидан будто вообще не рассматривал страх как фактор. В какой-то момент соперник достал его — коротко, резко, с поворотом корпуса. Толпа взорвалась. Сакура почувствовала, как непроизвольно напряглись ее плечи, как знакомый холодок пробежал вдоль позвоночника. Она ждала рефлекторной защиты, отката, паузы. Но Хидан только рассмеялся. Не театрально, не на публику, а так, будто только что получил неожиданный подарок от хорошего друга. У Сакуры перехватило дыхание. Она уже не слышала криков вокруг. В ушах стучала кровь, а в разум ввинчивалось острое болезненное осознание, что она смотрит не на спортсмена в привычном ей смысле. Не на бойца. Даже у бойца на подпольном ринге должно было быть какое-то чувство самосохранения. Это было нечто другое. Нечто, одержимое боем. Когда нормальный человек должен был выставить защиту, Хидан открывался для удара. Когда должен был отступить — делал шаг вперед. Он не казался бессмертным. Его кровь на покрытии ринга была тому доказательством. Он был живым, слишком живым, а значит — уязвимым, но при этом вел себя так, будто уязвимость для него ничего не значила. Сакура вцепилась пальцами в железную сетку и подалась ближе. Кто-то рядом ругался, кто-то кричал имя Хидана так, словно призывал божество. На секунду свет ударил в лицо, музыка ухнула вниз густым басом, а в центре ринга все сжалось до одного странного, почти абсурдного кадра: Хидан как будто нарочно открылся под прицельный джеб в лицо. Это не было похоже на ошибку или потерю баланса, у него было достаточно времени чтобы выставить защиту, увеличить дистанцию, уклониться. Но он не сдвинулся с места. Сакура замерла. Удар пришелся в скулу, резкий и жесткий. У нее внутри все сжалось так, будто это в ее собственный висок пришло эхо чужой боли. Челюсть фантомно заныла. Сакура зажмурилась, ожидая услышать звук падения. Но Хидан не упал. Он даже не отшатнулся по-настоящему. На какую-то долю секунды его голова повернулась вслед за инерцией — и мир как будто завис. Толпа ревела, кто-то уже начал орать от восторга, а Сакура не могла отвести взгляд. Потому что в следующий момент Хидан медленно, очень медленно повернул лицо обратно. И улыбнулся. Кровь текла по его скуле, смешиваясь с потом, но выражение лица не было сломленным или потерянным. Наоборот. Он выглядел так, будто именно этого и ждал. Сакуру пробрала дрожь, но впервые за вечер это была не дрожь отвращения. Дикий, звериный восторг. Предвкушение. Ощущение близкой победы, которая даже ей не принадлежала. Секунда — и он сорвался вперед. Дальше все произошло слишком быстро, чтобы Сакура успела разобрать это по частям. Толпа взорвалась, кто-то рядом с ней схватился за сетку, кто-то ругнулся так громко, что перекрыл музыку. Противник Хидана потерял контроль над происходящим — это было видно даже тому, кто не знал всех тонкостей таких боев. А Хидан, наоборот, вдруг стал предельно точным и собранным. Еще миг — и все закончилось. Просто закончилось. Соперника Хидана впечатало в сетку, он поднял руку и глухо крикнул «Все!». — Все? — Хидан замер над ним, тяжело дыша и склонив голову на бок. — Все, Какудзу? Уже выдохся, балерина? — Иди нахуй, — беззлобно отозвался здоровяк с пола, сплевывая кровавую слюну. Гул толпы накрыл зал, как волна. Кто-то орал, кто-то смеялся, кто-то требовал продолжения, будто не насытился увиденным. Свет бил в глаза, дым висел под потолком, музыка снова заорала из колонок, и Сакура поняла, что стоит, вцепившись в металлическое ограждение, и пальцы свело, будто судорогой. Она не знала, сколько времени смотрела на него после этого. Хидан стоял в центре площадки, принимая этот хаос как нечто естественное. Не как глянцевый чемпион, скорее как священник, приглядывающий за паствой, чтобы они не натворили дел в состоянии аффекта после проповеди. Люди тянулись к нему взглядами, выкриками, выбрасывали руки с почти суеверным восторгом. Он был грязным, чужим, опасным. В нем не было ничего из того, что Тсунаде назвала бы достойным примером для спортсменки. И все же Сакура не могла перестать смотреть. Пока она замирала от мысли о повторной боли, этот человек будто делал эту мысль своим топливом. Пока она пыталась контролировать страх, он унижал саму идею страха одним своим существованием. Сакура медленно отпустила ограждение. Сердце колотилось часто и тяжело, не как после физической нагрузки, а как после потрясения, которое меняет жизнь. Ей не нравилось это место. Не нравились люди вокруг. Не нравилось, что внутри поднимается почти болезненное любопытство. Но она поняла, что не уйдет. Еще нет. Потому что если в этом грязном, шумном подвале действительно был человек, который умеет жить без страха перед ударом, — значит, он мог оказаться тем, кто ей нужен. Даже если сам он выглядел как худшая возможная идея. *** Ночной воздух на заднем дворе клуба пах мокрым асфальтом и дымом. Когда ветер менялся, из мусорных баков тянуло чем-то гнилым. Тусклый фонарь над металлической дверью мигал, издавая тонкий, раздражающий электрический писк. Сакура стояла, прислонившись к стене, уже минут сорок. Холод пробирался под капюшон толстовки, но она не двигалась, упрямо вдавливая подошвы кроссовок в землю. Все ее тело было напряжено. В голове крутились заготовки фраз: сухих, деловых, профессиональных. Она собиралась провести переговоры так, как привыкла это делать в своем мире — четко обозначить цель, предложить сумму, установить границы. Но чем дольше она ждала в этой грязи, тем яснее понимала: человек, которого она видела сегодня на ринге, вряд ли будет сотрудничать на ее условиях. Тяжелая железная дверь открывалась и закрывалась, люди выходили по одному, парами, иногда вываливались целой толпой. Когда поток посетителей иссяк, Сакура почти потеряла надежду. Но тут дверь со скрежетом открылась еще раз. Сакура инстинктивно вжалась в стену. На улицу выплыло плотное облако сигаретного дыма и ленивые остатки басов, а следом вышел он. В темноте он казался еще крупнее, чем под светом ламп. На плечи небрежно накинута темная толстовка, молния расстегнута, под ней — голая грудь, покрытая свежими синяками. Он даже не пытался заклеить ссадины на лице, а кровь из рассеченной скулы была просто размазана по щеке. Он двигался легко, без малейшего намека на боль, и на ходу прикуривал сигарету, укрывая огонек зажигалки ладонью с разбитыми костяшками. Сакура сделала глубокий вдох и вышла из тени. — Хидан. Он остановился. Не вздрогнул, не удивился. Медленно повернул голову, выпустив струйку дыма в холодный воздух, и окинул ее взглядом — от дорогих, чистых кроссовок до напряженного лица. Его глаза в полумраке казались почти черными, взгляд был острым. Как у человека, который привык сканировать противника за долю секунды. — Ты заблудилась, принцесса? — После криков на ринге его голос звучал хрипло. — Веганское кафе на соседней улице, а здесь только мусор и я. Сакура выпрямилась, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я ждала тебя. У меня к тебе дело. Хидан хмыкнул, прислонившись плечом к кирпичной стене. Он затянулся, не сводя с нее глаз и явно забавляясь ситуацией. — Да ладно? Ты моя фанатка? Извини, я сегодня не в настроении раздавать автографы. — Я хочу нанять тебя, — перебила она, игнорируя провокацию. — В качестве тренера. Повисла долгая пауза. Фонарь по-прежнему прерывисто гудел. Где-то вдалеке проехала машина, скрипнули колеса по асфальту. Хидан медленно вынул сигарету изо рта. Усмешка на его лице стала шире, обнажила острые зубы, но в ней не было ни капли веселья. Это был оскал. — Тренера? — протянул он, словно пробуя слово на вкус, и вдруг рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Тен-тен сказала бы — «заржал». — Твою мать… Тренера! Ты хоть понимаешь, к кому пришла? — Я видела твой бой, — упрямо продолжила Сакура, делая шаг ближе. — Я знаю, как ты дерешься. У меня есть деньги. Я заплачу любую сумму, которую ты назовешь, за индивидуальные тренировки. Смех Хидана оборвался так же резко, как начался. Он оттолкнулся от стены и сделал два шага к ней. Сакура не отступила, хотя инстинкт требовал увеличить дистанцию. От него пахло потом, металлом и табаком — густой, агрессивный запах, который как сверло пробивался через холодный уличный воздух. Хидан навис над ней. Он был слишком близко. Настолько, что она могла разглядеть лопнувший капилляр в его левом глазу. — Деньги? — тихо спросил он, и в его тоне зазвенела угроза. Он наклонился так, что их лица оказались на одном уровне. Втянул носом воздух рядом с ее виском. — От тебя несет цветочным мылом и страхом. Ты дрожишь, принцесса. У тебя сейчас сердечко выскочит. — Я не… — Заткнись, — бросил он легко, но веско. — Ты стоишь так, будто у тебя в заднице лом. Плечи зажаты. Взгляд бегает. Ты правильная чистая девочка, которая зачем-то ищет волшебную таблетку в моем подвале. Каждое его слово било точно в цель. Хуже ударов, которые она получала на спаррингах. — Ты не знаешь, кто я, — процедила Сакура, чувствуя, как лицо горит от унижения. — Мне насрать, кто ты, — Хидан сделал затяжку и выпустил дым прямо ей в лицо, заставив Сакуру рефлекторно зажмуриться и кашлянуть. — Не знаю, что у тебя за проблема, кукла, но тебе не ко мне, а к мозгоправу. Купи себе плюшевого мишку, поплачь в него и не лезь туда, где тебе могут сломать твое идеальное личико. Он отвернулся, теряя к ней всякий интерес. Это было пренебрежение в чистом виде. Абсолютное обесценивание всего, ради чего она сюда пришла. Что-то внутри Сакуры лопнуло с тихим звоном. Все эмоциональные качели последних месяцев, все подавленные эмоции, вся та воля, которую она собрала в кулак, чтобы просто сюда прийти — все это вдруг сплавилось в один горячий, ослепляющий сгусток ярости. Она не думала о технике. Не думала о правилах и последствиях. Сакура шагнула вперед, разворачивая корпус, вкладывая в движение весь вес, всю злость, и ударила. Ее кулак полетел точно ему под ребра — жестко, без предупреждения. Удар уличной драки, а не спортивного спарринга. Хидан не обернулся. Но за долю секунды до того, как ее костяшки должны были впечататься в его почки, он резко развернулся на пятках. Хлопок. Его ладонь встретила ее кулак. Удар был такой силы, что Хидан отъехал на полшага назад, его кроссовки скрипнули по асфальту. Воздух выбило из легких у обоих. Сакура тяжело дышала, ее глаза горели. Она пыталась вырвать руку, но пальцы Хидана сомкнулись на ее кулаке, как капкан. Он не ударил в ответ. Он замер. Сакура подняла взгляд, ожидая увидеть злость, но вместо этого в глазах Хидана горело нечто совершенно иное. То скучающее, издевательское выражение исчезло из них без следа. Зрачки расширились. Он смотрел на нее так, словно она только что заговорила с ним на его родном языке. Он опустил взгляд на свою ладонь, удерживающую ее кулак. Сжал чуть сильнее, подавляя дрожь, которая шла от ее напряженных мышц. А затем он медленно перевел взгляд на ее лицо. — Надо же… — прошептал он. Его голос вибрировал от странного, темного восторга. — А у принцессы, оказывается, есть зубы. — Отпусти. Мою. Руку, — прошипела Сакура. Хидан не отпустил. Наоборот, он сделал шаг навстречу, заставляя ее инстинктивно вжаться спиной в холодный кирпич стены. Он подошел вплотную, прижал ее кулак к своей груди, прямо туда, где под расцвеченной синяками кожей бешено колотилось его сердце. — Ты ударила меня со спины, — его шепот обжигал ей ухо. — Грязно. Подло. Мне нравится. Сакура замерла. Вблизи его сумасшествие ощущалось почти физически, как статическое электричество. Ее злость никуда не делась, но к ней примешалось острое, животное чувство опасности. — Я могу бить не только в спину, — ее голос дрогнул, но она не отвела взгляд. — Если ты согласишься. Хидан смотрел на нее долго. В его глазах что-то вычислялось, взвешивалось. Он искал в ней фальшь и, видимо, не находил. Он резко отпустил ее руку. Сакура машинально прижала ее к себе, чувствуя, как ноют костяшки. — Ладно, — бросил Хидан, отступая на шаг и выплевывая окурок под ноги. — Я возьму тебя. Рваный выдох облегчения вырвался из ее груди, но Хидан тут же поднял палец. — Но свои деньги можешь засунуть себе в задницу. Я не работаю по найму. Если ты переступаешь порог моего зала, ты делаешь это на моих условиях. — Твоего зала? — машинально переспросила Сакура. Хидан посмотрел на нее почти сочуственно. — Ты даже нахуй не знаешь, кто я такой. — Ты бывший боец, — буркнула Сакура. — Тебя вышибли из сборной за избиение соперника после свистка. На секунду за темной гладью его глаз мелькнуло что-то злое, первобытное, отчего Сакура мгновенно пожалела о брошенной вскользь подколке. Мелькнуло — и тут же исчезло. — Осторожнее, принцесса, — предупредил он тихо. — Я ведь не всегда такой милый. — Я не принцесса. Меня зовут Харуно Сакура. Хидан хмыкнул. — Ладно, «не принцесса», слушай сюда. Ты приперлась в мой клуб. Сюда же ты будешь приходить на тренировки. Это первое, — Хидан начал загибать пальцы. — Второе, приходить будешь ночью. Мне плевать, что ты делаешь днем, но с полуночи и до рассвета твое время принадлежит мне. Сакура нахмурилась. Это ломало весь ее режим, но она кивнула. — Согласна. — И третье, — он шагнул к ней, его голос стал ниже, приобретая властные, жесткие нотки. — Абсолютное подчинение. Я говорю бежать — ты бежишь. Я говорю бить — ты бьешь. Я говорю принять удар — ты стоишь и принимаешь. Никакого нытья. Пискнешь про какие-то правила — вылетишь за дверь в ту же секунду. Сакура сглотнула. Это звучало как угроза, но именно за этим она и пришла. За адреналином. За эмоциональным опытом, который уничтожит страх. Он ждал, что она испугается. Ждал, что она отступит. Сакура чувствовала, как внутри все сжимается от перспективы того, во что она ввязывается. Это был путь в один конец. Тсунаде бы убила ее, если бы узнала. Но страх перед Хиданом парадоксальным образом был меньше страха проиграть Карин и потерять все. Сакура подняла подбородок. — Согласна. Когда первая тренировка? Губы Хидана растянулись в широкой, хищной улыбке. Он отступил в тень переулка, растворяясь в ней почти полностью. — Завтра. В полночь. Опоздаешь на минуту — дверь не открою. Он развернулся и ушел, не прощаясь, оставив ее одну в холодном и сыром переулке. Сакура прислонилась затылком к кирпичной стене и закрыла глаза. Ее рука, которой она нанесла удар, все еще мелко дрожала. Адреналин медленно покидал кровь, оставляя после себя странное, звенящее чувство. Она только что заключила сделку с дьяволом. И самое пугающее было в том, что ей не терпелось начать.