Красный угол

Подвал «Джашина» без толпы выглядел иначе. В ночи, когда там не проходили бои, когда бар был пуст, а ставки закрыты — он превращался в пустое, гулкое пространство, где каждый звук отскакивал от бетонных стен и возвращался искаженным эхом. Лампы горели вполнакала, отбрасывая длинные, грязноватые тени. Пахло застарелым потом, дезинфекцией, которой кто-то протирал полы, и сыростью, которая жила в этих стенах, наверное, еще до того, как здесь появился ринг. Сакура пришла за семь минут до полуночи. Она стояла у металлической двери с красным символом и ждала, пока сердце перестанет частить. Тренировки с Тсунаде накануне не было — ей повезло, потому что она бы не смогла сосредоточиться, даже если бы захотела. Но вот утром… утром ей придется идти в чистый зал «Кацуяги» и как-то справляться с последствиями бессонной ночи. Сакура старалась об этом не думать. Она и так думала слишком много: что он будет делать, что она будет делать. Как далеко она готова зайти. Ответов не было. Только нервная, звенящая готовность ко всему. Она надела простейшую экипировку: спортивный топ, леггинсы, легкие кроссовки для зала. Никаких логотипов сборной. Волосы собрала в тугой хвост. Бинты и капу сложила в сумку, хотя не знала, пригодятся ли. Ровно в полночь Сакура поднесла палец к кнопке домофона, но дверь открылась сама. Хидан стоял в проеме, подсвеченный тусклым светом из коридора. На нем были только шорты и явно видавшие виды бинты на руках. Босые ступни на холодном бетоне. Он окинул ее взглядом — быстрым, оценивающим. Не таким, как мужчина смотрит на женщину. Таким же взглядом Тсунаде сканировала ее перед каждой тренировкой. Сакура немного успокоилась. — Не опоздала, — констатировал он без похвалы. — Заходи. Сакура вошла. Он провел ее мимо ринга, огороженного железной сеткой, мимо барной стойки и сдвинутых столов. К неприметной двери у дальней стены, за которой оказался небольшой коридор. За следующей дверью — еще один зал. Не для боев, поняла Сакура. Это была тренировочная площадка. Потертые маты, квадратный настил, обозначивший ринг. В углу стояла тяжелая груша, рядом — стойка с парой мешков поменьше. У стены — скамья, на которой валялись скомканные полотенца и бутылка воды. Хидан закрыл за ней дверь. Щелкнул замок. — Разминайся, — бросил он, садясь на скамью и закидывая ногу на ногу. — Десять минут. Просто разогрей тело. Сакура стянула с плеч олимпийку, вытащила из кармана кейс с наушниками, успела вставить один в ухо. — Это что за хуйня? — прокомментировал Хидан. — Я обычно разминаюсь с музыкой, помогает настроиться. — Ясно. Сбегать тебе пока за латте на кокосовом? Он резко поднялся, подошел к ней почти вплотную и выдернул наушник. — Спрошу один раз, принцесса. И хорошенько подумай над ответом. Зачем ты здесь? Сакура сглотнула, взвешивая, что стоит ему рассказать. — Я дерусь в составе национальной сборной, — медленно произнесла она. — Это я знаю. И про то, как Карин Узумаки разобрала твое лицо — тоже. Сакура стиснула зубы. Наверняка он ее «погуглил». Это было унизительно, но с другой стороны, лишало ее необходимости проговаривать все нежелательные подробности вслух. Журналисты отлично справились с описанием ее позорного поражения. — Через пять месяцев она сделает это снова, — твердо сказала Сакура, отбрасывая смущение. — Если я не справлюсь с собой, она надерет мне зад, даже не запачкав руки. Что-то случилось — с моей головой, с телом, я не знаю. Но я стала панически бояться пропустить удар. — И ты пришла сюда? — Перепробовав все остальное — да. Я пришла сюда. Некоторое время они смотрели друг на друга в упор. Сакура не позволяла себе отвести взгляд, хотя лицо жгло от стыда. — Ясно, — сказал он без какой-либо интонации. — Принимается. Тогда запомни, если ты действительно хочешь, чтобы я тебе помог, — все это… — он отбросил ее наушник на скамью, — тебе не нужно. Забудь все свои ритуалы, — в его глазах мелькнул дикий потусторонний огонек. — Забудь, чему тебя учили твои чистенькие тренеры. Забудь про технику и правила приличия. Когда ты со мной, ты не спортсменка, кукла. Ты кусок мяса, который я буду отбивать до тех пор, пока ты не научишься кусаться в ответ. Сакура медленно сглотнула вязкую слюну. Он отпрянул, возвращая ей воздух и пространство. — Разминайся, — повторил Хидан. Сакура молча начала разминку, хотя ноги вдруг задрожали. Привычная последовательность: шея, плечи, корпус, бедра, колени, голеностопы. Каждое движение было отточено годами тренировок. Она делала это на автомате и чувствовала на себе его взгляд — неподвижный, тяжелый, изучающий. Хидан наблюдал, как она двигается. Не вмешивался, не комментировал. Просто смотрел, и от этого молчания Сакуре было не по себе даже больше, чем от любых его грубостей. Когда она закончила и встала перед ним, готовая к инструкциям, Хидан поднялся со скамьи. Потянулся — лениво, с хрустом позвонков — и вышел на маты. — Иди сюда. Сакура вышла на площадку. Встала в стойку — левосторонняя, руки у подбородка, вес на передней ноге. Идеальная, как по учебнику. Хидан посмотрел на нее и поморщился. — Вот это, — он обвел рукой ее позу, — мне не нужно. Опусти руки. Сакура моргнула. — Что? — Опусти. Руки, — повторил он медленно, как для слабоумной. — Вниз. Вдоль тела. — Это… — она запнулась, — так не делают. Без защиты головы… — Я сказал — опусти. Его тон не допускал возражений. Не злой, не раздраженный, но полный уверенности в том, что она подчинится. Сакура медленно опустила руки. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки у бедер. Без привычной рамки защиты она почувствовала себя голой. Открытой. Лицо, шея, корпус — все на виду. Хидан обошел ее по кругу. Медленно. Не торопясь. Как скульптор, осматривающий кусок мрамора, от которого ему не терпелось что-нибудь отсечь. — У тебя хорошая база, — сказал он, и это прозвучало бы почти как комплимент, если бы не то, что последовало дальше. — Идеальная стойка. Уверен, ты бьешь красивые комбинации. Все чистенькое, отполированное, как ебаная витрина в магазине. Он остановился перед ней. — И при этом на региональных соревнованиях ты пропускаешь легкий джеб в сросшуюся челюсть и падаешь в обморок от паники. Сакура стиснула зубы. Щеки снова обожгло. Он нагуглил и это. — Я не падала в обморок. — Нет, ты просто села на ринг и затряслась, — отрезал Хидан без тени жалости. — Что еще хуже. Потому что обморок — это хотя бы честная реакция. А ты пыталась саму себя наебать. Сакура открыла рот, чтобы возразить, но Хидан поднял ладонь. — Сегодня я не буду учить тебя комбинациям. Не буду учить двигаться, скакать по рингу, бить — ты это и так умеешь. Твоя проблема не в этом. — А в чем? — тихо спросила она. Хидан наклонился к ней так близко, что его дыхание коснулось ее лица. — Ты не умеешь принимать удар. Пауза. — Я… — Нет, — он перебил. — Ты умеешь терпеть удар, умеешь блокировать. Умеешь уклоняться. Но ты не умеешь принять его. Впустить. Пропустить через себя. Почувствовать и не сломаться. Каждое его слово вбивалось в ее разум как клин. — Каждый раз, когда прилетает в голову, — продолжал он, — твой мозг вспоминает ту травму и решает, что ты сейчас умрешь. И вместо того, чтобы драться, ты начинаешь выживать. А выживание — это не бой. Это бегство, которое притворяется борьбой. Сакура молчала. Горло свело судорогой. — Поэтому сегодня мы будем делать одну простую вещь, — Хидан отступил на шаг и начал разматывать бинты на правой руке. — Я буду бить тебя. А ты будешь стоять и смотреть мне в глаза. Внутри у Сакуры все сжалось. — Без защиты? — Без защиты. — Ты же понимаешь, что… — Я не буду ломать тебе кости, принцесса. Не буду портить лицо, — Хидан криво усмехнулся. — Я не идиот. Но будет больно. А ты будешь стоять. Не убегать, не закрываться, не отводить взгляд — ты будешь смотреть на меня и принимать. Он перемотал бинт по-новому — туго, правильно, по-спортивному — и встал напротив нее. — Готова? Сакура не была готова. Каждая клетка ее тренированного тела кричала, что это неправильно. Что нельзя стоять с опущенными руками перед человеком, который собирается тебя бить. Что это противоречит всему, чему ее учили. Но именно в этом и был смысл. Она кивнула. Первый удар прилетел без предупреждения. Открытая ладонь — не кулак — хлестнула по ее плечу. Не сильно. Не травмирующе. Но достаточно, чтобы ее пошатнуло. Сакура инстинктивно вскинула руки к лицу. — Нет, — голос Хидана был спокоен. — Опусти. Снова. Она заставила себя опустить руки. Пальцы дрожали. — Смотри на меня, — приказал он. Она посмотрела. В его темных глазах не было злости, не было садизма или желания причинить ей боль. Только холодное, абсолютное внимание. Второй удар. Другая сторона. Чуть жестче. Руки дернулись вверх — рефлекс, вбитый годами. Сакура с усилием опустила их обратно к бедрам. — Хорошо, — сказал Хидан. — А теперь с дыханием. Выдохни через удар. Не до него. Не после. Через. Третий. В этот раз Хидан ударил раскрытой ладонью в корпус, и толчок отозвался глубже, тяжелее. Сакура почувствовала, как область под ключицей наливается жаром. Она не закрылась. Посмотрела ему в глаза. Выдохнула. — Дальше, — сказала она. Что-то мелькнуло в его взгляде. Не удивление, скорее — узнавание. Как если бы он увидел отражение чего-то знакомого. — Дальше? — он усмехнулся. — Ладно. Дальше удары стали чаще. Не сильнее — но ритмичнее. Хидан бил размеренно, как метроном, давая ей время между ударами, чтобы выдохнуть и снова поднять взгляд. Тело горело. Глаза слезились. Но с каждым разом паузы между ее рефлекторной попыткой закрыться и моментом, когда она возвращала руки вниз, становились короче. Что-то менялось. Не в теле. В голове. Боль переставала быть сигналом катастрофы и постепенно превращалась во что-то другое. Не в удовольствие — нет, конечно. Но в информацию. В данные, которые тело получало и обрабатывало, вместо того чтобы паниковать. — Вот так, — голос Хидана стал тише, почти интимным. — Чувствуешь? Мозг перестает орать. Он начинает слушать. Сакура кивнула, не доверяя голосу. — Теперь кулаком, — сказал он. Она замерла. Хидан поднял забинтованную руку. Сжал кулак — не плотно, оставляя амортизацию. Показал ей. — Легкий. В корпус. Я контролирую силу. Но ты стоишь. Первый удар в солнечное сплетение выбил из нее воздух. Сакура согнулась, хватая ртом пустоту. Хидан ждал. Не помогал. Не торопил. — Выпрямись. Дыши. Она выпрямилась. Второй удар — туда же. Тело дернулось, но она устояла. Третий — чуть ниже, под ребра. Четвертый — в бок. На пятом она уже не вздрогнула. — Хорошо, — Хидан опустил руку. — Теперь в голову. Сакура почувствовала, как весь прогресс последних минут грозит обрушиться. Голова. Место, где живет ее кошмар. — Я не… — начала она. — Ты сама пришла сюда, — отрезал Хидан. Его голос был жестким, но не жестоким. — Ты сама попросила. Так стой и принимай. Он ударил. Легкий джеб пролетел почти мимо. Костяшки скользнули по ее виску — контролируемо, едва ощутимо. Сакура зажмурилась. За закрытыми веками на долю секунды мелькнул белый свет зала во дворце спорта, хруст кости, пол, который летит навстречу… Она коротко всхлипнула и опустилась на корточки, инстинктивно прикрыв голову руками. — Глаза, — голос Хидана вытащил ее обратно. — Открой глаза. Смотри на меня. Она открыла. Он был прямо перед ней. Его лицо — шрамы, ссадины, алые радужки — заполнило все поле зрения, вытесняя видение прошлого. — Ты здесь, — сказал он без насмешки. — Не на том ринге. Здесь. Со мной. Сакура судорожно вдохнула. Она почувствовала, как к глазам подступают слезы. Злые. Горячие. Она стиснула зубы, пытаясь их удержать. — Не реви, — бросил Хидан. — Рев — это слив энергии. Вставай. — Не могу. — Можешь. Вставай и смотри на меня. Она поднялась. Кое-как заставила трясущееся тело принять подобие стойки. Он ударил раскрытой ладонью по щеке резко, без предупреждения. Она не зажмурилась, просто не успела. Голова мотнулась, но взгляд вернулся к нему, и в этот момент Сакура впервые почувствовала нечто странное: удар был просто ударом. Не воспоминанием. Не повтором прошлого. Просто давление, импульс, и все. Мозг не завопил. Мозг принял. Хидан увидел это в ее глазах. Прочитал по расслабившимся плечам, по выдоху, который наконец прошел свободно. — Ты только что сделала то, чего не могла — сколько? Два месяца? Три? — заметил он, и в его голосе мелькнуло какое-то сытое удовлетворение. — Я не… — Сакура сама опешила от того что только что произошло. — Это случайность. Я не была готова. — Вот именно. Он ударил снова. Сакура инстинктивно отшатнулась. — Не скакать! — прикрикнул он. — Стоять на месте! Следующий удар пришелся точно в скулу — тот самый, легкий и тренировочный, которым пару дней назад Яманака едва не вывела ее из строя. Сакура снова не успела испугаться, не успела зажмуриться и выставить защиту, но секундой после ее накрыло. Она вскинула руки, отпрыгивая далеко назад на самый край ринга. — Все, хватит! — выдохнула она. — Хватит, я так не могу. Она почувствовала, как глаза снова увлажнились, но это были не слезы боли. Это были слезы унижения, от того, что она снова сломалась, едва успев поверить в себя. Вопреки ее опасениям, Хидан послушался. Вышел из боевой стойки, подошел ближе — без угрозы, без едких комментариев. — Не трать силы на эту хуйню. Не борись с собой. Если хочешь выпустить пар — бей. — Кого? — она подняла на него мокрый взгляд. — Меня, — он развел руки в стороны, открывая корпус. — Давай. Без правил. Просто бей, куда хочешь. Отплати мне за то, что я только что с тобой сделал. Сакура с сомнением посмотрела на свою руку. Оглянулась на скамью, где лежала сумка с бинтами. Посмотрела на Хидана. Он хмыкнул, но ничего не сказал. Она быстро подошла к скамье, достала экипировку, кое-как намотала эластичный бинт. Получилось неидеально, но чтобы защитить руки — хватит. Дальше тянуть время под его насмешливым взглядом было невыносимо. Сакура вернулась на площадку, встала в стойку, посмотрела ему прямо в глаза и ударила. Прямой правой в грудь. Слабо, скомканно, без разворота корпуса. — Хуже, чем вчера в переулке, — фыркнул Хидан. — Что, вся злость на пол вытекла? Давай, принцесса. Я знаю, что внутри тебя сидит тварь. Покажи мне ее. Сакура ударила снова. Сильнее. Хидан принял удар, даже не качнувшись. — Слабо, — он оскалился. — Твоя тренерша хоть немного переживала, пока ты зубы по рингу собирала? Или просто записала в блокнотик «слабое звено» и пошла пить ебучий фиточай? Удар в корпус. Жестче. Хидан резко выдохнул воздух, но затем усмехнулся. — Уже лучше. А Карин, которая тебя сломала, — она вообще вспоминает о тебе? Или ты для нее просто разминка перед настоящими соперницами? Ярость вспыхнула так, будто кто-то плеснул бензина на тлеющие угли. Сакура перестала думать. Перестала контролировать силу и считать удары. Ее кулаки летели в него — в грудь, в плечи, в руки — без системы, без ритма, без всего того, чему учил ее годами профессиональный спорт. Это был не спарринг, это был крик, переведенный в движение. Хидан принимал. Частично блокировал, частично пропускал, нарочно открываясь. Не отступал. Стоял, как стена, и каждый ее удар встречал своим телом, будто это было именно тем, ради чего он согласился. Сакура не знала, сколько это длилось. Минуту. Пять. Десять. В какой-то момент ее руки стали тяжелыми, дыхание сорвалось, и она едва не полетела на маты по инерции за собственным ударом, промахнувшись, когда он слегка отклонился, но Хидан поймал ее предплечьем, поставил прямо. Она прислонилась плечом к его груди. Замерла, пытаясь отдышаться. Хидан был мокрый от пота. Она тоже. Их дыхание смешивалось в узком пространстве между телами. — Вот она, — тихо сказал Хидан. Его голос вибрировал в грудной клетке, и Сакура чувствовала эту вибрацию плечом. — Вот твоя тварь. Здравствуй. Сакура подняла голову. Его лицо было прямо над ней. Близко. Ближе, чем полагалось. Ближе, чем она кому-либо позволяла. На его скуле наливался свежий след от ее удара, и он ухмылялся так, будто это была награда. Она не знала, кто из них двинулся первым. Может, она. Может, он. Может, это просто было неизбежно — столкновение двух тел, которые слишком долго разговаривали на языке ударов и вдруг обнаружили, что можно взаимодействовать как-то еще. Его губы оказались жесткими, горячими. Требовательными. Он целовал так, как дрался — без предупреждения, без нежности, без вопроса «можно ли». Его рука схватила ее за затылок, пальцы впились в основание хвоста, запрокидывая ей голову. Сакура ответила. Она вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами горячую, влажную кожу, и укусила его за нижнюю губу. Не нежно, до крови. Хидан зашипел — и засмеялся прямо ей в рот. Низкий, рваный, восторженный звук, от которого у Сакуры пробежали мурашки по позвоночнику. — Зубастая сука, — прошептал он, облизывая кровь с губы. — Мне нравится. Он прижал ее к себе — грубо, плотно, всем телом. Его сердце колотилось бешено, и Сакура чувствовала каждый его удар через тонкую ткань своего топа. Ее собственное сердце отвечало тем же ритмом. Их дыхания сбились, спутались, и на несколько долгих, горячих секунд весь подвал перестал существовать. Потом она оттолкнула его. Резко, ладонью в грудь. Хидан отступил, не сопротивляясь. В его глазах горел темный, голодный огонь, но он не потянулся к ней снова. Только облизнул разбитую губу и усмехнулся. Сакура тяжело дышала. Губы горели. Во рту стоял привкус его крови — солоноватый и металлический. — Это не повторится, — сказала она. Голос был хриплым и совсем не убедительным. — Конечно, принцесса, — Хидан поднял ладони в насмешливом жесте капитуляции. — Как скажешь. Сакура отвернулась, подошла к скамье и взяла бутылку воды. Руки тряслись. Когда она пила, вода текла по подбородку, но ей было плевать. Внутри все горело — не от злости, не от боли, а от чего-то третьего, чему она не хотела давать имя прямо сейчас. — Послезавтра, — голос Хидана раздался за спиной. — Полночь. И замотай руки заранее, не будем тратить на это время. Сакура не обернулась. Кивнула и пошла к выходу. На лестнице она остановилась, прислонившись к стене. Прижала пальцы к губам. Они все еще горели, и привкус его крови никуда не делся. Она закрыла глаза. Ее тренер только что избил ее. А потом поцеловал. Или она поцеловала его. Или они просто столкнулись, как два встречных удара, и то, что получилось, нельзя было назвать романтичным. Сакура открыла глаза, вытерла рот тыльной стороной ладони и вышла на холодный ночной воздух. Через шесть часов ей нужно было стоять в зале Тсунаде, с идеальной стойкой и невозмутимым лицом, и делать вид, что ничего не произошло. А на ее теле уже проступали следы чужих ударов, на губе запекалась чужая кровь, и внутри, в самом темном углу, тварь, которую она так долго прятала, наконец-то открыла глаза. *** Сакура приехала в «Кацуяги» в семь сорок пять утра. Она не спала вообще. Вернувшись из «Джашина» она просто лежала в темноте своей квартиры и пялилась в потолок. Тело ныло. Ребра, плечи, корпус — везде, где Хидан вбивал в нее свой урок. Но сильнее, чем тело, зудело что-то внутри — в том месте, о котором она и не думала особо с тех пор, как связала свою жизнь с профессиональным спортом. Она провела пальцами по губам. Они все еще горели. «Это не повторится», — сказала она в подвале. Позже она повторяла это мысленно, стоя под горячим душем в своей квартире, наблюдая, как вода смывает пот и чужой запах. Повторяла и не верила. Зеркало в ванной показало ей тело, которое она почти не узнала. Синяки расцвели за ночь щедро и без стыда. Ничего серьезного. Ни одной опасной травмы. Хидан держал слово — он не ломал кости. Но выглядело это так, будто ее переехал грузовик. Сакура надела рашгард с длинными рукавами. Лицо было чистым — ни единой отметины. Хидан действительно бил аккуратно. Будто уважал ее потребность скрывать то, что они делали, или просто не захотел портить. Она не стала додумывать. Тсунаде уже была в зале. Она всегда была в зале — Сакура иногда думала, что та там и живет. — Ты снова рано, — сказала Тсунаде, не поворачиваясь от доски, где записывала план тренировки. — Не спалось, — ответила Сакура. Тсунаде обернулась и окинула ее взглядом. Сакура почувствовала этот взгляд всем телом — острый, профессиональный, привыкший считывать состояние спортсмена по осанке, по тому, как он держит плечи, как стоит и ходит. — Рашгард зачем? — спросила Тсунаде. — Сегодня тепло. — Не позавтракала, — сказала Сакура абсолютную правду. — Что-то меня морозит. — Не заболела? — Вроде нет. Скажу, если почувствую себя плохо. Пауза. Тсунаде смотрела на нее еще секунду, потом кивнула и вернулась к доске. Сакура выдохнула. *** Разминка прошла на автомате. Тело ныло, каждое движение отдавалось в ушибленных местах, но Сакура не подавала виду. Мышечная боль была привычной, синяки были привычными. Часть ее жизни, часть рутины. — Сакура, на ринг, — голос Тсунаде вывел ее из задумчивости. Ино Яманака стояла в противоположном углу. Подвижная, юркая, привыкшая работать на скорость. На соревнованиях они никогда не встречались — разные дивизионы, но в зале Тсунаде весовые категории иногда игнорировались. Первые две минуты прошли ровно: Ино давила на дистанции, Сакура держала защиту, отвечала точными, аккуратными контрударами. Все знакомо. Все привычно. А потом Ино пробила аккуратную двойку, джеб и правый хук. Он пришелся в голову — не в челюсть, немного выше, почти в висок. Легкий и контролируемый удар, именно такой, какой должен быть в спарринге. На мгновение внутри Сакуры все перевернулось. Мозг на секунду вырубился — белый экран, статика, паника, — тело захотело закрыться, руки дернулись к лицу. Но тут — все прошло. Схлынуло так же быстро, как и началось. Сакура пропустила удар, мотнула головой вслед за инерцией и шагнула вперед. Ответила двойкой — не сильно, в меру. Ино приняла и отошла. Все длилось секунды три. Никто ничего не заметил. Сакура продолжала спарринг, двигалась, дышала, атаковала, защищалась — и одновременно прокручивала в голове эти три секунды снова и снова. Удар Ино был хорошим и точным, но по сравнению с тем, что она получала ночью от Хидана, — от Хидана, который бил без перчаток, который бил намеренно туда, куда страшно, который не жалел и не останавливался — по сравнению с этим удар Ино был… Тишиной. Почти ничем. Мозг Сакуры еще не успел испугаться, а тело уже знало: это не то. Это не опасно. Это просто удар. Она пропустила его, устояла и ответила. Это была маленькая, совсем крошечная победа. Но она не значила почти ничего. Даже если Сакура сейчас сумела выдержать легкий почти вежливый и обходительный удар Яманаки, это совсем не значит, что она уже готова выйти против Карин. Карин не станет ее жалеть. Карин не даст ей трех секунд. *** Следующие два дня Сакура потратила на то, чтобы заставить себя подумать здраво. Взвесить все за и против. Сначала она его погуглила. Вернувшись домой после тренировки, села на кровать с ноутбуком и набрала его имя в поисковике. Заголовки пятилетней давности кричали наперебой: «Восходящая звезда ММА или будущая проблема?» «Десять побед подряд — новый рекорд!» «Бойцовый пес на цепи федерации — когда порвется поводок?» Сакура кликнула на одну из статей, начала читать с середины. «…продолжает свою победную серию, одержав двенадцатую победу подряд, девять из которых — нокаутом. Тренеры называют его «самым агрессивным бойцом своего поколения». Промоутеры — «золотой жилой». Соперники — «кошмаром». Вопрос не в том, станет ли он чемпионом страны. Вопрос: хватит ли правил, чтобы его удержать». Сакура прокрутила вниз. Комментарии под статьей были отключены. Она вернулась к поиску и добавила к запросу слово «дисквалификация». Результатов было много. Первая ссылка — короткое видео на спортивном канале. «Скандал года: Хидан vs Асума — полная версия инцидента». Сакура нажала на «плей». Качество было средним — запись с трибуны, чуть трясущаяся, с шумом толпы. Но видно было достаточно. На ринге — Хидан и крупный темноволосый мужчина. Асума Сарутоби. Имя было на слуху в спортивной среде, но Сакура никогда не интересовалась тем, кто вывел бывшего чемпиона старой гвардии из строя. В основном она знала лишь те имена, на которые ей указывала Тсунаде, которые упоминались в чистых залах и коридорах спортивной федерации — имена, на которые стоило равняться. Имени Хидана среди них, конечно, не было. Сакура моргнула и сфокусировала взгляд на экране. Бой шел в поздних раундах. Оба уже были в крови, но двигались, держали друг друга на короткой дистанции. Потом Хидан рванулся вперед и провел короткую, но мощную атаку. Асума упал. Не от нокаута — от усталости, от накопленного урона. Он опустился на одно колено, и рефери тут же встал между ними, разводя руки. Свисток. Бой окончен. Хидан не остановился. На видео было видно, как рефери пытается его оттолкнуть. Хидан отбросил его — не ударом, просто плечом, как отмахиваются от мухи. И продолжил — один удар, второй, третий. Асума уже лежал, он даже не защищался. Толпа закричала — не от восторга. От ужаса. На видео кто-то выбежал на ринг — секундант, тренер, кто-то из организаторов. Двое, трое. Они повисли на Хидане, пытаясь оттащить. Он сопротивлялся. Не яростно — почти лениво, как человек, которого отрывают от чего-то, что он еще не закончил. Когда его наконец уволокли в красный угол, он стоял, тяжело дыша, весь в своей и чужой крови, и смотрел на лежащего соперника с улыбкой. Той же самой улыбкой, которую Сакура видела в подвале «Джашина». Улыбкой человека, который только что нашел то, что искал. Видео оборвалось. Сакура закрыла крышку ноутбука. Потом открыла снова. Кликнула на следующую статью. «Бывший боец ММА Хидан пожизненно дисквалифицирован Национальной федерацией за намеренное причинение тяжкого вреда здоровью соперника после остановки боя. Асума Сарутоби провел три недели в больнице с переломом орбитальной кости, сотрясением мозга и множественными гематомами. Хидан не выразил раскаяния на дисциплинарном слушании. По словам очевидцев, на вопрос комиссии «понимаете ли вы, что сделали?», он ответил: «Он не сказал стоп. Я остановился, когда мне стало скучно». Сакура перечитала последнюю фразу дважды. Затем откинулась на подушки и уставилась в потолок. Было ли это просто насилием или чем-то другим? Чем-то, что не укладывалось в размытую категорию «неконтролируемая агрессия». Злился ли он на Асуму, пытался ли отомстить или просто вошел в раж? Может быть, он бил, потому что не мог остановиться. Потому что момент, когда соперник падает, когда кровь течет, когда боль становится единственным языком, — этот момент был для него чем-то вроде наркотика. Сакура не знала ответа, и не была уверена, что хочет знать. Она потерла лицо ладонями. Давно пора было перестать копать, но Сакура не удержалась и листнула результаты поиска дальше. Еще одно видео. Не с боя. Интервью — короткое, шестилетней давности, еще до дисквалификации. Совсем юный Хидан сидит перед камерой в бело-голубой спортивной куртке федерации. На фоне — баннеры спонсоров. Журналист спрашивает: «Что для вас значит победа?» Хидан смотрит в камеру. Молчит пару секунд. Потом говорит: «Победа — это когда ты стоишь, а другой — нет». Журналист смеется, думая, что это шутка. Хидан улыбается в камеру, но глаза его неподвижны и серьезны. Сакура закрыла видео. Она лежала в тишине своей квартиры, и в голове крутились обрывки: «Я остановился, когда мне стало скучно». «Он не сказал стоп». «Победа — это когда ты стоишь, а другой — нет». И в то же время — его голос в подвале, хриплый, спокойный: «Я не буду ломать тебе кости, принцесса. Я не идиот». Он сдержал слово. Каждый удар был контролируемым. Каждая серия — рассчитанной. Он бил ее ровно настолько, чтобы научить, и ни разу — чтобы сломать. Человек, который не смог остановиться на ринге, остановился с ней. Почему? Сакура не знала ответа. Она повернулась на бок и закрыла глаза. Она могла отказаться. Могла просто не прийти в «Джашин» в назначенное время, и ничего бы не изменилось. Между ними нет никакого контракта. Никаких обязательств. Хидану плевать, придет она или нет. Она убеждала себя: это не ее мир. Это нелегально. Это противоречит всему, во что она верит как спортсменка. Если Тсунаде узнает — наверняка от нее откажется, если это дойдет до федерации — карьере конец. И это не считая самого Хидана, который является, если смотреть объективно, опасным человеком с явным психическим расстройством и совершенно непредсказуемым поведением. Сакура могла остаться по эту сторону границы. Остаться в зале Тсунаде, в белом свете, в правильных стойках, в мире, где рефери свистит и бой прекращается. Она могла продолжить работать с психологом, смотреть видео с боями, чтобы зарядиться, за это ее точно не исключат. Она могла делать все правильно, и, быть может, в конце концов, страх бы прошел сам по себе. Но в спарринге с Ино впервые за полгода она не остановилась после удара в голову. Хидан сделал с ней это за одну ночь. Одной тренировкой, половину которой она провела в страхе, а вторую — в ярости. Сакура не знала, как это работает. Не знала, чем это закончится. Но она знала одно: ей любопытно, что будет после второй тренировки. После третьей. Что будет дальше. Она хотела узнать, что происходит с человеком, который не может остановиться, когда он все-таки останавливается. И что произойдет с ней, если она окажется рядом с ним. В полночь следующего дня Сакура спускалась по бетонной лестнице в подвал «Джашина». *** Хидан открыл дверь почти сразу. Он выглядел точно так же, как в прошлый раз — голый по пояс, в спортивных шортах, с бинтами на руках. Старые ссадины на его лице уже начали заживать. — Ты пришла, — констатировал он. В его голосе не было ни радости, ни разочарования. Только факт. Он посторонился, пропуская ее. — Значит, не струсила. — Нет. — Хорошо. — Он проводил ее в зал и кивнул в сторону ринга. — Разминайся. Десять минут. Сегодня будет больнее. Сакура ожидала… чего-то. Вопроса о том, как она решилась. Упоминания поцелуя. Какого-то комментария о том, что произошло между ними. Но он молчал. Сакура почувствовала странное облегчение. И — вот это было неожиданно — странное раздражение от этого облегчения. Сакура начала разминаться. — Ушибы болят? — спросил он, глядя куда-то мимо нее. — Болят. — Хорошо. Значит, тело запоминает. Сегодня продолжаем то же самое. Ты устояла на прошлой тренировке, но это ничего не значит. Устоять один раз — случайность. — Понятно. — Вопросы? Сакура помедлила. — Да. Хидан поднял на нее взгляд. — В прошлый раз ты спросил, зачем мне все это. Допустим, со мной все понятно. А тебе зачем? Что тебе от меня нужно? — Что мне нужно — не твоя забота, принцесса. — Но ведь не груша для битья, — Сакура постаралось, чтобы это прозвучало как шутка, но голос дрогнул. — А почему бы и нет? — Оскалился Хидан. — Может, мне просто приятно надрать зад рафинированной куколке из сборной, вспомнить прошлое. Сакура помолчала. — Почему ты ушел из спорта? Он посмотрел на нее с таким выражением, будто вопрос был одновременно скучным и слегка забавным. — Меня не спрашивали, хочу ли я уходить, кукла, — сказал он. — Да, но почему ты сделал то, что сделал… — Пробил сопернику орбиту. Называй вещи своими именами. — Он растянул губы в улыбке, в которой не было ни тени сожаления. — Он напросился, вот почему. — Хидан. — Принцесса. — Я серьезно. — Я тоже, — отозвался он. — Все это ебать как серьезно. Меня и выгнали с серьезными лицами. Целая комиссия собралась. Серьезные люди в серьезных костюмах. Я попросил их повытаскивать из-за щек хуи, они не оценили. Сакура смотрела на него. Он говорил об этом так, будто рассказывал анекдот. Небрежно, с иронией, с той ленивой усмешкой, которая, кажется, никогда не сходила с его лица. Но за этой небрежностью было что-то другое. Что-то, что он аккуратно и намеренно прятал за каждой шуткой. — Ты жалеешь? — спросила она тихо. — Нет, — сказал он жестко. — Официальный спорт — это цирк. Правила, рейтинги, спонсоры, улыбочки на камеру. — Он кивнул куда-то вверх, в сторону обычного мира над подвалом. — Там ты дерешься в рамках. А рамки — это тюрьма. — Но все это, — Сакура обвела рукой старый зал, — это тоже не то, чего ты хотел от жизни. Хидан посмотрел на нее. Остро. Неожиданно внимательно. — Откуда тебе знать, чего я хотел от жизни? — Я и не знаю, — призналась она. — Но ты слишком хорош для этого подвала. Это видно. Несколько секунд он молча смотрел на нее. Потом снова растянул губы в ленивой ухмылке — но Сакура заметила, что та появилась немного позже, чем должна была. Как будто ему пришлось силой вытащить ее на поверхность. — Не надо мне льстить, принцесса, — сказал он. — Слабее бить все равно не буду. — Я не льщу. Я констатирую факт. — Тогда констатируй вот что: мне здесь нравится, — он встал, встряхивая руки. — В официальном спорте я был как псина на цепи. Слишком агрессивным, слишком непредсказуемым, слишком неудобным для комиссий и спонсоров. Здесь мне не нужно быть удобным. — Пауза. — А ты? Чего ты вообще хочешь от спорта? Сакура моргнула. Вопрос был неожиданным — и в том, что он вообще его задал, и по самой сути. — Победить, — сказала она. — Это не ответ. — Почему? — Потому что «победить» — это результат, а не цель, — Хидан скрестил руки. — Победить кого? Зачем? Ради чего? Что ты хочешь доказать, принцесса, и кому? Сакура открыла рот и закрыла. Она тренировалась всю сознательную жизнь. С одиннадцати лет — зал, режим, соревнования, медали. Все это было так гладко встроено в ее существование, что она никогда не задавала себе этого вопроса. Зачем? Потому что это она. Потому что бои — это она. — Себе, — сказала она наконец. — Я хочу доказать себе, что то, что произошло со мной восемь месяцев назад, — это не конец. Что перелом не сломал меня. — Это уже ближе к правде, — сказал Хидан. — И это — хорошая причина. — А ты? — спросила она. — Что ты доказываешь? Хидан помолчал. Потом ухмыльнулся — снова с той показной ленью, которая была его броней. — Что я бессмертный, — сказал он просто. Сакура посмотрела на него одну долгую секунду — и не стала продолжать. Что-то в его тоне подсказало ей: сейчас это все, что он готов открыть. — Ладно, — сказала она, сделав шаг к настилу. — Тогда продолжим. *** Тренировка была жестче первой. Не потому, что Хидан увеличил силу ударов — нет, он держал их в том же диапазоне. Но требования выросли. Теперь мало было просто устоять. Нужно было устоять и ответить. Принять удар, не закрыться, не потерять фокус — и тут же, через боль и адреналин, найти контрудар. Это было значительно сложнее. Раз за разом Сакура теряла момент. Принимала — и тормозила на долю секунды, которой хватало, чтобы соперник ушел. — Ты думаешь после удара, — говорил Хидан. — Думаешь о том, что он мог тебе слишком сильно навредить. Думаешь, как бы стоило его избежать. В прошедшем времени. Тебе это нахуй не надо, так что прекращай. — Легко сказать. — Тяжело сделать, — согласился он. — Поэтому мы здесь. Примерно к середине спарринга что-то изменилось. Сакура не могла объяснить, что именно. Может быть, она чуть лучше поняла, зачем стоит в этом подвале. Может быть, просто стала немного меньше бояться самого Хидана. Он по-прежнему бил ее без жалости, приказывал стоять и смотреть. Но теперь его голос словно стал для нее ориентиром. Точкой, за которую можно цепляться, когда все вокруг летит к черту. Перед самым концом она приняла особенно жесткий удар в корпус, который выбил из нее воздух, и не закрылась. Устояла. Ответила — плохо, неточно, но ответила. Хидан остановился и посмотрел на нее без усмешки. — Молодец, — коротко сказал он, и странным образом на нее это подействовало сильнее, чем любая похвала от Тсунаде. Она уходила в начале третьего ночи. На лестнице Сакура остановилась, прислонилась к стене. Тело ныло. Новые синяки накладывались на старые, и завтра утром ей снова придется натягивать рашгард и придумывать объяснения для Тсунаде. Но что-то внутри встало на место. Не все сразу, просто один маленький кусочек пазла лег туда, где раньше была дыра. Она не знала, что это за кусочек. И не была уверена, что хочет знать прямо сейчас. Но она знала другое: через несколько дней снова наступит полночь. И она придет.