Красный угол

Сакура сидела в машине на парковке перед «Кацуяги» и методично втирала плотный тональный крем в скулу. Желтовато-лиловый контур синяка поддавался неохотно. Ей пришлось наложить три слоя, прежде чем кожа приобрела более менее пристойный вид. Что не было пристойным, так это распухшие от поцелуев и укусов губы и пластырь, прилепленный прямо посредине ее лба. Она спала четыре часа. Тело болело, снаружи и изнутри. Оно было тяжелым, словно вместо крови залили свинец, но внутри, под этой свинцовой усталостью, натянутой струной гудел чистый, высоковольтный адреналин. В зале горел все тот же безжалостный белый свет. Тсунаде возилась со снарядами и не обернулась, когда Сакура вошла. — Доброе утро, — бросила Сакура и быстро начала разминаться. — Доброе… — Тсунаде повернулась. Спокойствие слетело с ее лица мгновенно. — Это еще что? — Упала, — пискнула Сакура. — Прямо лбом в шкафчик над ванной, так тупо. Тсунаде подошла ближе, прищурилась. Остановилась перед Сакурой. Взгляд скользнул от пластыря на лбу к губам, потом к скуле, где тональный крем держался героически, но бесполезно против тренерского опыта. — Упала? — переспросила она, звякнув металлической ноткой в голосе. — Да. — И губы тоже о шкафчик разбила? Сакура сглотнула. — Прикусила. — Ясно. Пауза была короткой, но такой плотной, что ее можно было резать ножом. — Ясно, — повторила Тсунаде. — Допустим. Ты выглядишь уставшей, плечи держишь иначе. Посмотрим, что это значит. Заканчивай и на лапы. Сакура выдохнула и продолжила разминку. Затем выпрямилась и подошла к Тсунаде. Она делала все по схеме, но тело, запомнившее ночную мясорубку в подвале «Джашина», само вносило коррективы. Там, где нужно было просто обозначить жесткость и вернуться на безопасную дистанцию, Сакура вкладывала массу. Ее кулаки били по лапам с глухим, тяжелым хлопком, от которого Тсунаде хмурилась все сильнее. На пятой минуте Тсунаде резко опустила лапы. — Стоп. Сакура замерла, тяжело дыша через нос. Руки привычно скользнули вниз, к бедрам — рефлекс, вбитый Хиданом. — Что это? — Тсунаде кивнула на ее опущенные руки. — Почему ты открываешь подбородок? — Я… контролирую дистанцию, — быстро ответила Сакура. — Ты не контролируешь дистанцию. Ты подставляешься под удар так, будто ждешь его. — Тсунаде сделала шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство, и внимательно посмотрела ей в глаза. Взгляд опытного тренера резал как скальпель. — Твои удары стали тяжелее. Намного. Но в них появилась грязь. Ты заваливаешь плечо внутрь. На выходе из двойки ты инстинктивно ведешь локоть вверх. Кто тебе это ставит? Сакура выдержала взгляд, хотя внутри все похолодело. — Никто. Я просто пересматриваю старые записи. Пытаюсь найти… жесткость. — Жесткость — это не уличная драка, Сакура. — Тсунаде сняла одну лапу и бросила ее на пол. — В твоих глазах появился холод. Мне нравится, что ты перестала трястись перед тенью Карин. Но то, как ты бьешь сейчас… это стиль бойни. На национальном турнире за такие движения локтем тебе снимут баллы в первом же раунде. Ты меня слышишь? — Да. — Не потеряй то, над чем мы работали годы, ради дешевого эффекта, — жестко припечатала Тсунаде. — Твоя база — это техника и чистота. Иди в душ. И выспись наконец. От тебя фонит недосыпом за пять метров. *** Дни разошлись надвое. Утром и днем Сакура существовала в мире Тсунаде. Белый свет. Чистый зал. Прохладный душ после кардио. Растяжка, работа на лапах, спарринги. Тсунаде не щадила — она заставляла ее мышцы гореть, ноги дрожать, дыхание сбиваться и снова находить верный ритм. «Не заваливай плечо, чище». «Слишком далеко, возвращай руку». «Дыши». «Угол, Сакура. Угол». «Еще раз». В этом мире все было измеримо. Вес. Пульс. Количество раундов. Чистота и точность элемента. Сакура знала, за что получает замечания и за что — похвалу. Но пару раз в неделю по ночам она спускалась в мир Хидана. Тусклые лампы. Бетон. Сырость. Видавшие виды снаряды. Его голос в полумраке. «Не думай. Бей». «Ближе». «Еще ближе, принцесса». «Не прячься. Если тебя прижали — атакуй». «Страшно? Хорошо. Значит, еще живая». Там ничего нельзя было измерить. Там не было красивых схем на доске и аккуратных планов тренировок. Хидан не учил ее связкам, он вводил ее в транс. Вскрывал ее нутро и доставал оттуда то, что Тсунаде годами вбивала как можно глубже. Вещи в ее сумке перемешались. Машина была похожа на свинарник — на заднем сиденье валялись чистые и грязные бинты, форменная одежда сборной и простые топы и леггинсы, которые она не боялась порвать или запачкать кровью, шейкеры, бутылки с водой и изотоником, аптечка, несколько тюбиков тональника. Она никак не могла найти время, чтобы разгрести этот хлам. Когда Сакура подъезжала к нужному месту, будь то зал Тсунаде или парковка в двух кварталах от «Джашина», она просто доставала из кучи то, что было ей необходимо. То, что соответствовало той Сакуре, которой она была в данный конкретный момент. Однажды утром в «Кацуяги» она достала из сумки бинт со старым бурым пятном. Успела спрятать до того, как кто-то из девчонок в раздевалке заметил. В другой раз ночью в «Джашине» вместо бутылки с водой обнаружила в недрах сумки стакан с трубочкой — подарок от спонсоров, который иногда брала с собой, когда все прочие емкости требовали помывки. Розовый, с рисунком крылатого пони и блестками, переливающимися в прозрачных стенках. Хидан долго смотрел на нее, потом сказал: — Я бы тебя выебал прямо с этой штукой во рту. Сакура швырнула стакан ему в голову. Он поймал, расхохотался и отпил, глядя ей прямо в глаза, так что у Сакуры предательски заныл низ живота. После тренировок он все чаще не отпускал ее сразу. Иногда это было грубо и почти без слов. Они сталкивались в поцелуе прямо на ринге, мокрые, злые, на взводе, все еще не вышедшие из боя. Хидан хватал ее за талию, Сакура вцеплялась в его плечи, и какое-то время весь мир сжимался до их дыхания, до скользкой от пота кожи, до холодка зубов на плечах и ключицах. Но иногда происходило другое. Более опасное. Он садился на скамью, усаживал ее напротив и молча разматывал ей бинты. Грубые пальцы осторожно снимали ткань слой за слоем, проверяли костяшки, сухие губы касались мелких ссадинок и нежной кожи запястья. Иногда после тренировки он расплетал ей волосы, собранные в тугие бойцовские косы. Делал это неловко, цепляясь пальцами за влажные пряди, матерился, когда запутывались резинки, но все равно продолжал. Сакура сидела на матах, прислонившись к его бедру плечом, и ненавидела себя за то, что ей это нравилось. Она боялась того, какой становилась рядом с этим спокойным, тихим и сытым Хиданом. Боялась, что однажды, спустившись в подвал «Джашина» она не захочет драться, а он не сможет остановиться. *** Турнир приближался, и Тсунаде закономерно меняла график — добавляла часы, заставляла ее бегать и дополнительно посещать тренажерный зал. В один из дней вечерняя тренировка затянулась. Сакура уже давно не чувствовала ног, когда Тсунаде объявила последний подход: берпи, удары по мешку, приседания, отжимания на кулаках, снова мешок. — Турнир не будет ждать, пока ты выспишься, — сказала Тсунаде. Сакура чуть не рассмеялась. Если бы ее тренер знала, почему она не высыпается, то, наверное, прибила бы ее на месте. После тренировки был массаж. Спортивный, жесткий, болезненный, с маслами и втирками, от которых кожа пахла по-медицински. Массажист размял ей плечи, спину, предупредил про забитую поясницу и сказал меньше нервничать. Сакура кивнула. В голове у нее было только одно: в «Джашин» она сегодня приползет совершенно измотанная. — Опоздала, — констатировал Хидан вместо приветствия. — У меня теперь тренировки по вечерам, — отозвалась она. — Потом массаж. Она наклонила голову сначала к одному плечу, потом к другому. Поморщилась. Тело болело, но уже не от ушибов, полученных на ринге с Хиданом. Не только от них. От перенапряжения, от жестких тренировок на выносливость, которые устраивала ей Тсунаде. Хидан хмыкнул, подходя вплотную. Он бесцеремонно ухватил ее за подбородок, вздернув ее лицо к свету тусклых ламп, и его большой палец с силой надавил на тональный крем на щеке, стирая его и обнажая старый синяк. — Ты приходишь ко мне полудохлая. Что она с тобой делает? Заставляет бегать по кругу, как пони? — И это тоже, — пробормотала Сакура. И затем добавила еще тише: — Она начинает замечать, что моя техника меняется. Удары становятся грязнее. — Конечно, она замечает, — улыбнулся Хидан. — Ты бьешь как моя девочка, а не как ее выставочный пудель. — Он наклонился к ее уху. — И что она сказала? Наказала тебя? Поставила в угол? — Сказала, что это стиль бойни. И что на турнире меня за это дисквалифицируют. — Дисквалифицируют? — Хидан рассмеялся. — О, блять, как страшно! Нас лишат пластмассовой медальки! Твоя Тсунаде — ханжа, принцесса. Она делает из тебя послушную овечку, которая дерется по свистку. Она учит тебя набирать очки. А я учу тебя побеждать. Он отпустил ее подбородок и толкнул в грудь, заставляя сделать шаг назад. — От тебя пахнет ее залом, — Хидан брезгливо поморщился, втягивая носом воздух. — Меня от этого тошнит. Я хочу выбить из тебя всё, что она сегодня вложила. На ринг. Живо. Хидан не стал разминаться. Он атаковал сразу, жестко, намеренно целясь в те самые точки, которые Тсунаде несколькими часами ранее заставляла ее прикрывать. Он ловил ее на классических, чистых комбинациях и жестоко наказывал за них. Заставлял защищаться по-настоящему, использовать локти, кусаться. Каждый раз, когда Сакура инстинктивно вставала в правильную защитную стойку, Хидан бил так, чтобы разрушить ее, заставляя вернуться к тому, чему он учил. Это была не тренировка. Это была идеологическая война за ее тело. Он провел жесткую двойку, оттеснив ее к канатам. Сакура уклонилась, бросилась в клинч, пытаясь занять доминирующую позицию, но Хидан просто использовал ее же инерцию, перевернул и впечатал спиной в маты, наваливаясь сверху всем весом. Воздух со свистом покинул ее легкие. Сакура забилась под ним, пытаясь высвободить руки, но он зажал ее запястья над головой одной ладонью. Его бедра вжались между ее ног, фиксируя на месте. — Попалась, овечка, — оскалился он. Его лицо было в сантиметре от ее лица. Капля его пота упала ей на щеку, медленно скатилась к виску. — Где твоя техника сейчас? Твоя Тсунаде не придет тебя спасать. Сакура задыхалась. Ярость, обида на два разрывающих ее мира и дикий, неконтролируемый адреналин смешались в коктейль, от которого сорвало крышу. Она не могла ударить его руками. Тогда она просто подалась вперед и впилась зубами в его плечо. Хидан глухо зарычал. Он не отстранился — наоборот, вжал ее в пол еще сильнее, позволяя ее зубам прокусить кожу до солоноватого вкуса крови. Его свободная рука рванула вниз, под пояс ее леггинсов. — Да, — прохрипел он, отрывая от себя ее лицо и тут же завладевая ее губами в поцелуе, глубоком, жадном, с привкусом крови. — Вот моя дрянь. Кусайся. Он оторвался от ее губ и рывком поднялся, увлекая ее за собой. Не дав ей опомниться, развернул спиной к себе, прижал грудью к канатам и прихватил губами плечо, оставляя засос прямо поверх синяка от прошлой тренировки. Его ладони легли на ее бедра, сминая, разводя, фиксируя. Она вцепилась в канаты, подавляя стон, и откинула голову ему на плечо. К двум часам ночи Сакура сидела на полу, привалившись спиной к стойке ринга, и едва могла дышать. Легкие горели. Руки дрожали так, что она не могла удержать бутылку с водой. Хидан подошел, отобрал у нее бутылку, отпил сам, а остатки вылил ей на голову. Холодная вода смыла пот и остатки косметики. — Ты застряла, кукла, — сказал он, опускаясь перед ней на корточки. Его взгляд лениво скользил по ее лицу. — Ты пытаешься усидеть на двух хуях. Утром ты кланяешься своей правильной тренерше, а ночью приходишь ко мне, чтобы я выбивал из тебя эту дурь. Так не пойдет. Сакура подняла на него тяжелый взгляд. — Я не брошу официальный спорт. Ради него все и затевалось. Я должна выйти против Карин. — Выходи, — Хидан пожал плечами. — Но твое тело теперь мое. Я не позволю этой старой карге заново полировать то, что я взламываю по ночам. — Он схватил ее за забинтованное запястье и потянул на себя. — Ты больше не возвращаешься в свою чистенькую квартиру после моих тренировок. Сакура моргнула, слизывая воду с губ. — Что? — Ты остаешься здесь. Со мной. Наверху есть комната. Будешь спать там, в моей грязи, чтобы к утру от тебя пахло мной, а не твоим ебучим цветочным мылом. Это был территориальный захват. Абсолютная наглость. Но самое страшное заключалось в том, что внутри Сакуры ничего не воспротивилось. Ее чистая, светлая квартира в центре города уже пару недель казалась ей чужой, слишком пустой и холодной. — Вставай, — приказал он. Он повел ее за собой — по темной металлической лестнице куда-то под крышу старого здания, над самим клубом. Его рука так и не выпустила ее запястье. Его комната выглядела как продолжение его самого: брошенный на пол огромный матрас, полукруглое окно, выходящее на кирпичную стену соседнего дома, стойка с какими-то железками в углу, тусклая лампа и тяжелый, густой мужской запах. На стене красовался криво нарисованный красной краской символ «Джашина». Ни одной фотографии. Ни одной сентиментальной безделушки. Ничего. Хидан толкнул ее на матрас. Сакура упала, даже не пытаясь сопротивляться. Усталость накрыла ее с головой. Он опустился рядом, стянул с себя мокрую майку и отбросил в сторону. Его руки потянулись к ее запястьям. — Давай сюда свои лапы, — проворчал он, начиная разматывать ее бинты. Он делал это грубо, но методично. Снимая слой за слоем пропитанную потом ткань, он осматривал ее сбитые костяшки. На правой руке кожа лопнула. Хидан поднес ее руку к своим губам и медленно, с нажимом слизнул выступившую сукровицу. Сакура судорожно выдохнула, ее пальцы рефлекторно дернулись в его хватке. — Больно? — усмехнулся он, не отрывая губ от ее кожи. — Терпимо. — Врешь. — Он повалил ее на спину, нависая сверху. — Ты вся горишь. Мы только что потрахались, но ты еще не насытилась. Твоя Тсунаде думает, что ты боишься нагрузок, но на самом деле ты хочешь, чтобы тебя наконец-то выебали без всяких нежностей. Он стянул с нее мокрый топ. Ткань затрещала, обнажая грудь, покрытую свежими и старыми следами его пальцев. Сакура закрыла глаза и откинула голову, подставляя шею. Хидан окинул ее взглядом, и в его глазах появилось голодное, собственническое выражение. — Вот это — моя работа, — прорычал он, проводя ладонью по ее ребрам, отчего Сакура выгнулась дугой. — Это — настоящее. А не то, чему учит твоя старая стерва. Он наклонился, с силой провел языком по ее ключице, прикусил кожу у основания шеи — там, где бился пульс. Сакура вцепилась ногтями в его спину, оставляя длинные красные полосы. Хидан зашипел сквозь зубы, но не отстранился. Вместо этого его рука скользнула вниз по ее животу, заставляя выгнуться еще сильнее. — Скажи, что ты моя, — прохрипел он ей в ухо, впиваясь пальцами в бедро. — Пошел ты, — выдохнула Сакура. — Я тебе не вещь. Хидан рассмеялся — низко, хрипло, почти нежно. — Вот это — моя девочка. Огрызайся, принцесса. Я люблю, когда ты злишься. Он вошел в нее резко, одним движением, вжимая в матрас всем весом. Сакура вскрикнула, царапая его плечи, и Хидан заглушил ее крик поцелуем, жадным и глубоким, в котором смешались пот, кровь и та странная, невозможная связь, которая выросла между ними в этом подвале. Он двигался в ней размеренно и мощно, и каждый толчок выбивал из ее головы остатки мыслей о стойках, раундах и турнирных таблицах. Здесь, в этой комнате над подпольным клубом, не существовало ни белого света ламп «Кацуяги», ни дисциплины, ни правил. Только он, она, матрас и то первобытное, горячее, что разливалось по ее телу с каждым его движением. — Смотри на меня, — потребовал Хидан, приподнимаясь на локтях. Его глаза в полумраке казались почти черными, бездонными, нечеловеческими. — Смотри, кому ты отдаешься. Сакура открыла глаза и посмотрела на него. И в этот момент все мысли, которые она загоняла внутрь — о том, что это безумие, что он опасен, что она разрушает свою жизнь, — все они сгорели в этом взгляде, как бумага. Она сжала его бедрами, впиваясь ногтями в его спину, и подалась навстречу. — Я твоя, — выдохнула она ему в губы, сама не зная, говорит это вслух или думает. — Твоя. Хидан зарычал, его ритм стал сбивчивым, яростным, почти звериным. Он прижал ее к себе так крепко, что она не могла вздохнуть, и вбивался в нее до тех пор, пока оба не рухнули на сбившуюся простыню, тяжело дыша и не в силах пошевелиться. Потом они лежали рядом. Он — на спине, она — уткнувшись лицом в его плечо. Его рука лениво перебирала пряди ее растрепавшихся волос. Сакура закрыла глаза. За окном начинало светать. Утро наступило неожиданно и в первые минуты совершенно сбило ее с толку. Сакура открыла глаза и поначалу не могла вспомнить, где находится. Потолок был слишком высоким, с металлическими балками и подозрительными пятнами по углам. Сквозь полукруглое окно пробивался мутный рассвет, косыми полосами ложась на пыльный пол и смятые простыни. Она лежала на матрасе, брошенном прямо на пол, в чужой комнате на верхнем этаже подпольного клуба «Джашин». На ней не было ничего, кроме тонкой простыни, натянутой до груди. Каждая мышца ныла, кожа горела, на бедрах и запястьях темнели свежие синяки. Тело болело не только от ударов на тренировке — оно ныло от всего, чем они занимались потом. Сакура медленно повернула голову. Хидан спал рядом. На животе, раскинувшись, как будто не существовало ни стресса, ни тревог. Его серебристые волосы разметались по подушке, на спине и лопатках виднелись царапины, оставленные ее ногтями. Дыхание — глубокое, ровное, звериное. На его шее, чуть ниже уха, красовался укус, который она оставила прошлой ночью. Рана уже затянулась тонкой корочкой. Хидан не проснулся, когда она приподнялась, но мышцы на его спине чуть напряглись — тело среагировало раньше сознания. Сакура с трудом села. Голова закружилась — четыре часа сна за двое суток давали о себе знать. Она посмотрела на его телефон, валявшийся на полу. Семь двадцать. Через сорок минут начиналась утренняя тренировка в «Кацуяги». Она отыскала скомканную еще влажную одежду, методично натянула на себя топ и леггинсы. Подошла к маленькому зеркалу, висевшему у двери. Зеркало было старым, с черными точками по углам, но его хватало, чтобы отразить катастрофическое состояние ее лица. Припухшие губы с засохшей корочкой в уголке, старый синяк на скуле, глубокие тени под глазами. Сумка осталась внизу, косметичка — в машине. Кажется, пора было добавлять в ее походный набор еще и зубную щетку. Она глубоко вздохнула, прогоняя тошноту, стянула с запястья резинку и собрала волосы в тугой хвост. — Уходишь? — Хриплый со сна голос Хидана заставил ее вздрогнуть. Сакура обернулась. Он лежал в той же позе, не открывая глаз, но уже не спал. — У меня тренировка через сорок минут. — Похуй. Останься. — Я не могу. — Она произнесла это тихо, но твердо. — Если я не появлюсь, Тсунаде начнет задавать вопросы. — Значит, соври. — Хидан все-таки приоткрыл один глаз и глянул на нее лениво, абсолютно по-кошачьи. — Скажи, что заболела. — Она не верит в болезни. — Сакура тихо усмехнулась. — Она считает, что болеть — это выбор. Хидан перевернулся на спину, приподнялся на локтях. — Тогда иди сюда. — Я уже опаздываю. — Пять минут, — сказал он без нажима. — Никуда твоя тренировка не убежит. Сакура вздохнула. Это могло дорого ей обойтись. Ей казалось, что стоит только снова нырнуть под измятую простынь, оказаться в его руках, почувствовать жар его тела — и она сама не захочет уходить. Это было грязной и подлой ловушкой, как то, что он проделывал с ней на ринге. Но она все равно поддалась. — Пять минут, — сказала Сакура строго. Опустилась на матрас, посмотрела ему в глаза. Выражение его лица было странным. Сакура привыкла видеть ленивую угрозу, голодное предвкушение, оскаленный восторг. Но не растерянность. Как будто он сам только что осознал, что вообще-то они провели ночь вместе в одной постели, и не знал, что с этим делать. Хидан взял ее за запястье, развернул к себе спиной, уложил между своих разведенных колен, прижав к груди. Его подбородок улегся ей на плечо. Сакура закрыла глаза. Она опоздала на двадцать минут, потратив лишнее время на то, чтобы замаскировать следы прошлой ночи. Тсунаде посмотрела на нее странно, но смолчала. Вернувшись домой Сакура быстро приняла душ и вырубилась на двенадцать часов, едва ее голова коснулась подушки.