Красный угол

Зал «Кацуяги» звенел от привычного гула — шорох скакалок, глухие удары по мешкам, чей-то смех. Сакура разминалась у зеркальной стены, когда Тсунаде хлопнула в ладоши, требуя внимания всей группы. — Утвердили расписание мероприятий перед турниром, — объявила она, указав на маркерную доску, будто генерал на карту сражения. — Через неделю пресс-конференция, потом показательные бои в детской секции, приедет мэр — это важно. Отборочные не за горами, начинается светская жизнь. Последние слова она произнесла с усмешкой, обвела взглядом группу — но ее внимание, как будто само собой, зацепилось за Сакуру и задержалось на пару секунд дольше положенного. — Постарайся больше отдыхать между тренировками, — добавила она позже, адресуя это только Сакуре. — Я хочу, чтобы ты выглядела как будущая чемпионка, а не как побитая собака. Сакура замерла посреди упражнения, с ногой, заброшенной на скамью. Внутри что-то неприятно екнуло — не от самих слов, а от того, каким взглядом они сопровождались. Она молча кивнула, опустила ногу и продолжила разминку, чувствуя спиной, что Тсунаде смотрит еще секунду, прежде чем переключиться на кого-то еще. Позже, уже в раздевалке, среди хлопанья дверей шкафчиков и гула фена, Сакура достала телефон. Она набрала короткое сообщение, глядя на экран дольше, чем требовалось для пары слов: «Сегодня не смогу». Ответ пришел почти мгновенно. «Ясно». Одно слово. Ни вопроса, ни упрека — просто холодная констатация, которая почему-то задела ее сильнее, чем если бы он написал что-то злое. Сакура смотрела на экран, пока мимо проходила Тен-Тен с мокрым полотенцем на шее, пока кто-то за соседним рядом жаловался на несправедливость судейства прошлого турнира. Обычный шум обычного дня, который сейчас казался Сакуре далеким, будто доносился через толщу воды. Она набрала еще одно сообщение. Стерла. Начала заново, тщательно подбирая слова, будто от этого зависела вся ее дальнейшая судьба. «Можем встретиться не для боя? Просто поговорить». На этот раз он молчал дольше. Достаточно долго, чтобы Сакура успела принять душ, переодеться, высушить волосы, забраться в машину — и возненавидеть себя за то, что вообще решилась спросить. За то, что ей было не все равно. Телефон завибрировал, когда она уже выруливала с парковки. «В десять. Знаешь, где». Улица возле «Джашина» была такой же, как всегда — узкой, темной, пахнущей мокрым асфальтом и объедками из мусорных баков. Сакура почти успела свернуть в переулок, ведущий на задний двор клуба, когда сверху донесся оклик. — Эй, принцесса! Она задрала голову. На крыше на фоне стремительно тускнеющего лилового неба почти на самом краю виднелся темный силуэт. — Поднимайся сюда. Сакура кивнула, хотя он вряд ли мог разглядеть это движение с такой высоты. Обошла здание, толкнула железную дверь, прошла через бар, мимо тренировочного зала, мимо раздевалки, — весь «Джашин» в этот час был пуст и тих, как брошенный склад — и начала подниматься по лестнице, ведущей в жилые комнаты и выше, к узкому люку на крышу. Крыша встретила ее ветром, острым и пронизывающим, пахнущим дождем, который так и не пролился. Хидан стоял у самого края, спиной к ней, и силуэт его казался высеченным из темноты — резкий, угловатый на фоне светящегося внизу города. В его руке тлела сигарета, яркая оранжевая точка в сумерках. Он был без куртки, хотя ветер продувал насквозь — в одной темной футболке с коротким рукавом. Город внизу расстилался светящимся полотном: окна, фонари, росчерки фар на мокром асфальте. Где-то там, за несколько кварталов отсюда, был ее мир — стерильно-белый, подчинявшийся четким правилам и распорядкам. Сакура подошла и встала рядом с ним у железного ограждения. Некоторое время они молчали. Ветер трепал ее волосы, забрасывал пряди на лицо, и она машинально убирала их за ухо. Хидан докурил, щелчком отправил окурок вниз, в темноту, и наконец повернулся к ней. Посмотрел — долго, изучающе, без привычной ленивой усмешки, которая обычно не сходила с его лица. — Ну? Сакура набрала воздух. — Я не смогу приходить некоторое время. — Она сказала это ровно, заранее отрепетировав интонацию в машине. — Неделю, может, дольше. Хидан не изменился в лице. Достал новую сигарету, покрутил ее в пальцах. — Скоро отборочные, — продолжила Сакура, так и не дождавшись от него реакции. — Будет пресс-конференция. Мне нужно быть там, перед журналистами, перед камерами. — Она сделала паузу. — Мне нужно выглядеть пристойно. Хидан поднял зажигалку, щелкнул колесиком, прикурил. Огонек на мгновение выхватил из темноты его лицо — острые скулы, шрам над бровью, прищуренные глаза. Он выдохнул дым в сторону, туда, где ветер тут же разорвал его в клочья. — Пристойно, — повторил он. — Да. — Это значит — без моих отметин. — Да. — И от тебя должно пахнуть цветочным мылом, а не подвалом. Сакура выдержала его взгляд. — Да. Именно это и значит. Хидан долго молчал. Смотрел куда-то за горизонт, на огни города, и этот вид, судя по лицу, не доставлял ему никакого удовольствия. Его челюсть слегка сдвинулась — привычное движение, когда он что-то взвешивал или удерживал слова, которые рвались наружу. — Значит, тебе нужно выйти на витрину, — сказал он наконец, растягивая слова с той обманчивой ленью, за которой всегда скрывалось что-то острое. — Чистенькой. — Он затянулся. — Как будто меня не существует. В его голосе не было злости, но упрека он спрятать все-таки не смог — тот проступил, как синяк под тональником. — Я не говорила, что тебя не существует. — Но ты об этом думала. Сакура не ответила. Потому что отчасти это было правдой. Она думала именно об этом — о том, как встанет перед камерами в чистой форме с официальным логотипом, с уложенными волосами, с кожей без единого пятна, и никто из сидящих в зале журналистов никогда не догадается, чем она занималась по ночам последние пару месяцев. — Хидан, — начала она. — Не надо, — он оборвал ее, не повысив голос, но и не оставив шанса возразить. — Я понял. У тебя есть их мир, и ты в нем живешь. — Он сделал последнюю затяжку, придавил окурок к бортику. — Неделя так неделя. Мне не привыкать. Это «мне не привыкать» словно влепило ей пощечину. Слова легли между ними буднично, как будто он произносил их не в первый раз — будто давно смирился с тем, что его всегда отодвигают на потом. На потом, на потом, на потом — а в итоге и вовсе забывают, вычеркивают, стирают, как неудачный штрих в идеальном рисунке. Сакура посмотрела на его профиль. На шрам, рассекающий бровь. На укус на шее, который она оставила пять дней назад и который почти зажил. На жилку, пульсирующую под кожей. Что-то внутри нее вспыхнуло — резко, обжигающе, — и она нахмурилась, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Это манипуляция, Хидан. Ты пытаешься заставить меня чувствовать себя виноватой, хотя я не делаю ничего плохого. — А ты чувствуешь себя виноватой? — уточнил он, и в его голосе вдруг проскользнуло что-то похожее на веселье — быстрая, острая смена настроения. — Иди в жопу. — Я пойду. И тебе понравится, — он растянул губы в кривой ухмылке, впервые за весь разговор напомнив себя обычного. Сакура закатила глаза, не сдержав короткого фыркающего смешка, и толкнула его в плечо — не сильно, скорее по привычке, чем от злости. Он сделал вид, что покачнулся, усмехнулся шире, глядя на нее сверху вниз со смесью веселья и чего-то более сложного, чему ни один из них не давал названия. — Иди уже отсюда, принцесса. А то не дай бог случится что-то непристойное прямо здесь, на крыше. — Я вернусь, — сказала она. — Я знаю. Она стояла рядом с ним еще несколько минут, ничего не говоря, просто смотрела на огни города. Ветер трепал ее волосы и тянул запах его сигареты в темноту. Где-то внизу хлопнула дверь, чьи-то шаги простучали по мостовой и затихли. Сакура сделала шаг назад. Потом еще один. Хидан не обернулся. Она спустилась по ржавой лестнице, прошла через пустой клуб, открыла тяжелую дверь во двор. Холодный воздух ударил в лицо. Сакура дошла по мокрому асфальту до своей машины, завела мотор, включила обогрев. Сначала пресс-конференция. Потом она со всем разберется. А пока она просто ехала домой сквозь ночной город, и в зеркале заднего вида отражались огни промзоны — и гасли по мере того, как она удалялась. *** Пресс-конференция перед национальным турниром проходила в отеле «Империал» — белый камень, хрустальные люстры, длинный стол с логотипами спонсоров и десятки камер, направленных на сцену. Слишком яркий свет резал глаза. Сакура сидела за столом, выпрямив спину так сильно, будто под олимпийкой у нее был не позвоночник, а металлический стержень. Перед ней стояла табличка с именем — Харуно Сакура, бутылка воды без этикетки и микрофон. Выстреливали и гасли фотовспышки, объективы щелкали как цикады. Голоса журналистов и шуршание их блокнотов слились в плотный монотонный гул. Чужие взгляды цеплялись за лицо, плечи, руки — искали трещины. Слева от нее сидела Тсунаде — собранная, холодная, непроницаемая. Она была в строгом костюме, волосы собраны, губы поджаты. Тсунаде не любила прессу. Считала журналистов паразитами, которые не видят ни боли, ни работы, ни того, как спортсмены поднимаются после нокаута, а потом приходят на тренировки, потому что не умеют жить иначе. Справа — представитель федерации, улыбающийся так, будто всегда фотографировался для рекламного плаката. А через несколько мест, за чередой других спортсменок и представителей, на противоположном конце стола, сидела Карин. В красном костюме, с рыжими волосами, собранными в высокий хвост, в очках с тонкой оправой. Сакура знала — она держалась не как будущая соперница, а как человек, который уже выиграл и пришел просто посмотреть, насколько жалко выглядят остальные. Сакура не смотрела на нее. Она смотрела в зал. — Сакура, вопрос к вам, — поднял руку журналист из спортивного издания. — После травмы прошло чуть больше полугода. Можно ли говорить о полном восстановлении? Ожидаемо. Сакура кивнула, позволив себе спокойную, профессиональную улыбку. — Да. Моя команда проделала огромную работу. Физически я полностью готова к турниру. Тсунаде едва заметно кивнула. Хороший ответ. Правильный ответ. Ответ спортсменки, которая понимает, что каждое слово завтра разберут на цитаты. — А психологически? Зал стал тише. Сакура сделала медленный и контролируемый вдох. — Любая серьезная травма требует времени для реабилитации, — сказала она ровно. — Но я бы не выходила на ринг, если бы не была готова драться. Это тоже был правильный ответ. Почти правда. На другом конце стола Карин усмехнулась. Тихо, но микрофоны поймали этот звук. Сакура почувствовала, как что-то холодное скользнуло между лопаток. — Карин, хотите что-то добавить? — тут же спросил кто-то из журналистов. Карин наклонилась к микрофону. Улыбнулась. — Нет-нет, что вы. Просто забавно слышать такие уверенные слова от человека, которого в последнем показательном бою выносили с ринга почти без сознания. Тсунаде резко повернула голову. Представитель федерации кашлянул. Тренер Карин, похожий на хитрую змею, безмятежно улыбнулся. — Давайте не будем переходить на… — Я не перехожу, — мягко перебила Карин. — Это спорт. Мы все знаем, на что идем. Кто-то ломает. Кого-то ломают. Камеры защелкали чаще. Сакура почувствовала, как пальцы на коленях сжались в кулаки. Она тут же заставила их расслабиться. Не реагируй. Хидан бы засмеялся. Он бы сказал: «Вот оно. Она тычет пальцем в рану, а ты сидишь и делаешь вид, что не истекаешь кровью. Бей первой, принцесса». Но здесь нельзя было бить первой. Здесь нельзя было бить вообще. Здесь нужно было улыбаться. — Карин известна своим агрессивным стилем, — сказала Сакура, наконец повернувшись к ней. — Я уважаю сильных соперников. Именно поэтому готовлюсь к турниру серьезно. Ее голос не дрогнул. Она даже почти гордилась собой. Карин слегка наклонила голову, будто рассматривала красивую, но соврешенно непрактичную вещь. — Серьезно? — переспросила она. — Надеюсь. Потому что я не собираюсь сбавлять темп только потому, что у тебя… хрупкая психика. Сакура промолчала. Карин улыбнулась шире. — Скажи, ты до сих пор слышишь этот звук? Воздух изменился. Будто стал гуще. Будто в нем появился тонкий звон. Сакура посмотрела прямо на Карин, минуя с десяток людей, сидевших между ними. — Какой звук? Карин не отвела взгляда. — Ну ты знаешь. Хруст. И все остановилось. Не снаружи. Снаружи зал продолжал жить: камеры щелкали, кто-то кашлянул, кто-то придвинулся ближе, чтобы не пропустить реакцию. Представитель федерации произнес что-то предупреждающее. Тсунаде рядом напряглась. Но внутри Сакуры все сжалось в одну пульсирующую белую точку. Хруст. Не слово — звук. Память услужливо нарисовала картинку: пол под щекой, свет прожекторов, слепящий глаза. Чужие голоса, расплывающиеся, как под водой. Вкус крови во рту, густой и теплый. Невозможность сомкнуть зубы. Онемевшее лицо, как будто переставшее ей принадлежать. Не сейчас. Нет. Сакура обхватила ладонью бутылку воды. Пальцы не слушались. Не здесь. Грудь сжалась. Воздуха стало мало. Она знала, что надо сделать вдох, но тело не понимало команд. Сердце билось слишком быстро, слишком громко, будто кто-то колотил изнутри по ребрам. Карин продолжала говорить. Тихо, почти ласково. — Страшно, наверное. Выходить на ринг и знать, что все может повториться. Один точный удар — и снова… — Достаточно, — голос Тсунаде прозвучал низко и резко. Сакура встала. Стул с громким скрипом отъехал назад. Все взгляды обратились к ней. Она хотела сказать что-нибудь. Что угодно. Остроумное, спокойное, сильное. Хотела вернуть себе лицо перед камерами, перед Тсунаде, перед Карин. Но горло сжалось. Сакура развернулась и вышла из-за стола. — Сакура! — окликнул представитель федерации. Кто-то из журналистов выкрикнул вопрос, она не услышала. Пронеслась мимо стенда с логотипами спонсоров, толкнулась в тяжелую дверь, вывалилась в коридор, сделала несколько шагов — и остановилась у стены. Только там ее накрыло полностью. Она согнулась, опираясь ладонью о прохладную поверхность стены, и попыталась вдохнуть. Не получилось. В ушах звенело. Перед глазами вспыхивали белые пятна. — Сакура. Тсунаде оказалась рядом. Она не схватила ее, не стала обнимать, успокаивать, не сказала глупое «все хорошо». Тсунаде знала: сейчас любое резкое движение может сделать хуже. — Смотри на меня, — приказала она. — Вдох на четыре. Выдох на шесть. Сакура тряхнула головой. — Я… не могу… — Можешь. — Она специально… — Конечно, специально, — жестко сказала Тсунаде. — И на ринге сделает то же самое. Словами, взглядом. Она будет бить не только по телу. Сакура вскинула на нее глаза. — Тогда что мне делать? На лице Тсунаде впервые за долгое время не было железной уверенности. Она могла вправить сустав. Остановить кровь. Перестроить программу тренировок, поставить удар, защиту, дыхание. Она могла собрать сломанное тело и заставить его снова работать. Но туда, где прямо сейчас ломалась Сакура, она не могла дотянуться. — Вернуться, — сказала Тсунаде после паузы. — Каждый раз, когда она будет тащить тебя туда, на тот ринг, ты должна находить способ вернуться обратно. — Как? Тсунаде молчала. *** Видео разлетелось уже через пару часов. Сакура не смотрела его, но заголовки видела. Они лезли в уведомлениях, всплывали на экране, мелькали в сообщениях. «Карин вывела Харуно из равновесия еще до турнира». «Психологическая готовность Сакуры под вопросом». «Возвращение после травмы: слишком рано?» «Стеклянная челюсть снова дала трещину?» Последний заголовок она прочитала трижды. Потом отшвырнула телефон. Квартира казалась чужой. Слишком чистой. Слишком аккуратной и тихой. На столе стоял контейнер с правильным ужином: рис, куриная грудка, овощи. По расписанию ей нужно было поесть, принять магний, лечь спать до десяти, восстановиться. Сакура стояла посреди кухни прямо в куртке, которую так и не сняла после возвращения, и чувствовала, что если останется здесь еще хотя бы на минуту, то начнет кричать. Она не помнила, как оказалась в машине. Просто в один момент стояла посреди своей стерильно-чистой кухни, вцепившись пальцами в край столешницы, а в следующий — уже сжимала руль так, что побелели костяшки, и мокрый ночной город летел мимо запотевших окон. Дворники размазывали по лобовому стеклу мелкую морось. Фонари растягивались в длинные оранжевые полосы. Она не приняла решение ехать туда осознанно. Тело решило за нее. Руки сами выкрутили руль в знакомый поворот, ноги сами жали на педали, и только где-то на середине пути рассудок наконец догнал ее и попытался вмешаться — ты же обещала неделю, ты же должна выглядеть пристойно, у тебя лицо чистое, ты все испортишь — но было уже поздно. Ей было плевать. Впервые за долгое время ей было абсолютно, всепоглощающе плевать на пристойность. Она бросила машину за два квартала, как всегда, и остаток пути прошла почти бегом, накинув капюшон, глотая холодный сырой воздух. Еще в переулке она услышала глухой, вибрирующий гул, пробивающийся сквозь стены и асфальт. Бас колонок. Рев толпы. «Джашин» сегодня был живым, дышал, как пробудившийся зверь. Бой. На секунду она остановилась у металлической двери, уже занеся руку над панелью домофона. В голове мелькнуло: он дерется. Сегодня выходные, он на ринге. Ему совсем не до нее. И от этой мысли что-то сжалось в груди — она представила его залитое кровью лицо, его безумную улыбку, чужие кулаки, врезающиеся в его тело, — но пальцы уже набрали код, и дверь щелкнула, впуская ее внутрь. Внизу было душно и жарко. Красный полумрак, дым под потолком, плотная стена человеческих тел. Все как в тот первый раз, когда она пришла сюда чужой, инородной, натянув капюшон до самых глаз. Сегодня она не пряталась. Сегодня она проталкивалась вперед, работая плечами, вклиниваясь между потными спинами, между тяжелыми запахами алкоголя и разгоряченной толпы, и искала взглядом один единственный знакомый силуэт в этом красном мареве. На ринге дрались двое незнакомых мужчин. Толпа ревела, выбрасывала руки, размахивала купюрами. Кто-то рядом с Сакурой орал цифры во весь голос. Хидана нигде не было видно. Она завертела головой, чувствуя, как поднимается паника — новая, острая, — толпа сдавливала со всех сторон, чужие локти впивались в ребра, кто-то толкнул ее в спину, и Сакура пошатнулась, потеряла равновесие, отступила назад — и врезалась спиной во что-то твердое и неподвижное. Руки поймали ее, не давая упасть. Она узнала их раньше, чем обернулась. По хватке. По тому, как пальцы легли на ее плечи. Сакура развернулась. Хидан смотрел на нее сверху вниз, и на его лице впервые за все время их знакомства было написано неподдельное удивление. Он не ждал ее здесь. Не сегодня. Они стояли чуть в стороне от арены, и он не выглядел так, будто собирался драться — в футболке и темных джинсах, с пачкой сигарет, зажатой в ладони. Скорее он просто присутствовал — как хозяин, как пастух, приглядывающий за стадом. — Принцесса? — Он нахмурился, оглядывая ее — растрепанные волосы, расстегнутая куртка, бледное лицо. — Ты че тут забыла? У тебя же… Он осекся. Потому что разглядел ее лицо по-настоящему. Его руки сжались на ее плечах крепче. Он наклонился ближе, чтобы перекричать грохот толпы, но голос его вдруг стал тише: — Что случилось? Сакура открыла рот. Закрыла. Слова застревали в горле. Вокруг ревела толпа, свет прожекторов резал глаза, звук ударов на ринге отдавался в черепе, сливаясь с другим звуком — тем самым, который вернулся к ней сегодня и уже не уходил. Хидан на секунду замер. Потом, не говоря ни слова, крепче ухватил ее за руку и потащил сквозь толпу — прочь от ринга, прочь от рева, к двери у дальней стены. Он рявкнул что-то в сторону бармена, тот кивнул. Дверь закрылась за ними, отсекая большую часть шума, и в узком бетонном коридоре стало вдруг оглушительно тихо. Только приглушенный бас продолжал вибрировать сквозь стены. — Говори, — сказал он, разворачивая ее лицом к себе. И она заговорила. Сбивчиво, торопливо, глотая слова. Про пресс-конференцию, про Карин в красном костюме, про ее усмешку, пойманную микрофонами. Про то слово. Про воспоминание о привкусе крови во рту, как все это обрушилось на нее прямо там, за длинным столом, перед камерами, перед Тсунаде. Про то, как она встала и вышла. Про то, как согнулась у стены в коридоре и не могла вдохнуть. Про заголовки. — Все вернулось, — прошептала она, глядя куда-то ему в грудь, потому что не могла поднять глаза. — Одно слово, и меня опять накрыло. Все, чему ты меня учил, все эти удары, вся злость — оно ничего не стоит. Она не била меня, она даже руку не подняла. Она просто сказала слово, и я развалилась на части. Значит, ничего не изменилось. Значит все эти месяцы — все было зря… — Заткнись. Голос Хидана прозвучал резко, но без злобы. Он взял ее лицо в ладони и заставил поднять голову, посмотреть на него. Его глаза блеснули, поймав тусклый свет коридорной лампы. — Ну-ка повтори, что ты сейчас сморозила. «Ничего не изменилось»? Сакура попыталась отвернуться. Он не дал. — Ты выходила на ринг против меня. Против Кисаме. Я лично выбивал из тебя все дерьмо, и ты отвечала в полную силу, не думая о том, что может быть больно. А сейчас стоишь тут и рассказываешь мне, что «ничего не изменилось»? Да ты сожрала свой страх с потрохами. — Но я расклеилась прямо перед камерами… — Ну и что? — Он пожал плечами, не выпуская ее лица. — Расклеилась. Один раз. Знаешь, что ты сделала потом? — Он наклонился ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Ты встала. Ты вышла оттуда на своих двоих. А потом села в свою тачку и приехала сюда — не к своей тренерше, не к психологу, не черт знает к кому еще. Ко мне. Потому что ты знаешь, где твоя сила. Сакура смотрела на него, и что-то в груди, стянутое в тугой, ледяной узел с самой пресс-конференции, начало медленно ослабевать. — Эта твоя Карин, — продолжил Хидан, и в его голосе прорезалась металлическая нотка, — она знает только один трюк. Ткнуть пальцем в старую рану. Она делает это, потому что боится тебя. Ты это понимаешь? Она бы не тратила силы на то, чтобы сломать тебя словами до боя, если бы не боялась того, что ты сделаешь с ней на ринге. Она чует, что ты изменилась. Такие, как она — такие, как мы, всегда это чуют. Поэтому она и пытается загнать тебя обратно в ту версию, которую однажды уже победила. — Я не чувствую себя изменившейся. Прямо сейчас — нет. — Потому что ты устала, — сказал он проще, тише. — Потому что тебя всю неделю ебали в голову все эти фотографы и чиновники. Я отлично знаю, каково это. Это выматывает хуже любого спарринга. — Он провел большим пальцем по ее скуле — там, где полгода назад срослась кость. — Хруст, говоришь. Хочешь, я расскажу тебе про хруст? Сакура молчала. — Хруст — это просто звук, — сказал он. — Он ничего не значит сам по себе. Значение придаешь ему ты. А это просто вибрация воздуха, принцесса. Как и удар, который ты научилась принимать. — Он чуть наклонил голову. — Ты знаешь, что боль — это просто информация. Не конец, не катастрофа. Просто сигнал. Она смотрела на него, и в горле стоял комок, но уже не тот, удушающий и липкий комок страха. Другой. За стеной кто-то громко вскрикнул, толпа загудела. — Пойдем, — сказал он вдруг, отпуская ее лицо и снова беря за руку. — Не надо тебе сегодня слушать весь этот вой. *** Железная лестница гудела под ногами с уже знакомым привычным ритмом. Внизу еще ворочался клуб — глухие басы, обрывки чьих-то криков, звон бутылок о барную стойку, — но с каждой ступенькой этот шум становился все тише, будто кто-то медленно поворачивал ручку громкости. Хидан толкнул дверь плечом, пропустил ее вперед. Комната встретила знакомым полумраком. За окном висела мутная от дождя городская ночь. Хидан закрыл дверь. Щелкнул замок — негромко, буднично, — и звуки боя, рев толпы и музыка остались там, внизу, по ту сторону этого щелчка. Здесь наступила тишина. Глубокая, плотная — такая, в которой слышно собственное дыхание. Сакура стояла посреди комнаты и смотрела на свои руки. Они все еще чуть подрагивали — мелкая дрожь, которую невозможно остановить усилием воли. Пальцы сжимались и разжимались сами по себе, будто пытаясь удержать что-то ускользающее. Хидан заметил это раньше, чем она успела что-то сказать. Подошел, стянул с ее плеч куртку — движения были неожиданно бережными, почти неловкими для человека, привыкшего либо бить, либо срывать с нее одежду в приступе голодной страсти. Он аккуратно повесил куртку на спинку стула, стоявшего у стены, и повернулся к ней. Несколько секунд просто смотрел. Изучал. Его взгляд скользнул по ее лицу — бледному, с темными кругами под глазами, с растрепанными волосами, прилипшими к влажным вискам, — потом опустился ниже, к плечам, к рукам, все еще дрожащим. Потом он медленно шагнул вперед и притянул ее к себе. Не схватил, не впечатал в стену, не прижал до хруста ребер — просто обнял. Сакура уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая знакомый запах. Сегодня в этом запахе не было угрозы. Не было той темной, хищной ноты, которая обычно предвещала что-то опасное или возбуждающее. Только тепло. Только живое, человеческое тепло, пробивающееся сквозь тонкую ткань его футболки. Его руки обхватили ее спину — одна легла между лопаток, вторая поднялась к затылку, пальцы зарылись в волосы. Он держал крепко, но бережно, будто боялся, что если сожмет слишком сильно, она рассыплется прямо у него в руках. И Сакура вдруг почувствовала, как из нее толчками уходит напряжение — то, что копилось весь этот бесконечный, выматывающий день: пресс-конференция, вспышки камер, голос Карин, звенящий в ушах хруст, паническая пустота в груди. Оно уходило волнами, оставляя после себя странное, оглушающее опустошение. — Я устала, — почти шепотом призналась она, не поднимая головы. — Знаю, — отозвался он глухо, куда-то ей в макушку. — Мне кажется, будто я всю неделю притворялась кем-то другим. Хидан фыркнул — тихо, без злобы. — Знакомо. Вот он, твой драгоценный профессиональный спорт. Ебучая мясорубка, не то что у меня на ринге. Сакура тихо рассмеялась. Смех вышел усталым, но настоящим. Она почувствовала, как он тоже улыбнулся — раньше, чем увидела глазами: уголки его губ дрогнули где-то у ее виска. Они сели у окна — прямо на пол, спиной к кирпичной стене, плечом к плечу. За стеклом висела ночь, разбавленная тусклым светом единственного уличного фонаря, и от этого свет в комнате казался зернистым, как на старой пленке. Некоторое время они просто сидели молча. Потом заговорили — вполголоса, лениво, перескакивая с темы на тему. Не о турнире. Не о Карин. О детстве. О том, как Сакура впервые пришла на тренировку, потому что мальчишки во дворе сказали, что девчонки не умеют драться, и она решила доказать обратное. О том, как Хидан вдруг понял, что чувствует боль не так, как другие. Как в четырнадцать он подрался с собственным тренером, и ему чуть не запретили участвовать в юниорских турнирах, но отец тряхнул связями, и эта канитель продлилась еще несколько лет, прежде чем его окончательно вышибли из профессионального спорта. О первых соревнованиях. О том страхе перед выходом на ринг, когда кажется, что сердце сейчас вырвется из груди и упадет к ногам. О первой победе — и о том странном чувстве пустоты после нее, когда понимаешь, что ожидал чего-то большего. — Я в двенадцать сломала нос мальчишке, — призналась Сакура, уткнувшись подбородком в колени. — Он смеялся над моим ударом. Сказал, что я бью, как девчонка. Я врезала ему со всей дури — прямо на школьном дворе. Кровищи было — жуть. А потом неделю ревела, потому что думала, что меня выгонят из секции. Хидан усмехнулся, откинув голову на стену. — И что, выгнали? — Нет. Тренер сказал, что это был мой лучший удар из тех, что он видел, и перевел меня в старшую группу. Хидан одобрительно хмыкнул. Ночь тянулась медленно и спокойно, постепенно стирая остатки напряжения. Слова перетекали в тишину, тишина — снова в слова. Хидан рассказывал — коротко, обрывками, но все же вскрывая свою броню — как впервые вышел на подпольный ринг и победил парня вдвое тяжелее себя, потому что тот недооценил худого белобрысого выродка. Как получил свой первый настоящий гонорар и спустил его за ночь на выпивку для всего клуба. Как скопил денег и открыл «Джашин» — свой храм, где правила устанавливал он, а не федерация. Как купил мотоцикл. — Мотоцикл? — переспросила Сакура, приподнимая брови. — Как-нибудь прокачу, — сонно отозвался Хидан. — Тебе понравится. Сакура слушала, прижавшись плечом к его плечу, и чувствовала, как слова складываются в картинку — не ту, что она себе представляла раньше, а более сложную, более живую. Она не понимала его до конца, и не была уверена, что когда-нибудь сможет понять. Но одно она знала точно — Хидан был человеком, который однажды решил, что лучше сгореть на своих условиях, чем медленно гаснуть на чужих. Когда разговоры закончились, между ними повисла плотная, теплая тишина — не неловкая, не требующая заполнения. Просто тишина двух людей, которым не нужно ничего доказывать друг другу прямо сейчас. Они легли рядом на матрас. Сакура устроила голову у него на груди, чувствуя под щекой размеренный, живой стук его сердца. Отдаленный гул снизу постепенно стихал — бои закончились, толпа расходилась, хлопали двери, кто-то громко прощался во дворе. Сквозь запотевшее полукруглое окно пробивался серый, размытый свет фонаря, рисуя на потолке неровное пятно. Несколько раз вздрагивал вибрацией его телефон, лежавший где-то у изголовья. Хидан коротко, вполголоса отдавал в трубку распоряжения — про выручку, про заказанный лед, про то, что надо с кем-то связаться, отдать деньги, забрать деньги, — а потом, отключаясь, снова возвращался взглядом к ней. Молча перебирал пряди ее волос, наматывал на палец и отпускал, наматывал и отпускал, почти механически, будто это помогало ему думать. Или не думать. Сакура закрыла глаза. Тело все еще гудело — мышцы ныли от напряжения, голова была тяжелой, но не от страха, не от адреналина. От глубокой, теплой, почти детской усталости — той, что наступает после долгого дня, когда наконец можно перестать держать оборону. Его рука обхватила ее крепче, притягивая ближе. Она уткнулась носом ему в шею, вдыхая запах, который она уже начинала узнавать, как узнают дом. Где-то далеко внизу хлопнула последняя дверь. Щелкнул замок. «Джашин» затих, погрузившись в ночь. И в тишине опустевшего клуба, в комнате под самой крышей, освещенной только серым светом фонаря за окном, Сакура наконец уснула — без кошмаров, без привкуса крови во рту, без белого света прожекторов, бьющего прямо в глаза. Она уснула, прижавшись к человеку, который был ее худшей идеей и, кажется, единственной опорой одновременно.