Красный угол

Проснувшись утром Сакура несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок с желтыми разводами, и слушала. Слушала тишину. Глубокую утреннюю тишину пустого здания. Ее разгоняли только ровное дыхание Хидана рядом и далекий шум просыпающегося города за стенами. Потом ее взгляд упал на окно. Свет за мутным стеклом был не рассветным. Он был дневным. Сакура резко села. — Черт. Она перегнулась через край матраса, шаря рукой по полу в поисках телефона. Нашла его в складках сброшенной вчера одежды, тапнула по экрану, и тот безжалостно сообщил ей: одиннадцать сорок. Один пропущенный вызов. Одно сообщение. Тсунаде. Сердце ухнуло вниз. Сакура открыла сообщение, уже готовясь к худшему — к гневному разносу, к вызову на ковер, к чему угодно. «Соберись, Сакура. Просто приходи в зал сегодня. В любое время». Она перечитала это дважды. Потом третий раз. Ни упрека, ни вопроса, где ее носит. Ни требования объяснений. Просто — приходи, в любое время. В груди неприятно екнуло. Тсунаде видела, что с ней вчера творилось, видела, как Сакура рассыпалась на куски. И Тсунаде, которая не верила в болезни и считала жалость унизительной, дала ей время прийти в себя — без единого лишнего слова. — Что там? — сонный голос Хидана настиг ее из-за спины. — Я проспала тренировку. — Трагедия века. — Хидан. — Ну что? — Он приоткрыл глаза и глянул на нее из-под спутанных волос. — Мир рухнул? Федерация объявила траур? Сакура посмотрела на сообщение еще раз. Потом заблокировала экран и положила телефон на пол. Странно, но паники не было. Была усталость, была легкая гулкая пустота после вчерашнего, но судорожного «я все испортила» не было. Она проспала тренировку впервые за десять лет. И мир действительно не рухнул. — Мне нужен спарринг, — сказала она. Хидан перекатился на бок, ощупью нашел ее бедра, обвил, потянул к себе. — Будет тебе спарринг. Три раунда. Или пять, если выдержишь. Сакура рассмеялась — искренне, легко — и уперлась ладонью ему в грудь, останавливая. — Не такой спарринг. Я имею в виду внизу, на ринге. Он все-таки открыл глаза окончательно. — Не дури, принцесса. У тебя еще куча фотосессий впереди. — Мне плевать. — Она выдержала его взгляд, скептический и почти сочувственный. — Плевать на синяки и на то, что кто-то что-то заметит. Мне все равно, пристойно это или нет. Вчера я кое-что поняла: когда я притворяюсь кем-то другим, то разваливаюсь от одного слова. Я больше не хочу притворяться. Мне это нужно, Хидан. До турнира осталось всего ничего, и я хочу выйти на тот ринг цельной, настоящей версией себя. Хидан смотрел на нее долго. В его глазах что-то медленно разгоралось — не насмешка, не голод. Что-то похожее на гордость. — Ну наконец-то, — сказал он. — А то я уж думал, ты так и будешь метаться между двумя стульями, пока жопа не треснет. — Красноречиво, как всегда, — хмыкнула Сакура. Он сел, потянулся с хрустом и вдруг сгреб ее в охапку, подминая под себя и ловя губами ее смех.

***

Все вернулось — и сумасшедший график, и сбитый режим, и ушибы, которые Сакура прятала под рашгардом. Хидан ее берег, она чувствовала это в каждом спарринге, в каждом поцелуе, который больше не разбивал ее губы в кровь. Она сердилась — в шутку, иногда по-настоящему, провоцировала его, лезла на рожон, но он оставался неумолим в своем стремлении сохранить ее лицо. И тем не менее — этого было достаточно. После спаррингов с Хиданом соперницы на ринге в «Кацуяги» были для нее все равно что партнерши в вальсе. Удары в перчатках не шли ни в какое сравнение с тем, что она порой пропускала на ринге в «Джашине». Сакура начинала замечать, как Яманака, а потом и остальные девушки, начинают вести себя иначе, встречаясь с ней на ринге. Увеличивают дистанцию, чаще уходят в защиту. Она становилась увереннее, агрессивнее, и Тсунаде молча кивала и хлопала ее по плечу в конце тренировок, хоть и поджимала порой губы и ругалась на грязную технику. Когда до первого отборочного боя оставалась пара недель, а до финала — чуть больше месяца, Хидан неожиданно спросил: — Есть планы на выходные, принцесса? Он стянул мокрую после спарринга футболку, плеснул воды себе в лицо. Сакура медленно разматывала бинты трясущимися от выплеска адреналина руками. — Утром в субботу встреча со спонсорами в культурном центре, вечером тренировка. А что? — Ночью будет турнир. Мой, — сказал он с нажимом. — Настоящий, не эта возня в «Джашине». Лучшие бойцы со всего региона, серьезные ставки, серьезные люди. — Он обернулся. Его глаза блестели. — И я дерусь в главном бою. Приходи посмотреть, если хочешь. Сакура почувствовала, как внутри что-то сжалось — наполовину от тревоги, наполовину от того темного, постыдного предвкушения, которое она уже не пыталась от себя прятать. — Я приду, — твердо сказала она.

***

В субботу все пошло не по плану с самого утра. Встреча со спонсорами затянулась на полтора часа дольше, чем обещали. Сакура улыбалась в камеры, жала чужие сухие руки, кивала в ответ на бессмысленные комплименты про «силу духа» и «пример для юных спортсменов», а сама то и дело украдкой смотрела на часы. Потом был обязательный совместный обед, от которого нельзя было отказаться, потом — дорога в зал по вечерним пробкам, где красные сигналы светофоров сливались в бесконечную ленту. К вечерней тренировке Сакура приехала на пятнадцать минут раньше обычного. Переоделась, размялась, и все это время в ее груди тихо тикали невидимые часы. Восемь — начало турнира. Десять — главный бой. Между ней и названным Хиданом адресом — полчаса дороги по трассе и еще бог знает сколько по раскисшему полю. Сакура просчитала все заранее: вечерняя тренировка до половины восьмого, быстрый душ, машина. Если Тсунаде не взбредет в голову устроить бесконечный разбор — она успеет. Но уже в первые полчаса стало ясно, что сегодня как раз тот самый день. Тсунаде была собрана, серьезна и на ее лице застыло то самое выражение, которое Сакура ненавидела еще со времен юниорской сборной. Это выражение означало «сегодня мы работаем до тех пор, пока я не увижу то, что хочу увидеть». Когда общая часть тренировки закончилась и остальные девушки приступили к заминке, Тсунаде бросила через плечо: — Сакура, останься. Она почувствовала, как в животе разлился неприятный холодок. — Сейчас? — спросила она, уже осознавая, как глупо это прозвучало. Тсунаде медленно обернулась. Взгляд был спокойным, но тяжелым. — Нет, через неделю. Конечно, сейчас. Сакура стиснула зубы, кивнула и влезла на ринг. Сначала были лапы. Потом Тсунаде сбросила их, надела перчатки и встала в стойку сама. Они отрабатывали входы в клинч, выходы, перестроения. Тсунаде меняла задания без пауз, не давая Сакуре выдохнуть, и та работала на автомате — быстро, жестко, точно, — но взгляд все равно то и дело возвращался к электронным часам над входом, а мысли пульсировали тревожным комком. Семь двадцать. Семь двадцать семь. Семь тридцать три. Тсунаде атаковала, Сакура ответила зло, грязно, против воли вложив слишком много силы в удар. — Минус балл, — сухо сказала Тсунаде. — Еще раз. Сакура повторила. Руки дрожали. — Дисквалификация только за этот злобный взгляд. Что с тобой сегодня? Восемь ноль пять. В зале уже почти никого не осталось. Уборщица протирала зеркала у дальней стены, кто-то из младших девочек, запоздало закончив собираться, выскочил из раздевалки. Белый свет ламп казался слишком ярким. Воздух — сухим. У Сакуры чесались лопатки от нервного напряжения. Она заставила себя провести чистую сдержанную серию. — Ты сегодня мыслями где-то не здесь, — наконец произнесла Тсунаде, опуская руки. Сакура вытерла пот со лба предплечьем. — Просто устала. — Не ври мне. — Тсунаде отбросила перчатки на пол и подошла ближе. — Ты весь вечер поглядываешь на часы так, будто у тебя самолет. Что происходит? Сакура сглотнула. У нее было десятка два заготовленных отговорок, но она вдруг поняла, что ни одна из них не годилась для Тсунаде. Она не умела врать ей в лицо — по-настоящему, без оговорок. Слишком долго они работали вместе. Слишком хорошо Тсунаде читала ее по плечам, по глазам, по тому, как она дышит между раундами. — Я… у меня встреча. Тсунаде посмотрела на нее в упор. Сакура выдержала взгляд с трудом. — С кем? — С друзьями. Тсунаде прикрыла глаза и тихо, очень тихо вздохнула. Так вздыхают люди, которых уже не злит чужое упрямство — только утомляет. — Господи, Сакура. Врешь как старшеклассница, сбегающая на свидание с урока. У Сакуры вспыхнули уши. — Это не… — Не продолжай, — отрезала Тсунаде, и уголок ее рта дернулся. — Я не хочу знать, куда ты едешь. По крайней мере, не сегодня. Но, — добавила она ровно. — Если ты после этой своей «встречи» приползешь ко мне в понедельник с чем-то, что мы не сможем прикрыть тональником перед камерами, разговор у нас будет совсем другим. Ты меня поняла? — Поняла. — Свободна. Сакура подняла глаза. Тсунаде смотрела на нее еще долгую, тяжелую секунду. Потом коротко кивнула, будто ставила галочку в каком-то внутреннем списке. Через пятнадцать минут Сакура уже выбегала из «Кацуяги», наскоро затянув мокрые волосы в хвост, с сумкой на плече и все еще чувствуя спиной взгляд Тсунаде, хотя та осталась далеко, в белом свете зала. На парковке Сакура почти бегом влетела в машину, завела мотор и, пока тот прогревался, позволила себе на секунду уронить голову на руль. Восемь тридцать две. Если повезет с дорогой — она успеет. Внутри что-то дрожало — не от страха, не от вины перед Тсунаде. От предвкушения, от той дикой, неправильной жажды, которая просыпалась в ней каждый раз, когда она ехала к Хидану, а сегодня — сильнее обычного. Потому что сегодня она ехала не к нему в подвал. Она ехала смотреть, как он делает то, ради чего был создан. Сакура вырулила с парковки на вечернюю улицу и вдавила педаль газа. *** Тридцать минут по трассе, потом поворот на разбитую грунтовку, потом поля — черные, голые, ноябрьские — и наконец, в низине у лесополосы, показался амбар. Огромный, старый, с провисшей крышей и стенами из потемневших досок. Вокруг него, прямо на раскисшем поле, стояли десятки машин — от ржавых пикапов и микроавтобусов до глянцевых внедорожников с красивыми номерами. Между машинами горели костры в железных бочках, у огня грелись люди, пар от дыхания смешивался с дымом. Сакура припарковалась на краю поля и минуту сидела, не глуша мотор, глядя на это зрелище через лобовое стекло. Это было похоже на ярмарку. На языческое празднество. На что-то из другого века, что не должно было существовать в мире, где бои давно были завернуты в подарочную упаковку профессионального спорта — и все же существовало, дышало, гудело сотнями голосов. Внутри амбар оказался еще больше, чем снаружи. Высокий, как храм, с балками под самой крышей, с которых свисали гирлянды строительных прожекторов. В центре — восьмиугольная клетка, настоящая, просторная, не чета подвальному рингу «Джашина». Вокруг нее — плотные ряды людей, помосты из поддонов, столы букмекеров, бар из грузовых паллет. Пахло сеном, дымом, и разогретым металлом. Хидана нигде не было видно. Сакура протолкалась через толпу, спросила у здоровяка на входе — тот смерил ее взглядом, но потом молча ткнул пальцем в дальний конец амбара, в заднюю дверь, за которой были устроены палатки для бойцов. Палатки стояли рядком — армейские, подсвеченные изнутри. Возле них толпились люди — не зрители — команды бойцов, организаторы, поддержка. Сакура заметила знакомый высокий блондинистый хвост — парнишка стоял в «Джашине» за баром. — Эй! — оклинула она. — Мне нужно к Хидану. Где он? Парень прищурился и указал подбородком на палатку, стоявшую на отшибе, метрах в двадцати от остальных. Возле нее не было никого. Вообще никого — будто вокруг нее была прочерчена невидимая граница, которую никто не хотел пересекать. Люди, проходившие мимо, ускоряли шаг. Кто-то косился. Кто-то демонстративно отворачивался. Сакура кивнула и сделал шаг по направлению к ней. — Я бы не советовал, — сказал парень, перекрикивая гул генераторов, музыку и шум толпы. — Он перед боем… не в себе. В прошлый раз чуть координатору руку не сломал, когда тот поторопить пришел. — Поняла, — ответила Сакура, не останавливаясь. Она отогнула полог и вошла. И замерла на пороге. Внутри горела одна-единственная лампа — керосиновая, старая, стоявшая прямо на земляном полу. Ее желтый дрожащий свет выхватывал из полумрака фигуру в центре палатки. Хидан стоял к ней спиной, обнаженный по пояс, неподвижный, как изваяние. И его тело — все его тело, от шеи до пояса, — было покрыто краской. Черной, матовой, нанесенной широкими, уверенными мазками. Линии стекали по позвоночнику, расходились по лопаткам, оплетали ребра, повторяя ход мышц, — не хаотичные, а точные, ритмичные, складывающиеся в узор, смысл которого ускользал, но отпечатывался в подсознании. На земле у его ног стояла миска с краской, лежали окровавленные бинты и — Сакура моргнула — армейский нож с испачканным чем-то темным лезвием. Он не обернулся. Но она знала, что он услышал ее — по едва заметному движению лопаток. — Все-таки пришла, — сказал он. Его голос был другим. Ниже. Ровнее. Без единой знакомой интонации — ни иронии, ни ленности, ни злости. Голос человека, который находится очень далеко отсюда и говорит через большое расстояние. — Конечно, пришла, — ответила Сакура тихо. Он медленно повернулся. Сакура невольно сделала полшага назад. Его лицо тоже было расписано — две черные линии шли от нижних век вниз по щекам, как высохшие русла слез, и еще одна пересекала горло, от уха до уха, как след от лезвия. В желтом свете керосинки его бледная кожа казалась восковой, волосы почти белыми, а глаза… Расширенные зрачки почти съели красную радужку, и в них не было ничего человеческого. Ни узнавания, ни тепла, ни того темного веселья, которое она привыкла там видеть. Только глубокая, гулкая, сосредоточенная пустота — как в колодце. Он смотрел на нее и будто не видел. Или видел не ее. — Что это? — спросила Сакура почти шепотом, кивнув на краску. Хидан молчал так долго, что она решила — не ответит. Потом его губы шевельнулись. — Молитва. — Ты веришь в бога? — Я верю в бой. — Он опустил взгляд на свои руки, повернул их ладонями вверх, рассматривая, будто видел впервые. — Люди молятся, чтобы их пощадили. Я молюсь, чтобы предложить себя. Всего. Целиком. Без остатка. — Он поднял глаза. — Боль — это подношение, принцесса. Чужая и своя. Если ты не готов отдать все — ты не заслуживаешь ничего. По спине Сакуры пробежал холод. Не от страха — от чего-то большего. Она вдруг с абсолютной ясностью поняла то, о чем догадывалась с самого первого вечера, когда увидела его на ринге: Хидан не дрался за деньги, за славу, за самоутверждение. Он дрался так, как другие служат мессу. Каждый бой был для него литургией, каждая рана — причастием. И этот амбар, эта клетка, эта ревущая толпа — все это было его храмом, его приходом, его верой, за которую его когда-то распяли серьезные люди в серьезных костюмах. «Что ты доказываешь?» — спросила она его когда-то. «Что я бессмертный», — ответил он. Тогда она приняла это за браваду. Теперь — стоя в этой палатке, глядя на расписанное черным тело и пустые, обращенные внутрь глаза — она поняла, что он не шутил. Ни единым словом. — Иди, — сказал Хидан, отворачиваясь. — Займи местечко получше. Скоро начнется. Уже у самого полога ее догнал его голос — все такой же ровный и далекий: — Принцесса. Она обернулась. — Что бы ты там ни увидела… — Он стоял к ней спиной, и черные линии на его лопатках шевельнулись, когда он повел плечами. — Просто смотри. *** Соперника Хидана звали Зетсу, и Сакура поняла, что дело плохо, в первую же секунду, когда он вышел из прохода. Не потому, что он был огромным — он не был. Они с Хиданом оказались в одной весовой категории: та же поджарая, сухая мускулатура, тот же рост, та же обманчивая легкость. Толпа взревела при его появлении, и в этом реве Сакура расслышала то же, что слышала когда-то при выходе Хидана, — не просто азарт. Предвкушение крови. А потом Зетсу улыбнулся, и Сакура почувствовала, как у нее холодеют пальцы. Она видела эту улыбку раньше. Каждую ночь, в подвале, на расстоянии удара. Это была улыбка человека, которому не страшно. Которому нравится. Который пришел сюда не выживать, а пировать. Впервые за все время, что Сакура застала, Хидану достался противник его собственной породы. — Плохи дела, — пробормотал кто-то рядом с ней у сетки. — Зетсу в том году в Южном порту человека в кому отправил. Ему после этого только больше платить стали. Клетка захлопнулась. Сигнала к началу Сакура не услышала — его поглотил рев толпы. И началось. Это не было похоже ни на один бой, который она видела в своей жизни. Ни на профессиональные спарринги, ни даже на те грязные драки, что она наблюдала в подвале «Джашина». Это было столкновение двух стихий, двух одинаково безумных, одинаково бесстрашных существ, каждое из которых привыкло побеждать за счет того, что противник боится идти до конца, — и внезапно обнаружило перед собой зеркало. Зетсу не отступал. Хидан не отступал. Они сходились в центре снова и снова, разменивая удар за ударом. Хидан провел свою любимую связку — ту самую, с намеренно открытым корпусом, приглашение в ловушку, — и Зетсу не купился. Он ударил не туда, куда приглашали, а туда, куда бить не следовало: коротким локтевым в уже рассеченную бровь. Кровь залила Хидану пол-лица. Хидан рассмеялся. Зетсу рассмеялся в ответ. И толпа взвыла так, что задрожали балки под крышей. Сакура стояла, вцепившись в сетку до боли в пальцах, и смотрела, как человека, которого она… как Хидана методично, со знанием дела разбирают на части. Он пропускал. Много. Слишком много — потому что впервые его тактика «приму все и не сломаюсь» столкнулась с противником, который действительно знал, как сломать. Зетсу работал по корпусу — по ребрам, по печени, размеренно, как дровосек, — и Сакура с ее тренированным глазом видела то, чего не видела пьяная толпа: Хидан начал проседать. Его дыхание сбилось. Левая рука опускалась ниже после каждого пропущенного удара по ребрам. «Что бы ты там ни увидела, просто смотри». Теперь она поняла, зачем он это сказал. Какая-то часть Сакуры и в самом деле была готова остановить бой, раскричаться на всю эту безумную толпу, взять каждого за грудки, влезть в клетку и растащить их по разным углам. Но ее ноги вмерзли в пол, она боялась отвести от Хидана взгляд потому что другая ее часть, убежденная глубинным первобытным инстинктом, была уверена, что стоит ей это сделать — и случится что-то непоправимое. В середине третьего раунда — если здесь вообще существовали раунды, время слилось для Сакуры в один бесконечный, липкий от ужаса поток — Зетсу поймал Хидана у сетки и обрушил на него серию, от которой сердце Сакуры пропустило удар. Хук, хук, колено в корпус, локоть. Хидан осел на одно колено. Толпа заревела. Зетсу отступил на полшага — не из благородства, а чтобы разогнаться для последнего удара. И в этот момент Хидан поднял голову. Сквозь заливающую лицо кровь, сквозь размазанную черную краску — он улыбался. Широко. Восторженно. Как человек, который наконец-то, впервые за долгие годы, получил то, о чем молился. — «Ну вот», — прочитала Сакура по его разбитым губам. — «Наконец-то». Зетсу пошел вперед — и Хидан, который секунду назад стоял на колене полумертвый, рванулся ему навстречу. Он поднялся одним стремительным текучим движением, вложив в этот импульс то, чего не должно было остаться в его избитом теле по всем законам физиологии. Локоть Хидана впечатался в подбородок Зетсу. Левый хук прямо в лицо, правый — под ребра, колено в голову, когда Зетсу согнулся пополам. Звук был такой, что его услышали, кажется, даже те, кто стоял у бара. Зетсу рухнул как подрубленный. Попытался встать — на чистых рефлексах, на той же своей нечеловеческой злости — приподнялся на локтях, и Хидан, раскачиваясь над ним, весь в крови и черной краске, наполовину стекшей вместе с потом, просто ждал. Ждал, позволят ли его боги бою продолжиться. Зетсу упал лицом в настил и больше не поднялся. Амбар взорвался. Люди орали, лезли на поддоны, трясли сетку, деньги переходили из рук в руки, кто-то матерился, кто-то хохотал. А Хидан стоял посреди клетки, подняв лицо к прожекторам под крышей, раскинув руки — залитый кровью, расписанный размазанной черной краской — и его губы шевелились. Он что-то говорил. Не толпе. Вверх. *** В палатке пахло керосином и сеном. Хидан сидел на деревянном ящике, ссутулившись, упершись локтями в колени, и мерно капал кровью на земляной пол. Кап. Кап. Кап. Сакура ворвалась внутрь с аптечкой, которую вытребовала у местного коновала — тот, кажется, был счастлив, что к Хидану пойдет кто-то другой. — Сядь ровно. — М-м. — Хидан. Ровно. Он с усилием выпрямился. Вблизи и при свете лампы все выглядело еще хуже: рассеченная бровь разошлась слишком сильно, скула лопнула, губы разбиты, ребра слева были сплошным черно-багровым месивом, при взгляде на которое Сакуре захотелось немедленно отвезти его на рентген. Она смочила марлю, начала счищать с его лица кровь пополам с остатками черной краски. Он сидел смирно, прикрыв глаза, и только изредка шипел сквозь зубы. — Бровь надо шить, — сказала она, осмотрев рассечение. — Прямо сейчас. — Шей. — Я не врач. — Ты боец. Все бойцы умеют. — Он приоткрыл один глаз, заплывший и потемневший. — Я училась на манекене. — Не велика разница. В аптечке нашелся шовный набор — видимо, здесь такое было в порядке вещей. Сакура обработала руки, вдела нить, встала перед Хиданом между его разведенных колен и склонилась к его лицу. — Будет больно. — Обещаешь? — Заткнись, а то рука дрогнет. Она сделала первый стежок. Хидан даже не вздрогнул. Сидел неподвижно, дышал ровно, и только когда она затянула первый узел, его руки медленно поднялись и легли ей на талию. Не грубо. Не требовательно. Просто легли — тяжело и тепло, — и он чуть ощутимо притянул ее к себе. — Не мешай, — пробормотала она, делая второй стежок. — Я помогаю. — Чем? — Держу тебя, чтобы не дрожала. Сакура фыркнула, затягивая узел чуть резче, чем требовалось. Он тихо засмеялся — и тут же зашипел, потому что смех отдался в ушибленных ребрах. Она шила молча, сосредоточенно, стежок за стежком стягивая края раны, а он сидел, обнимая ее за талию, и смотрел на нее снизу вверх одним открытым глазом — со странным, тихим, почти сонным выражением. Когда она закончила последний узел и потянулась за пластырем, Хидан вдруг подался вперед и уткнулся лицом ей в живот. Сакура замерла с пластырем в руке. Он просто сидел так — избитый, зашитый, с размазанной по шее черной краской, — прижавшись лбом к ее животу, и его руки на ее талии сомкнулись чуть крепче. Она чувствовала сквозь ткань толстовки его теплое дыхание. Чувствовала, как медленно, тяжело ходят его плечи. — Я же говорил, — глухо произнес он ей в живот. — Я бессмертный. И именно сейчас — не на ринге, не под прожекторами, не в момент его безумной, невозможной победы, а здесь, в провонявшей керосином палатке, с иглой в одной руке и пластырем в другой, глядя сверху вниз на его затылок с налипшей соломой, Сакура поняла. Поняла окончательно, без возможности отступления, без спасительных «это просто адреналин» и «это просто тело». Правда опустилась в нее тихо и тяжело, как булыжник в темную воду. Она влюбилась. В этого безумца. Этого фанатика, разукрашенного черной краской и чужими ударами. В этого человека, который был всем, от чего ее учили держаться подальше, — и который единственный из всех сумел собрать ее из осколков, потому что не боялся порезаться. Она влюбилась, и это было катастрофой, и от этой катастрофы внутри было тепло. Сакура медленно выдохнула. Положила ладонь ему на затылок — осторожно, стараясь не задеть ушибленные места, — и не сказала ничего. Не сейчас. Не здесь. Вместо этого она отстранила его за плечи, присела на корточки и посветила фонариком телефона ему в глаза. Левый зрачок отреагировал вяло, с запозданием. — У тебя сотрясение, — сказала она. — У меня их было штук двадцать. — И это заметно. — Она поднялась. — Собирайся. Я везу тебя в город. Тебе нужен нормальный врач, снимок ребер и наблюдение. — Никуда я не поеду. — Хидан. — Я в порядке, — он попытался встать, качнулся и был вынужден опереться о ящик. Посмотрел на ее красноречиво поднятую бровь и скривился. — Ладно. Не в полном порядке. Но к утру буду как новый. — Ты же не собираешься садиться на мотоцикл? Или спать прямо здесь, на земле? С сотрясением и, возможно, трещинами в ребрах? — Сакура скрестила руки на груди. — Отличный план. Гениальный. Собирайся. Он смотрел на нее исподлобья еще несколько секунд. Потом опустил взгляд на себя — на грязные, заляпанные кровью шорты, на бурые разводы засохшей крови и краски на груди и руках, на босые ступни в земляной пыли. — Я тебе всю машину уделаю, — сказал он вдруг, и это прозвучало так дико в сложившейся ситуации, что Сакура на секунду опешила. — Испорчу бежевые сиденья. — Они серые, — машинально поправила Сакура. — И мне плевать. Это просто машина. Они сверлили друг друга взглядами несколько долгих секунд. Потом Хидан сдался. — Ладно. Твоя тачка — твои проблемы, — буркнул он наконец и, кряхтя, потянулся за курткой и рюкзаком. Она подставила ему плечо. Он оперся — тяжело, по-настоящему, больше не изображая, что все в порядке, — и они вышли из палатки в холодную ночь, под черное пригородное небо, усыпанное звездами. Костры в бочках догорали. Толпа расходилась, растекалась по полю рычанием моторов и светом фар. До машины они доковыляли молча. Сакура открыла пассажирскую дверь, помогла ему сесть, потом обошла капот, села за руль. — Эй, принцесса. — М? Хидан сидел, откинув голову на подголовник, прикрыв глаза. Свежий шов темнел над бровью. На губах — блуждающая улыбка. — Ты видела? — спросил он. — Сегодня. Ты все видела? — Видела, — сказала Сакура. — И что скажешь? Она завела мотор. Посмотрела на него — едва живого, бессмертного — и сказала правду: — Скажу, что тебе повезло, что я умею шить. Хидан засмеялся — хрипло, сквозь боль в ребрах, но искренне, — и не переставал тихо посмеиваться, пока они пробирались на трассу через кочки, выбоины и раскисшую грязь. — Кстати, я везу тебя в больницу, — сказала Сакура, когда они выехали на ровный асфальт и по обе стороны машины потянулись черные поля и редкие огни отдаленных домов. Хидан тут же открыл глаза. — Нет. — Да. — Нет, — повторил он уже жестче. — В больницу я не поеду. — У тебя сотрясение. — Бывало и хуже. — Это не аргумент. — Не начинай. Просто отвези меня домой. Сакура крепче сжала руль. — Тебе нужен врач. — Позвони Сасори. Сакура бросила на него короткий взгляд и снова посмотрела на дорогу. — Кому? — Сасори, — повторил Хидан, прикрывая глаза снова. — Он врач. Из наших. Скажи, что это я прошу, он приедет в «Джашин». — Посреди ночи? — Он приедет, — повторил Хидан. Сакура вздохнула и припарковалась на обочине, врубив аварийку. Достала из его кармана телефон, стерла с экрана бурый росчерк. Мысль тащить его в официальный приемный покой, объяснять происхождение травм, отвечать на вопросы, светиться под камерами в коридорах круглосуточной больницы — казалась ей плохой идеей. Очень плохой. Но и этот подпольный врач ей заранее не нравился. — Если этот твой Сасори не приедет, — сказала она после паузы, — я все равно повезу тебя в больницу. Можешь орать и сопротивляться сколько влезет. — Договорились, — легко согласился он, словно уже знал, что выиграл. Хидан прикрыл глаза, его дыхание стало глубже, тяжелее. Он будто провалился в полусон — поверхностный, обрывочный, словно его сознание пыталась цепляться за реальность, но то и дело соскальзывало в какой-то другой мир. Сасори взял трубку после третьего гудка. Голос у него был спокойный, неожиданно бодрый для такого часа. — Да? — Меня зовут Харуно Сакура, — быстро сказала она. — Я подруга Хидана. У него был бой и, кажется, теперь сотрясение, сильные ушибы, возможно, трещины ребер и… На том конце коротко вздохнули. — Опять. — Что? — Ничего. Он в сознании? — Да. — Блевал? Сакура посмотрела на Хидана. — Пока нет. — Зрачки одинаковые? — Один немного тормозит. — Замечательно, — голос Сасори оставался ровным, будто речь шла о доставке пиццы. — Я буду через полчаса. Пусть не спит. — Он уже… — Не спит, — отрезал Сасори. — Если отключится, бейте по щекам. И не давайте ему курить, если этот идиот решит, что сейчас самое время. — Поняла. Она убрала телефон и посмотрела на Хидана. — Слышал? — Слышал, — пробормотал он. — Тогда разговаривай со мной, — сказала она, заводя мотор. Сакура вела осторожно, почти не разгоняясь. Время от времени косилась на него — проверяла, как дышит, не сползает ли совсем в беспамятство, не становится ли слишком бледным. Каждый раз, когда он чуть сильнее оседал в кресле, у нее внутри что-то неприятно сжималось. К «Джашину» они подъехали минут через двадцать. Промзона уже вымерла. Окна складов чернели, редкие фонари давали тусклый, желтый свет. Сакура припарковалась прямо у входа, заглушила мотор, обогнула капот и помогла Хидану выбраться из машины. Он не спорил, когда она подставила плечо. Только навалился тяжелее обычного, и Сакура, захлопывая дверь ногой, по-настоящему осознала, насколько он вымотан. Они кое-как поднялись по лестнице. Пустой клуб эхом отвечал на каждый шаг. До комнаты наверху добрались почти в молчании. Сакура усадила Хидана на край матраса, стянула с него куртку, липкую от крови и краски. Внизу хлопнула дверь. Сасори вошел без стука — собранный, с идеально уложенными волосами, в темном пальто и с медицинской сумкой через плечо. Его лицо было неподвижным, но взгляд — внимательным и острым, как скальпель. Этим взглядом он окинул сначала комнату, потом Хидана, потом Сакуру. — Так. — Сасори поставил сумку на пол. — Кто-то у нас сегодня решил, что голова — предмет необязательный? — Отъебись, — беззлобно отозвался Хидан. — Смотри-ка, разговаривает. Уже неплохо. Осмотр длился недолго, но Сакуре показался мучительно длинным. Сасори светил фонариком в глаза, ощупывал ребра, крутил голову Хидана из стороны в сторону, задавал короткие вопросы, на которые тот отвечал с раздражением, будто сам факт врачебного осмотра оскорблял его достоинство. Наконец Сасори отступил на шаг и выпрямился. — Полный идиот, — констатировал он. — Но жить будет. Сакура выдохнула, не заметив, что все это время стояла, стиснув пальцы в кулаки. — Сотрясение легкое или среднее, — продолжил Сасори. — Ребра, скорее всего, без перелома, но ушиб капитальный. Если начнет задыхаться, синеть, блевать или бредить — везите в больницу. — Он защелкнул сумку. — До утра лучше, чтобы кто-то остался с ним. Просто наблюдать. Следить, чтобы этот псих не решил внезапно куда-нибудь пойти. — Я не псих, — буркнул Хидан. Сасори посмотрел на него долгим взглядом. — Конечно. Он повернулся к Сакуре. — Останетесь? Вопрос был задан спокойно, без подтекста. Но Сакура все равно почувствовала, как что-то дрогнуло у нее внутри. — Да, — ответила она прежде, чем успела подумать. Сасори кивнул, будто именно этого и ожидал. — Тогда дайте ему воды, на ребра — лед, вот эти таблетки по расписанию, я записал, — он протянул ей вырванный из блокнота лист. — Если что — звоните. Он ушел так же лаконично, как пришел. Дверь закрылась, в комнате стало очень тихо. Хидан смотрел на нее снизу вверх из-под полуприкрытых век. — Теперь ты моя сиделка, поздравляю. — Молчи, — сказала Сакура, доставая из маленького холодильника у стены пакет со льдом. — И ложись. Он послушался неожиданно легко. Опустился на матрас, поморщившись, когда ребра соприкоснулись с жесткой поверхностью. Сакура подсунула ему под голову подушку, накрыла одеялом, подложила под бок пакет со льдом. — Ай. — Терпи. — А ты жестокая женщина. — Ты сам меня такой сделал. Он хмыкнул, но спорить не стал. Через несколько минут его дыхание начало выравниваться. Сухие губы приоткрылись, ресницы отбрасывали тень на скулы. На виске пульсировала тонкая жилка. Сакура села рядом, прислонившись спиной к стене. Она смотрела, как он засыпает — медленно, неохотно, словно даже со сном он поначалу должен был вступить в бой. Как разглаживается лоб. Как пальцы, до этого чуть подрагивавшие от остаточного напряжения, наконец расслабляются на одеяле. В какой-то момент он открыл глаза. — Принцесса? — позвал он едва слышно. — Я здесь. — Хорошо. И снова закрыл. Сакура сидела рядом, слушая его дыхание и редкие ночные возгласы пустого здания — гул трубы где-то в стене, щелчки старого холодильника, шорох ветра за окном. Раз в какое-то время она наклонялась к нему, звала по имени, дожидалась невнятного ответа и только потом снова откидывалась к стене. Где-то под утро ей показалось, что весь мир сузился до этой комнаты, до матраса, тусклой лампы и человека, от которого она не могла отвести взгляд. Катастрофа. Настоящая, полная, необратимая катастрофа. И она ни о чем не жалела.