Красный угол

Тсунаде не зря тренировала чемпионов вот уже тридцать лет. Она замечала все: как двигается тело, как меняется стиль, как горят или гаснут глаза. И когда у ее лучшей ученицы вдруг появились новые синяки в местах, которые не объяснишь тренировочнымии спаррингами, когда удары стали тяжелее, а в технику закралась уличная грязь — Тсунаде сделала то, что делала всегда. Она начала наблюдать. Поначалу она решила, что Сакура просто начала с кем-то встречаться, и роман протекал слишком бурно. Это объяснило бы следы на теле, недосып, рассеянность. Объяснило бы странную нервную улыбку, когда ее телефон вибрировал на скамье. Тсунаде не была ханжой. Она прекрасно осознавала, что спортсмены живые люди, а не тренировочные манекены. Они влюблялись, занимались сексом, страдали, ревели в раздевалках, выигрывали бои после бессонных ночей и проигрывали из-за разбитого сердца. Тсунаде видела все это слишком много раз, чтобы картинно удивляться или делать вид, будто личная жизнь не касается спорта. Но потом она заметила другое. Новые приемы. Локти на выходе из клинча, слишком короткие и слишком точные, будто Сакура стремилась ударить так, чтобы судья не успел увидеть. Будто случайные колени, удары близко к суставам, подсечки на грани фола. Микродвижения головой в ближнем бою — недостаточные для дисквалификации, но их хватало, чтобы соперница растерялась. Это уже не объяснялось романом. Это была какая-то новая школа — грязная, чужая, неприемлемая в ее зале. Тсунаде не стала спрашивать в лоб. Она знала Сакуру слишком хорошо. Та соврала бы, неумело, через силу, но соврала бы, потому что закономерно считала эту тайну своей. Чем-то личным. Чем-то, что нужно защищать. Она давала ей время, шанс, убеждала саму себя, что просто надумывает, но чем ближе становился турнир, тем больше трещин давала ее иллюзия контроля. Поэтому в субботу вечером, когда Сакура торопливо выбежала из зала, Тсунаде закрыла свой кабинет на ключ, попрощалась с охранником, вышла на парковку и села в свой черный седан. Сакура выскочила из «Кацуяги» минут через пять, с мокрыми волосами, без куртки. Нырнула в машину и несколько минут еще сидела, вцепившись в руль. Тсунаде наблюдала за ней с другого конца парковки. Затем серый внедорожник тронулся с места. Тсунаде завела мотор. Она держала дистанцию — две машины между ними, потом три, потом снова две. Пока они ехали по городу оставаться на расстоянии было не сложно, но на шоссе пришлось сесть ей прямо на хвост, чтобы не упустить. Тсунаде занервничала, но Сакура, кажется, не замечала ничего вокруг. Она неслась по трассе с той болезненной решимостью, которая всегда вызывала в Тсунаде гордость. А теперь от этой сосредоточенности на неизвестной цели по спине прошел холодок. Когда город остался позади, Тсунаде уже знала: это не свидание в ресторане и не встреча с друзьями. Дорога уходила за промзону, потом вдоль черных полей, потом к разбитой грунтовке, где машины оставляли глубокие колеи в мокрой земле. Старый амбар возник из темноты внезапно — огромный, перекошенный, с провисшей крышей. Вокруг него стояли десятки машин. Горели костры в бочках. Люди грелись у огня, курили, смеялись, переговаривались вполголоса. Кто-то принимал ставки прямо на капоте ржавого пикапа. Кто-то считал деньги. Тсунаде припарковалась в стороне от огня и света, заглушила двигатель и несколько секунд просто сидела в машине, уставившись в лобовое стекло расфокусированным взглядом. Она знала такие места. Приют для отчисленных, дисквалифицированных, слишком злых или слишком сломанных для профессионального спорта. А еще — тех, кто готов был на них смотреть и платить, пока они истекали кровью. Тсунаде вышла из машины, прошла внутрь мимо двух вышибал на входе, остановилась поодаль от клетки, там, где толпа была не слишком плотной. Сакуру она увидела не сразу. Та стояла у самой сетки, в первом ряду. Лицо бледное, глаза огромные, пальцы вцепились в металлические прутья. Тсунаде проследила за ее взглядом и увидела Хидана. На секунду время странно сжалось. Он изменился — стал старше, шире в плечах, жестче в лице. Но это был он. Та же пластика, тот же оскал, тот же фанатичный блеск в глазах. Тсунаде видела его много лет назад на турнирах, когда он еще был частью официального спорта. Не тренировала лично, нет. Тогда он был не ее проблемой. Чужой талант, чужой риск, чужая будущая катастрофа. Все знали, чем это закончится, но упорно молчали и отводили глаза. А потом случился тот бой, дисквалификация, Асума Сарутоби в больнице. Комиссия, на которой Хидан не раскаялся. Тсунаде помнила не только статьи и официальные заявления. Она помнила Асуму после операции — его лицо, опухшее и неподвижное, глаз, заплывший так, что врачи боялись за зрение. Помнила злость. Помнила бессилие. Помнила, как федерация пыталась сделать вид, что это единичный сбой системы, а не результат того, что все слишком долго любовались талантом бешеной собаки и надеялись, что цепь выдержит. И теперь этот пес стоял в клетке перед Сакурой. И Сакура смотрела на него так, будто он уже ел с ее рук. Его тело было разрисовано черной краской. В свете прожекторов он не выглядел человеком, скорее — древним идолом, которого выкопали из земли, поставили под яркие лампы и позволили снова требовать жертв. Тсунаде смотрела бой молча, от начала и до конца. Сначала пыталась оценивать с холодным профессионализмом стойку, реакцию, работу ног. Потом просто наблюдала за бойней, сжав зубы. Время от времени она поглядывала на Сакуру. Видела, как та смотрит на него, и этот взгляд пугал Тсунаде сильнее происходящего на ринге, потому что в глазах Сакуры отражались не чудовища, не бессмысленная мясорубка, а нечто другое. Когда Хидан победил, амбар взорвался криком. Люди полезли на поддоны, трясли сетку, бросали вверх деньги. Тсунаде не двигалась. Только смотрела, как Сакура срывается с места и исчезает за дверью черного хода. Позже Тсунаде увидела их у машины. Хидан едва держался на ногах. Сакура поддерживала его, подставив плечо. Он что-то сказал, она резко ответила. Он усмехнулся — избитый, залитый кровью, весь испачканный черным и багровым. Сакура открыла пассажирскую дверь и помогла ему сесть. Тсунаде сидела в темном салоне с выключенным двигателем и чувствовала, как внутри тяжелой и холодной волной медленно поднимается бешенство. Такое, с которым она когда-то выигрывала самые трудные бои — и на ринге и в жизни. *** К вечеру понедельника зал «Кацуяги» опустел. Днем были съемки для спортивного журнала, короткое интервью для местного телеканала, фотосессия с детьми из секции. Вечером Тсунаде все равно назначила тренировку — «чтобы не раскисали от светской жизни». К девяти ушли все. Сакура осталась — безропотно, потому что Тсунаде попросила ее задержаться на пару минут. Она стояла у ринга, подтягивая бинт на запястье, и уже собиралась спросить, что именно нужно доработать, когда Тсунаде сказала: — Сними рашгард. Сакура замерла. — Что? Тсунаде стояла напротив, скрестив руки на груди. Лицо спокойное, взгляд прямой и предельно серьезный. — Сними рашгард, — повторила она. — Зачем? — Потому что я хочу посмотреть. Сакура почувствовала, как внутри разлился холодный и липкий страх. Не животный и первобытный ужас перед ударом, а детский иррациональный страх быть пойманной. — Посмотреть на что? — Снимай. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Сакура медленно стянула рашгард через голову. Под ним был спортивный топ и тело, хранящее историю ее бессонных ночей последних месяцев. Синяки на плечах и ребрах. Следы пальцев на бедре, выступающие над поясом леггинсов. Характерные отметины на запястьях, почти зажившие следы зубов, засосы, царапины и бог знает что еще. Тсунаде не изменилась в лице. Только в глазах что-то окончательно погасло. — Я видела тебя в субботу, — сказала она. Сакура не ответила. — В амбаре. Тишина зала стала такой плотной, что слышно было, как где-то в стене щелкнула труба отопления. — Вы следили за мной? — спросила Сакура тихо. — Да. — Это ненормально. — Ненормально — таскаться на нелегальные бои за две недели до отборочных. Сакура сжала рашгард в руках. — Я не дралась. — Это я тоже видела. — Тсунаде сделала шаг ближе. — Ты смотрела, как дрался он. А потом помогла ему сесть в свою машину. Очень трогательно. Сакура вскинула взгляд. — И что? — И что? — повторила Тсунаде, и ее голос стал жестче. — Я знаю, кто он. Хидан. Бывший боец ММА, пожизненно дисквалифицированный за покушение на убийство. Человек, которого федерация до сих пор использует как пример того, почему правила нужно ужесточать. — Вы его не знаете. — Я знаю достаточно. — Нет, не знаете. Тсунаде усмехнулась без малейшего веселья. — Я видела Асуму после того боя. Сакура вздрогнула. — Да, — сказала Тсунаде. — Я видела, что осталось от человека, которого твой Хидан решил «доработать» после свистка. Так что не рассказывай мне, что я знаю, а чего — нет… Сакура молчала. Рашгард в ее руках превратился в скомканную черную тряпку. — Ты участвуешь в боях без правил? — спросила Тсунаде. — Нет. — Подумай, прежде чем ответить снова. — Нет, — повторила Сакура, на этот раз тверже. — Никаких боев за деньги. Никаких боев для толпы. Я не выходила на подпольный ринг. Никогда. — Тогда откуда это? — Тсунаде кивнула на ее тело. Сакура закрыла глаза на секунду. Потом открыла. — Спарринги. Просто дружеские спарринги. — С ним? — изумилась Тсунаде. — Да, с ним. Мы спаррингуем. Он помогает мне. Тсунаде медленно вдохнула, и ее маска невозмутимости дала трещину. — В каком смысле помогает? — С головой. Со страхом перед ударом. Помните, вы говорили, что не можете научить меня не бояться? Никто не мог. Психолог не помогал, тренировки тоже. А у него получилось. Тсунаде надолго замолчала. Потом заговорила снова, холодно, чеканя каждое слово. — Так вот, откуда вся эта грязь. Вот почему твои приемы порой напоминают удары уличной шпаны в подворотне. Тело не обманешь, Сакура, нет разницы, ставит кто-то на вашу драку или нет, от этого она не перестает быть дракой. — Разница есть! — вспылила Сакура. — Что такого в том, чтобы… — Ты понимаешь, что он с тобой делает? — Оборвала ее Тсунаде. Ее голос стал тише, но в нем появилась новая интонация — почти умоляющая. — Ты понимаешь, что он за человек? Он не учит. Он растлевает. Он берет чистых, талантливых людей и превращает их в таких же монстров, как он сам. — Он не монстр, — тихо сказала Сакура. — О боже, — выдохнула Тсунаде. Она посмотрела на ее лицо — на то, как быстро Сакура подняла подбородок, как сжались губы, как в глазах мелькнула не вина даже — защита. — Ты с ним спишь. Сакура молчала. Тсунаде отвернулась. Несколько секунд она просто стояла к Сакуре спиной, уперев руки в бедра, глядя на пустой ринг. Белый свет ламп ложился на ее волосы, на жесткую линию плеч. Когда она заговорила снова, голос был уже другим. Собранным. Опасно спокойным. — Я знаю тебя с четырнадцати лет, — сказала она. — Я видела, как ты растешь. Видела, как ты приходила в зал больная, уставшая, невыспавшаяся, потому что боялась пропустить тренировку. Видела, как ты проигрывала первые бои, видела твои победы. Видела, как тебе ломали челюсть. Я помню, как ты ела через трубочку и все равно спрашивала, когда можно вернуться к нагрузкам. Сакура сглотнула. Горло сжалось. — Я вложила в тебя все, что имела, — продолжила Тсунаде. — Не только технику. Время, связи, имя, репутацию. Я грызлась с федерацией за твое место в турнире после травмы. Я поручилась за тебя, хотя многие считали, что ты психологически не готова возвращаться. — Я знаю, — прошептала Сакура. — Нет. Не знаешь. Если бы знала, не пошла бы в тайне от меня к человеку, который олицетворяет все, от чего я бы хотела тебя уберечь. Сакура резко подняла голову. — Вы думаете, что берегли меня? — Голос сорвался, но она уже не могла остановиться. — Я разваливалась прямо у вас на глазах, Тсунаде. Вы ставили мне технику, говорили «контролируй страх», а я не могла. Я не могла! Я выходила на ринг и видела не соперницу, а тот удар. Слышала тот звук. И вы не знали, что с этим делать. Тсунаде вздрогнула. Почти незаметно, но Сакура увидела. — А он знал, — сказала она. — После его тренировок я снова смогла принимать удар. Я снова смогла драться. Вы видели это. Вы сами это видели. — Ты стала злее. Опаснее. — Так и должно быть. Такой у нас спорт. — Нет, — отрезала Тсунаде. — Спорт — это когда опасность имеет рамки. Когда есть судья и правила. То, что делает он, — не спорт. Это культ, бойня, называй как хочешь. Это прямой путь в бездну. И ты сейчас стоишь на краю, Сакура. — Может, я всю жизнь стояла на краю, просто никто этого не замечал. — Хватит! — рявкнула Тсунаде, ударив ладонью по канатам. Сакура вздрогнула. Тсунаде повернулась к ней лицом. Между ними повисла тяжелая и звенящая тишина. — Я не буду спорить с влюбленной девочкой о том, монстр он или нет. Бесполезно. Но я могу сделать то, что обязана как тренер. Сакура похолодела. — Поэтому я ставлю тебе условие. — Не надо. — Или он, или твоя карьера, — произнесла Тсунаде жестко. Каждое слово было ровным и тяжелым, как удар молотка. — Или этот психопат, или олимпийская лицензия. Ты не можешь иметь и то, и другое. Если ты продолжишь видеться с ним, я разорву наш контракт. Я лично позабочусь о том, чтобы федерация узнала о твоих связях с нелегальными боями. Ты станешь таким же изгоем, как он. Сакура отшатнулась так, будто ее ударили. — Вы не посмеете. — Посмею. — Это моя жизнь. — Это моя сборная. Мой зал. Моя репутация. И пока ты выступаешь под моим именем, я не позволю тебе тащить за собой эту подпольную грязь. — Вы мне угрожаете? — Я пытаюсь спасти тебя. — Нет, — Сакура судорожно натянула рашгард обратно, будто он мог защитить ее от этого разговора. — Вы пытаетесь контролировать меня. — Да, — сказала Тсунаде неожиданно спокойно. — Потому что иногда спортсмена нужно удержать от прыжка в пропасть, даже если он убежден, что научился летать. Сакура смотрела на нее, и в груди разрасталось что-то острое, зазубренное, рвущее на части. Обида. Ярость. Страх. — Сколько у меня времени? — спросила она. Тсунаде закрыла глаза на секунду. — Ты действительно собираешься об этом думать? — Сколько? — тупо повторила Сакура. — До конца недели. — А если я не отвечу? — Тогда я буду считать, что ты выбрала его. Сакура медленно кивнула. Потом взяла сумку и пошла к выходу. У двери голос Тсунаде нагнал ее: — Сакура. Она остановилась, но не обернулась. — Я не хочу терять тебя. Сакура сжала ремень сумки так сильно, что заболели пальцы, и вышла, ничего не ответив. *** В «Джашине» было тихо. Понедельник. Не бойцовская ночь. Бар закрыт, лампы в главном зале горели вполнакала, ринг в красноватом полумраке казался слишком большим. Сакура прошла через подвал почти бегом, но у лестницы наверх остановилась, заставляя себя сделать несколько глубоких вдохов. Она не знала, чего хочет от Хидана. Чтобы он обнял. Чтобы впечатал в матрас. Чтобы засмеялся, как всегда, и превратил все это в грязную шутку, избавив ее от необходимости чувствовать, насколько ей страшно. Он был в комнате — не отдыхал, конечно, несмотря на предписания врача. Но хотя бы не тренировался. Не молотил по груше. Сидел у окна с ноутбуком на коленях, сверялся с какими-то бумагами. После субботнего боя он выглядел лучше, но не намного: шов над бровью темнел, под глазом расползался желто-фиолетовый синяк, ребра были стянуты эластичным бинтом. Он поднял взгляд, когда она вошла. — Принцесса? Сакура остановилась в нескольких шагах. — Тсунаде знает. Его пальцы замерли над клавиатурой. Потом он отложил ноутбук, поднялся на ноги, сунул руки в карманы. Его лицо осталось бесстрастным. — Про что? — Про тебя. Про нас с тобой. Про «Джашин» и про турнир в субботу. Она нас там видела. Хидан тихо хмыкнул. — Проследила за тобой? А она не такая уж слепая, оказывается. Сакуру резануло его спокойствие. — Она поставила мне ультиматум. Или ты, или карьера. Он не изменился в лице. Никакой вспышки ярости, ругательств или крика. Только глаза стали чуть темнее, а челюсть сжалась. — И? — спросил он. Сакура моргнула. — Что «и»? — Что ты ей сказала? — Ничего. Она дала мне время до конца недели. — Щедро. — Хидан. — Что? — Он отступил на пару шагов, выглянул в окно. Остался стоять к ней спиной. — Ты пришла сюда рассказать, что твоя правильная тренерша наконец-то показала зубы? Поздравляю. Я говорил, что она ханжа, а оказалось — еще и шантажистка. — Не смей. — А, вот как. Будешь ее защищать? — Она не просто «правильная тренерша». Она сделала мне карьеру, она вытащила меня после травмы. Она поставила меня на ноги и верила в меня, когда я сама в себя не верила. — А я, значит, просто хуйня из-под коня. — Я такого не говорила! — Но думала? Сакура вздрогнула. — Вовсе нет! — Но все равно пришла ко мне с таким лицом, будто я уже проиграл. — Никто не проиграл! — сорвалась она. — Я понятия не имею, что делать! Ее возглас отлетел от бетонных стен и вернулся к ним обоим. Хидан обернулся. Сакура стояла посреди комнаты с сумкой на плече, с растрепанными после тренировки волосами, в олимпийке с логотипом федерации. Такая чистая на фоне облезлых стен «Джашина». — Она сказала, что если я продолжу видеться с тобой, она разорвет контракт и сдаст меня федерации. Найдет, за что, — голос Сакуры дрогнул. — Я потеряю все. Турнир, лицензию, сборную. Все, к чему шла с детства. Хидан смотрел на нее без выражения. — Тогда чего ты от меня хочешь, принцесса? — спросил он наконец. Голос был тихим, ровным. — Чтобы я выбрал за тебя? Или утешил, потому что ты уже знаешь, что выберешь, и этот выбор тебе не нравится? Сакура отступила на шаг, будто он ударил. — Какой же ты ублюдок. — Да. Это вроде не новость. — Ты мог бы хотя бы не делать вид, что тебе плевать? Его глаза вспыхнули. Вот теперь в них появилась злость. — А что ты хочешь услышать? — резко спросил он, шагнув к ней. — Что мне не плевать? Что меня бесит мысль, что какая-то старая карга щелкнет пальцами — и ты побежишь обратно в ее стерильный загон, потому что там медальки и люди в костюмах гладят тебя по голове? Что я хочу сказать тебе: пошли они все нахуй, оставайся здесь, со мной? Этого ты хочешь? Сакура застыла. Хидан подошел ближе, почти вплотную, но не коснулся ее. — А потом что? — продолжил он уже ниже. — Ты останешься. Потеряешь карьеру. Потеряешь свою драгоценную цель. И через месяц, через год, через пять — начнешь смотреть на меня так, будто я все у тебя отнял. Я знаю этот взгляд, принцесса. Спасибо, мне этого нахуй не надо. Сакура почувствовала, как глаза зажгло, и она со всей силы вдавила ногти в ладонь, чтобы не выпустить слезы наружу. — Ты думаешь, я такая? — Я думаю, ты человек. А люди всегда ищут, кого обвинить, когда больно. — А ты? — Спросила она. — Кого ты обвинял? Федерацию, судей, всех этих людей, которые загнали тебя в подвал? Он усмехнулся. — Меня никто никуда не загонял. Я сам сюда пришел. — Врешь. Улыбка исчезла. — Осторожнее. — Нет. — Сакура шагнула к нему, так что расстояние между ними почти исчезло. — Ты делаешь вид, что выбрал все сам, потому что так легче. Потому что если признать, что тебя выкинули, что тебе было больно, что ты хотел чего-то другого, — тогда придется почувствовать хоть что-то, кроме злости. Хидан смотрел на нее так, будто впервые за долгое время действительно хотел ударить. Не на ринге, не в спарринге. По-настоящему. Но не ударил, только тихо сказал: — Закрой рот. — Не закрою. Она смотрела на него стиснув зубы. Дыхание рвалось из груди короткими толчками. Она не хотела его ранить, не так — подло, жестоко, по старым травмам. Это была не она. Это было что-то загнанное, доведенное до отчаяния. То, что он видел в ней, хоть Сакура и отказывалась это признавать. Ей захотелось отмотать этот разговор назад, вместо этого — просто прижаться, просто впиться в его губы, сделать вид, что есть только эта комната, только они. Но неделя закончится и ей все равно придется принять решение. — Я не хочу выбирать, — сказала она наконец, уже тише. — Это не честно. Хидан отвернулся. — Жизнь вообще нечестная, принцесса. Он собрал с пола бумаги, подхватил ноутбук, отнес все за стол. Выровнял стопку ребром ладони, слишком тщательно, слишком размеренным и собранным движением. Но Сакура видела, как напряжены его плечи. — Вот тебе простой вариант, — сказал он. — Выбирай карьеру. Сакура перестала дышать. — Что? — Ты услышала. — Ты сейчас серьезно? — Более чем. — Почему? Он повернулся. На лице была маска — ленивая, жестокая, пустая. — Потому что я не собираюсь быть твоей красивой трагедией, принцесса. Не хочу, чтобы ты потом таскалась ко мне с глазами побитой собаки и напоминала, от чего отказалась. У меня своих призраков хватает. — Ты просто боишься. Хидан рассмеялся, коротко и неприятно. — Конечно. Я в ужасе. — Да, — сказала Сакура. — В ужасе от того, что тебе правда не все равно. Смех оборвался. Они стояли друг напротив друга, и между ними было все: кровь, бессонные ночи, ринг, его рука на ее затылке, ее пальцы на его швах, его тихое «останься» и ее обещания возвращаться. Хидан первым отвел взгляд. — Уходи. Сакура вздрогнула. — Хидан… — Уходи, — повторил он, и теперь в голосе не было ни злости, ни сарказма, только усталость. — Пока я не сказал тебе чего-нибудь похуже. Сакура смотрела на него еще несколько секунд, надеясь — глупо, отчаянно, — что он передумает. Что шагнет вперед, схватит ее за руку, отшутится или скажет какую-нибудь невозможную пошлость, которая все исправит хотя бы на одну ночь. Он не шагнул. Он даже на нее не посмотрел. Просто пялился в окно расфокусированным взглядом. Его зрачки не двигались. Сакура медленно кивнула, хотя он не мог этого видеть. — Хорошо. Получилось тихо, хрипло. Голос почти сорвался, хотя она не кричала. Сакура обошла его и пошла к выходу. Шаги по бетонному полу прозвучали слишком громко. У двери она на секунду остановилась, но не обернулась. Если бы обернулась — не ушла бы. А ей нужно было уйти. Она спустилась по лестнице, прошла через пустой бар, вышла во двор. Ночной воздух ударил в лицо холодом. Где-то далеко проехала машина, свет фар скользнул по кирпичной стене и исчез. Сакура дошла до своей машины, села за руль и только там позволила себе согнуться, упереться лбом в холодный обод рулевого колеса. Она не плакала, пока нет, но горло уже свело так, что дышать было больно. *** Хидан не сразу двинулся с места. Он стоял посреди пустой комнаты, слушая, как за Сакурой закрывается дверь, как ее шаги удаляются по коридору, как потом глухо лязгает наружная дверь клуба. Тишина после этого стала невыносимой. Такая тишина наступала только в пустом «Джашине» — когда не ревела толпа, не звенели бутылки, не скрипели канаты, не грохотала музыка. Когда это старое здание наконец переставало притворяться живым существом и становилось тем, чем было на самом деле: бетоном, железом, засохшими пятнами крови и сыростью в стенах. Хидан медленно выдохнул через нос. Потом схватил табурет и швырнул его в стену. Одна ножка отлетела в сторону, покатилась по полу и остановилась у края матраса. — Блядь. Ему было проще драться, чем думать. В драке все было понятным и честным. Даже если правил нет, все равно есть геометрия: дистанция, угол, вес тела, дыхание. Есть удар — и есть ответ. Есть боль — и есть способ превратить ее во что-то полезное. В злость. В движение. А все это — признания, выборы, чужие слезы, собственная слабость, — эту хрень нельзя было просчитать. Нельзя было использовать как топливо, нельзя возложить на алтарь. Сакура стояла перед ним и говорила: я не хочу выбирать. А он сделал то, что умел лучше всего — ударил первым. «Выбирай карьеру». Он сказал это так, будто ему было плевать. Так, будто он действительно считал: ее место там — в белом зале, на официальном ринге, рядом с этой ее Тсунаде. И самое поганое — отчасти это было правдой. Большей частью правдой, если в кой-то веки быть до конца честным с собой. Сакура не врала. Она и правда не знала, что делать. И именно это бесило сильнее всего. Не ее сомнения — нет. То, что эта чертова Тсунаде поставила ее в ситуацию, где любой выбор будет похож на предательство. Хидан запрокинул голову, глядя в высокий темный потолок. Он сам сказал ей уходить. Сам. Потому что, когда Сакура заговорила о сборной, о своей мечте, внутри у него что-то встало на дыбы — старое, больное, злое. Та часть, которая всегда первой скалилась, когда чувствовала, что ее сейчас снова посчитают временной грязью, неудобным эпизодом, ошибкой на пути к светлому будущему. Хидан резко отвернулся, провел ладонью по лицу. Кожа у шва над бровью натянулась под пальцами. Рана дернула острой болью. — Сука. Он хотел, чтобы злость держалась дольше. С ней было легче. Злость была знакомой, теплой, надежной. Ее можно было кормить, раскручивать, превращать в импульс и направлять туда, куда он хотел. Но злость выгорела слишком быстро, и под ней осталась очевидная правда. Если Сакура выйдет против Карин после всей этой хуйни — после ультиматума, после страха потерять карьеру, после страха потерять его, — она не будет драться. Она будет рваться на части прямо на ринге. Карин сожрет это за секунду. Хидан знал таких, как Карин. Людей, которые чуют трещину раньше, чем сам человек понимает, что дал слабину. Если Сакура выйдет на ринг разорванной надвое, ей конец. И это будет не из-за Карин, не из-за травмы и даже не из-за страха. Из-за них. Из-за Хидана и Тсунаде, двух упрямых ублюдков, которые решили, что имеют право тянуть ее каждый в свою сторону. И, возможно, впервые в жизни, Хидану было не наплевать, что кто-то сломается по его вине. Хидан выругался еще раз, поднялся и потянулся за толстовкой и курткой. Мысль пришла отвратительная. Настолько отвратительная, что у него аж скулы свело. *** Двигатель закашлялся, потом взревел — низко, зло, почти с облегчением. Хидан натянул шлем, хотя сейчас ему хотелось ехать без него, чтобы ветер вышиб из головы лишние мысли. Но совсем идиотом он все-таки не был. Иногда. Он выехал из гаража и понесся по пустынным улицам. Светофоры мигали над перекрестками, мокрый асфальт ловил неон вывесок, редкие такси скользили мимо, как сонные рыбы. Хидан ехал без маршрута — через промзону, вдоль реки, по эстакаде, потом в центр, где стеклянные офисы смотрели в темноту мертвыми окнами. Может, стоило все бросить и просто ехать. Денег на счету было навалом, тратить он не успевал. Оставить «Джашин» на Дейдару — поорет, но смирится. На Кисаме — тот давно метил в партнеры. Сбежать, залечить раны, физические и не только. Потом снова вернуться к боям. Хоть здесь, хоть на другом конце страны. Не вспоминать. Не вспоминать Сакуру, которая впервые ударила его в переулке. Сакуру, которая плакала, сидя на корточках на его ринге, а потом вставала и упрямо смотрела ему в глаза, хлопая мокрыми ресницами. Сакуру, которая шептала его имя в темноте. Которая смеялась в утреннем свете, сыпала крошками на его матрас и терлась о его плечо. Которая смывала его кровь и обрабатывала швы. Ветер выдувал из головы шум, но не намерение. Намерение держалась упрямо. Когда на востоке небо начало светлеть, Хидан уже знал, куда едет, и от этого решения его мутило сильнее, чем от любого пропущенного удара. Парковка перед «Кацуяги» ранним утром выглядела оскорбительно чистой, словно кто-то вымыл тут асфальт шампунем. Ровная разметка. Аккуратные кусты вдоль фасада. Стеклянные двери, за которыми уже горел белый свет. На вывеске — синие буквы, не намалеванные краской, а отпечатанные в типографии за большие деньги. Хидан остановил мотоцикл у дальнего края парковки и заглушил двигатель. Потом снял шлем, поставил ногу на асфальт и закурил. Около половины седьмого на парковку въехал темный седан. Тсунаде заметила его сразу, еще до того, как успела выйти из машины. Некоторое время она сидела в салоне, и Хидану уже начало казаться, что старая сука просто вызовет охрану, не вылезая из тачки. Что, если подумать, было бы с ее стороны достаточно разумно. Но она вышла — в строгом пальто, с сумкой через плечо и стаканом кофе в руке. Несколько секунд смотрела на него через парковку, потом нажала на брелок и пошла к нему. Без спешки. Без страха. Он чуял, когда боятся. — И хватило наглости сюда явиться, — сказала она, остановившись в нескольких шагах. — У меня всегда хватает, — отозвался Хидан. Ее лицо не изменилось. — Если ты пришел устраивать сцену, можешь не тратить силы. — О моих силах не переживай. Тсунаде окинула его цепким взглядом сверху вниз. Прошлась по разукрашенному последствиями боя лицу, оценила осанку, задержалась на догорающей сигарете в его пальцах. Хидан сделал последнюю затяжку, выдохнул дым в сторону и демонстративно выбросил бычок на чистый асфальт. Тсунаде поморщилась. — Хидан, я знаю твое досье, твою репутацию и примерно представляю, во что ты вляпал мою ученицу. У тебя сейчас есть полминуты, чтобы сесть на свой мотоцикл и исчезнуть, пока я не вызвала охрану. — Переговоры — не твоя сильная сторона. — Я не веду с тобой переговоры. — А придется. Хидан знал ее. Когда-то давно, еще до того как он окончательно вылетел из сборной, они пересекались на одних турнирах. Он не был ее подопечным, она не предлагала, да и Хидан скорее бы сдох, чем стал бы работать под Тсунаде. Но не признавать ее заслуги было невозможно. Она была жесткой, умной, страшно уважаемой. Он — талантливым ублюдком, которого все терпели ровно до тех пор, пока его победы перевешивали проблемы. Тсунаде с самого начала смотрела на него так, будто видела диагноз. А Хидан терпеть не мог, когда на него так смотрели. Они оба были хищниками, но разной породы. И слишком много гадостей слышали друг о друге, чтобы притворяться вежливыми. — Убирайся, — коротко сказала Тсунаде, — Мне плевать, задета твоя гордость или нет. К Сакуре ты больше не подойдешь. Хидан коротко, зло усмехнулся. — Вот в этом и есть твоя проблема, самовлюбленная ты корова. Ты все еще думаешь, что речь про меня. Лицо Тсунаде не изменилось, но взгляд стал жестче. — Следи за языком. — А то что? Выкинешь меня из сборной второй раз? — Хидан сплюнул в сторону, на мокрый асфальт. — Слушай сюда. Мне насрать, что ты обо мне думаешь. Насрать, слышишь? Но Сакура сейчас не в том состоянии, чтобы ты устраивала из ее жизни ебаный экзамен. Тсунаде скрестила руки на груди. — Это ты будешь рассказывать мне, в каком она состоянии? — Да, я. — Хидан глянул на нее исподлобья. — Потому что я прекрасно понимаю, что происходит с бойцом, которому забили голову не тем. Ты думаешь, твой ультиматум сделает ее чище? Собраннее? Вернет в твой стерильный мир? Хуй там. Она выйдет против Карин и будет думать не о бое. Она будет думать, кого предала сильнее. Тебя. Меня. Себя. И эта рыжая сучка увидит это за первые десять секунд. Челюсть Тсунаде напряглась. — Ты переоцениваешь свое значение. — Хотел бы, — сухо ответил Хидан. — Но нет. Проблема не в том, что я такой охуенно важный. Проблема в том, что ты делаешь меня важным. Ты превращаешь меня в выбор всей ее жизни за месяц до боя. — Ты уже стал этим выбором, когда влез в ее голову. — Я влез туда, куда ты не смогла. Тсунаде шагнула к нему так резко, что между ними осталось меньше метра. — Осторожнее. — Да пошла ты, — без злости сказал Хидан. — Она пришла ко мне сломанной. Разъебанной на мелкие куски. Ты кормила ее правильными словами про контроль, а ее все равно выворачивало от одного удара. Я собрал ее, как умел. Да, процесс был грязным, но это сработало. Когда Карин снова ужалила ее на пресс-конференции, она пришла ко мне. Ко мне, не к тебе. И на следующее утро снова поскакала в твой ебучий зал, полная свежих сил. Скажешь, не было такого? Лицо Тсунаде оставалось каменным, но в глазах уже не было прежней невозмутимой собранности. Только злость и что-то еще — нежелательное, неудобное понимание. Хидан провел рукой по лицу и заговорил уже тише: — Подумай, готова ли ты выбросить ее на помойку ради чистоты репутации? Она выйдет против Карин, проиграет — и это сломает ее навсегда. Если ты действительно ее любишь, не смей ставить ее перед этим выбором. Тсунаде молчала. Только смотрела на него так, будто пыталась понять, где здесь манипуляция, а где — правда. — Ты говоришь мне о любви? — наконец произнесла она тихо. Хидан хмыкнул без радости. — Ага. Представь себе. Сам охуел. — И что, по-твоему, я должна сделать? — голос Тсунаде стал ледяным. — Закрыть глаза на подполье? На тебя? На то, что ты с ней делаешь? Она может потерять все одним грязным ударом! — Нет, — резко сказал он. — Ты должна перестать делать вид, что у нее есть только два варианта: быть чистой и удобной — или стать чудовищем. Она не я. Тсунаде прищурилась. Хидан скривился, будто слова оставили неприятный привкус. — Она не я, — повторил он уже увереннее. — И слава богу. Ей не нужно превращаться в такого же ебнутого ублюдка, чтобы победить. Но ей нужно принять ту часть себя, которую ты все время пытаешься отстричь ножницами ради приличного вида. Она злая. Упрямая. Гордая. У нее внутри зверь, Тсунаде. И если ты продолжишь делать из нее идеальную послушную куклу, Карин сожрет ее прямо на ринге. Тсунаде отвела взгляд в сторону стеклянных дверей, за которыми начинал просыпаться зал. Охранник отпер двери, где-то внутри уже гремела инвентарем уборщица. — Я не пытаюсь сделать из нее послушную, — сказала она после паузы. — Я пытаюсь сделать из нее чемпионку, которая не разрушит себя ради одной победы. — Так не разрушай ее сама, — огрызнулся Хидан. — Ты ставишь ее перед выбором не потому, что это лучше для нее. А потому, что тебе страшно. Страшно, что ты не сможешь контролировать весь процесс. Страшно, что кто-то другой будет иметь на нее влияние. Но это жизнь. Она не будет только твоей всегда. Тсунаде сжала пальцы на стакане так сильно, что крышка тихо хрустнула. — Ты хочешь, чтобы я позволила тебе продолжать? — Я хочу, чтобы ты позволила продолжать ей, — сказал он прямо. — Оставь ей право выбирать самой. Это ее способ выпускать пар, почувствовать свою злость, вернуть уверенность. Ей нужны твои гребаные правила. Сон, питание, техника, все это дерьмо. Ей нужно выйти на официальный ринг и выиграть официальный бой. Я это понимаю. Но еще — ей нужен я. Нравится тебе это или нет. На парковке все еще было тихо. Над городом медленно серело утро. — Я не доверяю тебе, — сказала Тсунаде. — Правильно делаешь. — Я считаю тебя опасным. — Я и есть опасный. — Я считаю, что ты можешь разрушить ее. Хидан долго молчал. Потом сказал: — Я тоже. Тсунаде глянула не него, прищурившись. Хидан возненавидел себя за следующие слова еще до того, как произнес их. — Поэтому до турнира я сам не подпущу ее к «Джашину». Она должна тренироваться у тебя. Спать. Жрать свою курицу с рисом. Быть скучной и стерильной. Но не заставляй ее думать, что она предала меня, чтобы остаться с тобой. И не заставляй думать, что предала тебя, раз любит меня. Это все не обо мне и не о тебе. Это о ней. Тсунаде смотрела на него долго. Хидан уже почти пожалел, что приехал. Почти. — Как благородно, — наконец сказала она. — Не стошнит от собственной жертвенности? — Только если от запаха твоего кофе. Она не улыбнулась. Но лицо совсем немного разгладилось. — Если я узнаю, что она дерется за деньги, если ты втянешь ее хоть в один подпольный бой, — сказала Тсунаде, — я уничтожу вас обоих. Не метафорически. Документами, связями и всеми доступными способами. — Она не дерется за деньги. — Пусть так и останется. — Останется. — И еще. — Тсунаде сделала шаг ближе. — Этого разговора между нами не было. Хидан фыркнул. — Конечно, не было. Я не идиот. Тсунаде наконец подняла стакан и отпила остывший кофе. Поморщилась, будто он действительно был отвратительным. — Убирайся с моей парковки. Хидан надел шлем. — С радостью. Он сел на мотоцикл, завел двигатель и дал газу. Только когда клуб остался за спиной, а холодный воздух ударил в грудь, Хидан понял, как сильно стиснул челюсть — аж скулы ломило. Ему было мерзко от самого себя. От этого разговора. От того, что пришлось почти просить. От того, что Тсунаде увидела в нем слишком много. Но если из-за этого Сакуре не придется выбирать между мечтой всей жизни и тем, что держит ее на ногах, — значит, оно того стоило. — Только попробуй теперь проебаться, Сакура, — пробормотал он себе под нос. — Я ради тебя унижаюсь, как последний идиот. *** Сакура не спала всю ночь. Она лежала в своей идеально чистой квартире на прохладной простыне из египетского хлопка, и смотрела в потолок. За окном светился город. На прикроватной тумбочке стоял стакан воды, рядом — магний, телефон, блокнот с расписанием тренировок. Все было на своем месте. Кроме нее. Она выпадала из этой комнаты, как неподходящая деталь пазла. Она пыталась думать рационально, пыталась разложить все по пунктам. Чистая логика. Абсолютно бесполезная, потому что тело противилось самой идее выбора, перед которым ее поставили. К трем утра Сакура села на кровати и уставилась на телефон. Ни одного сообщения от Хидана. Ни одного от Тсунаде. Как будто оба решили, что теперь она должна разгребать все сама. От этого хотелось швырнуть телефон в стену. Сакура любила Тсунаде. Не так как кого-то родного, но по-своему сильно. Это было сложное чувство, с примесью страха и восхищения. Тсунаде могла говорить ей как бить, что есть, сколько спать, во сколько приходить в зал. Она имела на это право — право тренера, наставницы, человека, который вложил в нее годы. Но она не имела права указывать ей, кого любить. С кем проводить ночи. Где искать себя, когда она вдруг терялась в этом мире рамок и правил. С другой стороны был Хидан. Хидан, который вышвырнул ее на улицу, обставив все так, будто отпустил ее, будто позволил ей сделать собственный выбор. Но на самом деле он просто оттолкнул ее, чтобы остаться в собственных глазах чистеньким и благородным. Ему так было удобнее, проще. Совесть не сожрет, а боль душевную можно легко заместить физической, это он умеет. Нет. Пошли они оба к черту. Сакура резко поднялась, натянула джинсы, толстовку, куртку. Волосы собрала в высокий хвост, даже не глядя в зеркало. На улице только начинало сереть, город еще не проснулся до конца. Она взяла ключи и вышла. «Джашин» встретил ее запертой железной дверью. Сакура набрала код. Замок щелкнул. Внутри было темно и тихо. Бар пустовал, стулья стояли вверх ножками на столах. Тренировочный зал тоже был пуст. Как и его комната, как и все здание. Хидана не было. Сакура пошла туда, где ей было спокойнее всего. Открыла все двери настежь, включила свет, забралась на ринг. Села прямо на настил, скрестив ноги. Некоторое время просто ждала. Потом легла на спину и уставилась в потолок подвала. Странно. Еще несколько месяцев назад она бы никогда не поверила, что будет лежать утром на грязном ринге подпольного клуба и ждать человека, который по всем пунктам был ошибкой. Но вместо паники по телу разливалось спокойствие. Не легкое и радостное, но настоящее. Она сделала выбор. Не тот, который от нее ожидали, но тот, который она действительно хотела сделать. Спустя время снаружи послышался низкий рокот мотоцикла. Потом — лязг ворот. Шаги в коридоре. Хидан вошел в тренировочный зал — волосы растрепаны от шлема, на лице — усталость и что-то, что он попытался спрятать слишком поздно. Он остановился на пороге, увидев ее на ринге. — Ты что, всю ночь тут торчала? — его голос был хриплым. Сакура подняла на него взгляд. Она знала, как она выглядит, и даже не пыталась притворяться. — Я пропускаю тренировку с Тсунаде, — сказала она. Хидан молчал. — И следующую тоже пропущу, — продолжила Сакура, и голос ее звучал странно ровно — так бывает, когда человек принял решение и уже не сомневается, но на пути к нему смертельно устал. — Я выбираю тебя. Пауза. Хидан смотрел на нее долгое мгновение. А потом он рассмеялся. Без издевки или провокации — он рассмеялся по-настоящему. Широко, открыто, запрокинув голову, и этот смех разнесся по пустому подвалу, отражаясь от бетонных стен и возвращаясь обратно. Он смеялся так, что у него задрожали плечи, и он даже отвернулся, прижав ладонь ко лбу, словно не мог остановиться. Сакура смотрела на него в растерянности. — Что смешного? — спросила она, и в ее голосе прорезалась обида. — Я только что сказала тебе, что готова потерять все. Карьеру. Тсунаде. Все. А ты… — Блядь, — выдохнул Хидан, все еще хихикая и вытирая глаза. — Как в хуевой пьесе. Прям как в ебаной дешевой пьесе. — Какой еще пьесе? — Сакура поднялась на ноги, нахмурившись. — Хидан, я серьезно. Я… — Знаю, что серьезно, — он наконец перестал смеяться, но тень улыбки все еще жила в уголках его губ. — Именно поэтому и смешно. Сакура не понимала. Смотрела на него широко открытыми глазами — усталыми, покрасневшими, полными недоумения и обиды. — Я не понимаю, о чем ты, — тихо сказала она. Хидан посмотрел на нее. Его взгляд был теплым, почти нежным, и оттого — совершенно сбивающим с толку. — И не надо понимать, — сказал он. Он подошел к рингу, подал ей руку. Сакура смотрела на нее секунду, потом вложила свою подрагивающую ладонь. Хидан помог ей спуститься, усадил на край ринга, сам встал напротив. Его ладонь легла ей на щеку. Мягко. Большой палец скользнул по скуле, стирая дорожку от слезы, которая высохла еще несколько часов назад. Прикосновение было бережным — и от этого у Сакуры внутри что-то сжалось так сильно, что она едва не всхлипнула. — Хидан… — Тише, — прошептал он. И поцеловал ее. Его губы мягко, медленно скользили по ее губам, и в этом не было давления, не было похоти. Только глубина. Только вкус. Только абсолютное, пугающее внимание к тому, как она дышит, как она отвечает, как дрожит. Сакура почувствовала, как к глазам подступают слезы — горячие, соленые, неудержимые. Она вцепилась пальцами в его куртку, пахнущую кожей, бензином и утренней прохладой. Прижалась к нему и плакала прямо в поцелуй, и он не отстранился. Просто обнял ее — крепко, плотно, всем телом — и держал. Пока слезы не высохли, пока дыхание не выровнялось, пока тишина подвала не показалась уютной. Потом Хидан медленно отклонился. Его руки еще лежали у нее на талии, но он смотрел ей в глаза — серьезно, без усмешки, без маски. — Слушай меня, Сакура, — он произнес ее имя впервые за все время — не «принцесса», не «кукла». Просто — Сакура. — И слушай внимательно. Она кивнула, сглатывая. — Ты пойдешь к Тсунаде, — сказал он ровно, четко, не допуская возражений. — Сегодня. Сейчас. И скажешь ей, что готова к турниру. — Но я… — Нет, — он положил палец ей на губы. — Ты пойдешь к Тсунаде. Потому что она дала тебе фундамент. Без ее базы ты бы не выдержала ни одного моего спарринга. И на турнире тебе нужна ее поддержка в углу. Не моя. Ее. Сакура моргнула, не понимая. — Но ты же сказал… — Я сказал кучу всякой хуйни, — перебил он. — Я злюсь и несу что попало, когда злюсь. Это моя фирменная черта, привыкай. Но послушай: на турнире тебе нужна техника. Контроль движений. Выносливость. Все то, что она тебе дала. А от меня тебе нужна только одна вещь. — Какая? — Умение не падать, когда тебя бьют, — его голос стал тише. — И это у тебя уже есть. Я его в тебя вбил. Оно никуда не денется, даже если ты не будешь ходить сюда каждую ночь. Сакура почувствовала, как горло снова сжимается. — Ты выгоняешь меня? — прошептала она. — Нет, — Хидан взял ее лицо в ладони. Его руки были грубыми, сбитыми на костяшках. Но касание было бережным. — Я отправляю тебя на ринг. Туда, где ты должна быть. А потом, когда ты выйдешь против Карин и надерешь ее самодовольный зад, — он улыбнулся, криво, хищно, — ты прибежишь сюда и скажешь мне, каково это. Она не могла говорить. Просто кивала, смаргивая слезы. — И еще, — Хидан наклонился к ее уху. — Я не хочу видеть тебя здесь до турнира. — Что? — она отстранилась, нахмурившись. — Ты слышала, — его голос стал жестче, напоминая Сакуре о том времени, когда она впервые поднялась на ринг «Джашина». — Ни одного визита. Ни одной ночевки. Тренируйся у Тсунаде, спи по десять часов, ешь нормально, пей свои витамины и не лезь ко мне, пока не выиграешь. — Хидан, я не могу так просто… — Можешь, — перебил он. — Ты сильнее, чем думаешь. И если ты сейчас пойдешь к Тсунаде и в итоге выйдешь против Карин, то потом — потом я дам тебе все, что захочешь. Клянусь. Сакура смотрела на него мокрыми глазами. В его взгляде не было ни тени сомнения. Только упрямая, злая, абсолютная вера в нее — такая сильная, что от нее хотелось убежать и одновременно вцепиться в него обеими руками. — А если я проиграю? — тихо спросила она. — Не проиграешь, — отрезал он. — Но если… — Не. Проиграешь. Он сказал это с такой твердостью, будто обсуждал не спорт, а закон природы. Будто Сакура, которая побеждает, была единственной допустимой реальностью. Всего остального не существовало. Сакура глубоко вдохнула. Выдохнула. Кивнула. — Ладно, — сказала она. — Ладно. Я пойду. — Сейчас, — уточнил Хидан. — Сейчас. Она сделала шаг к лестнице. Остановилась. Обернулась. Хидан стоял посреди пустого подвала, на матах, пропитанных их общим потом и кровью, и смотрел ей вслед. На его лице не было ни усмешки, ни бравады. Просто — лицо человека, который принял решение и не жалеет. — Вали уже, принцесса, — хмыкнул он беззлобно. Сакура выдохнула что-то похожее на смешок — первый за двое суток — и поднялась по ступеням.