Черный король джиннов

Йен проснулся в мягком свечении рассвета, в бледном полумраке, пробивающемся сквозь шторы спальни. Глаза медленно открылись, разум неторопливо выплывал из шелковистого утешения сна. Мгновение царила тишина — спокойствие ума, где тревоги бодрствующей жизни еще не успели вторгнуться в сознание. А затем, словно камень, брошенный в гладкую поверхность пруда, воспоминание о прошлой ночи прокатилось по телу волной. Видение, присутствие, имя: Баркан. Йен резко сел в постели, пульс зачастил от нахлынувших воспоминаний. Как он оказался в кровати? Все это было сном? Галлюцинацией, вызванной обильным количеством бурбона и слишком малой компанией? Он ощутил тупую пульсацию между ягодиц, хотя никакой остаточной боли и признаков того, что его хорошенько попользовали, не было. Взглянув на руку, он увидел кольцо на прежнем месте, и темный нефрит поблескивал в желтизне утреннего света. Замысловатые узоры вились вокруг пальца лианами, обхватывая плотно, но больше не впиваясь в кожу. Теперь оно казалось легким, почти невесомым, как будто всегда было частью него. Йен потянул кольцо, и оно легко соскользнуло. Его глаза расширились. Но… Как? Вчера он чуть не отпилил себе палец, а теперь без проблем снял. Господи, как же он отвратителен. Навыдумывал джиннов и волшебных колец, чтобы заполнить зияющую дыру в своей никчемной жизни. Жалкий. Он оставил кольцо на тумбочке у кровати и пошел в ванную, чтобы подготовиться к очередному ужасному дню в роли Йена Каллахана. Однако приняв душ, понял, что голова прояснилась, и не осталось ни малейших признаков похмелья. По телу побежала пульсирующая волна энергии, словно по венам проскочила молния, мышцы трепетали от прилива силы. Он прижал руку к груди, ожидая почувствовать бешеный стук сердца, но нет — пульс оставался ровным, спокойным. На самом деле, Йен и не помнил, когда самочувствие было настолько хорошим. Тело двигалось с плавной грацией, податливой силой, казавшейся чуждой. (Это мое семя пускает в корни. Преображает тебя.) Что? Кто это сказал? Выбравшись из ванны, он тряхнул головой. Что за странные мысли! Надо бросать пить. И заняться сексом, поскорее. Йен пересек ванную, подошел к зеркалу над раковиной и вытер запотевшее стекло. И замер, увидев отражение. Мужчина, смотревший на него, выглядел… Иначе. Моложе. Лоб, когда-то изборожденный морщинами от тяжелых мыслей, стал гладким. Волосы… Более густыми? Темнее, песочного оттенка? Даже глаза казались ярче, менее обремененными грузом лет, мешки под ними исчезли. Словно какой-то великий скульптор, пока Йен спал, вонзил инструмент в лицо и доработал тонким резцом. Мелкие недостатки сгладились, привлекательные черты лица подчеркнулись. Он ошеломленно осознал, что красив. (Всегда таким был. Ты просто забыл.) Йен метнулся обратно в спальню, обнаженное тело все еще блестело от воды. Глядя на лежавшее на тумбочке кольцо, он попытался осмыслить произошедшее накануне. Это было реально. Все. Черный король джиннов явился ему, оттрахал и бросил. И что теперь? Как там сказал джинн? «Это целиком твой выбор», — эхом прозвучали слова в голове. Так вот в чем заключалась игра Баркана. Он хотел посмотреть, сможет ли Йен отречься от кольца, со всеми вытекающими последствиями. Но, учитывая все остальное, какой тут вообще мог быть выбор? Кто бы предпочел вернуться к прежней жизни с одиночеством и страданиями, когда можно быть вот таким? Йен вздохнул и вернул на палец кольцо. И где в темных закоулках сознания раздался жестокий смех. Он одевался, и движения были ловкими и четкими, словно тело вспомнило ритм, которого не знало многие годы. Застегнутая рубашка вдруг натянулась на плечах. Брюки стали свободнее в талии и чересчур тесны в бедрах. Когда он затянул ремень, ткань облегла ягодицы второй кожей. Проведя ладонями по бокам, Йен почувствовал упругость мышц, мужскую твердость. Одернул жилет — он сел так, как никогда раньше, подчеркивая V-образную форму торса, долгое время скрывавшуюся под слоями запущенности. Так Йен не выглядел уже много лет. Поездка до университета тоже ощущалась по-другому. Он переключился с мягкого рока Стинга на радиостанцию, транслирующую хиты восьмидесятых, и выкрутил громкость на максимум. — «Кричи, кричи, выплесни все!» — фальшиво, но с огромным энтузиазмом подростка, подпевал он. Каждые несколько минут, Йену приходилось одергивать себя и сбавлять скорость, чтобы не оказаться арестованным за превышение. Припарковавшись на обычном месте на университетской стоянке, он по-прежнему искрился энергией, а кольцо поблескивало на пальце. Разум ясный и острый, как лезвие, бурлил идеями, мыслями и эмоциями, потрескивающими прямо под поверхностью. Целеустремленным шагом, Йен чуть ли не бежал до аудитории. — Хорошо, класс, — сказал он, входя в лекционный зал, и голос прозвучал с вновь приобретенной уверенностью. — Давайте продолжим с того места, где остановились. Он стремительно прошел к своему столу, и все головы повернулись в его сторону, привычное безразличие сменилось любопытством, возможно, даже удивлением. Студенты наверняка заметили перемену, хотя все еще не поняли, в чем она заключалась. Йен остался прежним, но в тоже время стал другим. Он чувствовал на себе их взгляды, проходя в переднюю часть аудитории и заполняя своим присутствием помещение так, как раньше казалось невозможным. Остановившись у трибуны и закатав рукава, он окинул взглядом лица перед собой. Студенты пялились в ответ. Отворачиваясь, он мог поклясться, что кое-кто из девушек разглядывали его округлые, обтянутые брюками ягодицы. Взглянув на Шона, Йен обнаружил, что лениво развалившийся на стуле студент тоже пялился. — «…Все не погибло», — процитировал Йен на память, и голос пронзил помещение, подобно Саруману, воодушевляющему армию орков, — «несокрушимый дух, и жажда мщенья, и бессмертная ненависть, и решимость ни на что не променять, не покориться нам!». Кто может сказать, что именно хотел сказать этим Милтон? Ни одна рука не поднялась, но Йен заметил вскинутые головы и расширившиеся глаза. Они слушали. По-настоящему слушали. — «Низвергнутые ангелы лежат», — продолжил он, — «безмолвны, сокрушенные, во прахе, в беспамятстве, и мучаются болью от страшного падения с Небес». — Голос звучал сочно и звучно, требуя внимания — не силой, но тихой, неоспоримой мощью. — Здесь Сатана утешает своих воинов, говоря, что, хотя они и потеряли небеса, не следует терять волю к сопротивлению. Сила Сатаны заключается в стальной воле и отказе отклоняться от цели. Видите ли, Сатана у Милтона — не просто злодей. Это трагическая фигура, обреченная собственными амбициями, собственным бунтом. Он — антигерой истории. И, как все хорошо прописанные антигерои, является самым сложным, самым забавным и самым сексуальным. Студенты захихикали. — В конце концов, выражение «горячий как ад» не на пустом месте возникло, не так ли? Класс зашелся смехом. Подавись, Джон Кининг. Даже Шон, золотой футбольный мальчик, наклонился вперед на своем месте. Йен увидел перемены: защитника «Синих дьяволов», который едва замечал его присутствие, теперь как-будто заворожило происходящее. Это безошибочно читалось в сосредоточенном взгляде Шона, в том, как он хмурил брови, когда голос Йена заполнял пространство между ними. На этот раз он не был просто еще одним скучающим, рассеянным студентов. Он был пленен. — Подумайте об этом так, — продолжил Йен, на мгновение поймав взгляд Шона, — падение Сатаны — есть падение самого человечества: потеря невинности, выбор восстания против высшего порядка, стремление заявить о своей независимости даже ценой рая. Шон кивнул, едва заметным движением головы, но вполне достаточным, чтобы дать понять, что слова дошли до адресата. Йен почувствовал прилив восторга. Неужели это и есть настоящее прикосновение к человеку, притяжение к своей идее и наблюдение за тем, как тот беспомощно тянется к ней? Он почувствовал себя дирижером грандиозной симфонии: каждая нота попадала в цель, каждая музыкальная фраза звучала правдиво. Слова текли легко, как будто какая-то невидимая сила питала его речь. Жесты были естественными, выразительным, тело двигалось в такт словам. Он ощущал, как каждый слог, каждое предложение резонирует внутри и растекается наружу, расходясь по аудитории волнами бурного моря. Студенты ловили каждый звук, их лица светились интересом. Даже те, кто совершенно не был заинтересован, как будто застыли, словно невидимая рука обратила их мысли к Йену, к словам, когда-то казавшимся им такими далекими и чужими. На протяжении всей лекции взгляд Шона не отрывался от преподавателя. А кольцо на пальце сверкало и словно само по себе излучало свет. Сердце Йена билось быстрее от царившей в помещении энергии. Он чувствовал себя живым, как никогда за последние годы. Именно поэтому он пошел в преподавание. Именно для этого был рожден. И каждая фраза, каждый взгляд напоминали о том, что все изменилось, и не только внутри него. Мир перевернулся с ног на голову, и впервые за долгое время Йен оказался его центром.