Серые глаза и зелёная ложь

      Утро ворвалось в жизнь Эрики Браун звоном посуды и запахом перемолотых зёрен.       Кофейня «Две чашки» находилась на первом этаже здания Sharp — стеклянная стена, белый мрамор, стерильная чистота. Именно такой Леви Аккерман и должен был любить свой утренний ритуал. Эрен, перевоплотившийся в длинноногую шатенку с сипловатым голосом, уже три часа стоял за кофемашиной, стачивая ногти до идеального овала.       — Эрика, девятый столик, — бросила менеджер Ханджи, женщина с безумным блеском в глазах и вечно съезжающими очками. — Ты новенькая, так что не облажайся. Там сам Аккерман.       Эрика вздохнула — вздох получился на удивление грудным и мелодичным. Грим держался идеально, парик не чесался, а платье-футляр цвета слоновой кости сидело так, что родная мать не узнала бы.       — Капучино на овсяном, сукралоза, три миллиметра пены, щепотка корицы, — повторила она, ставя чашку на поднос. Руки дрожали, но голос звучал спокойно.       Он сидел в углу.       Леви Аккерман — невысокий, с тёмными волосами, зачёсанными назад жёсткой стрижкой андеркат. Чёрный костюм, белая рубашка, ни единой складки. Он листал планшет, постукивая пальцем по экрану, и, казалось, сканировал комнату даже не поднимая глаз. За ним на расстоянии двух метров стоял худощавый блондин с холодным лицом — телохранитель.       — Ваш капучино, — Эрика поставила чашку точно в правый верхний угол столика — в его досье было помечено, что он левша и ненавидит, когда ему ставят напиток с левой стороны.       Холодные серые глаза поднялись. Посмотрели — потом посмотрели сквозь. Обычно мужчины смотрели на новенькую девушку с интересом или хотя бы любопытством. Леви смотрел как на предмет мебели, который внезапно заговорил.       — Вы новенькая, — не вопрос, констатация. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который мало спит и много командует.       — Эрика, — она улыбнулась тем самым коктейлем «понимающая шутку, которую никто не понял». — С понедельника.       — Пена, — он кивнул на чашку, не притрагиваясь. — Три миллиметра?       — Три и две десятых, — соврала она. На самом деле четыре, но если заметит — она скажет, что новенькая перестраховалась.       Леви взял чашку, отпил полглотка, поставил обратно.       — Принесите салфетку. Не эту бумажную дерьмовую, а тканевую, в ящике под стойкой. Второй отдел сверху. И перестаньте на меня смотреть, как на экспонат. Работайте.       У Эрики внутри всё похолодело. Он заметил. Конечно, он заметил. Но она повернулась — плавно, как учили, несуетливо — и пошла к стойке, чувствуя его взгляд на своей спине. Или ей просто казалось.       За стойкой Ханджи схватила её за локоть:       — Ну как?       — Сказал принести тканевую салфетку из второго отдела сверху, — прошептала Эрика.       Ханджи ахнула:       — Он за три месяца ни разу не попросил салфетку. Ты ему не понравилась. Или понравилась слишком сильно. С такими, как он, никогда не поймёшь.       Эрика достала ткань — чёрную, накрахмаленную до состояния картона — и понесла обратно.       Леви уже повернул планшет к ней.       — Вы знаете, как отличить свежеобжаренный кофе от залежалого? — спросил он, не поднимая головы.       — По запаху кислинки в зерне, — ответила Эрика своим низким голосом. — Но ваша кофейня закупает бразильскую арабику с влажностью одиннадцать процентов, так что кислинки не будет. Только терпкость.       Он поднял глаза. Впервые за всё время — без маски «мебель».       — Откуда вы знаете про поставки? — в голосе появилось что-то, похожее на опасный интерес. Как у кота, который нашёл мышь с нестандартным поведением.       — Ханджи рассказывала, — улыбнулась Эрика и ушла, не дожидаясь реакции. Потому что по досье: он презирает тех, кто напрашивается на разговор. Если она ему понадобится — он позовёт.       Она отошла ровно на семь шагов, когда услышала за спиной негромкое:       — Эрика.       Она обернулась. Леви сидел, откинувшись на спинку, и впервые за всё утро в его лице появилось что-то человеческое.       — Капучино был хороший. Повторите завтра.       В кармане её фартука завибрировал телефон — шифрованное сообщение от Зика: «Лёд тронулся. Докладывай каждый вечер. И помни: одна ошибка — и ты не просто потеряешь работу. Ты потеряешь имя».       Эрика улыбнулась и ответила эмодзи с чашкой кофе.       Леви Аккерман, не знавший об этом, просто отхлебнул ещё раз и краем глаза проследил, как новая бариста протирает стойку — плавно, без лишних движений, почти как танцовщица. Это его почему-то раздражало. И заинтересовывало. Оба чувства были одинаково непривычными.       — Эрвин, — тихо позвал он, когда блондин-телохранитель наклонился ближе. — Проверь новую. Полное досье. И быстро.       — Уже, — Эрвин вывел на экран телефона первую страницу: Эрика Браун, 24 года, Дрезден, сирота, кулинарные курсы, бариста три года. — Чистая. Слишком чистая. Поэтому я копаю глубже.       Леви кивнул и уставился в окно, где за стеклянной дверью кто-то проходил мимо. Но он уже не видел прохожих. Он видел покачивание бёдер в платье цвета слоновой кости и слышал хрипловатое: «Только терпкость».       «Что ж, — подумал он, — посмотрим, кто ты на самом деле, Эрика Браун».