Серые глаза и зелёная ложь

      Ключ повернулся в замке с тихим, усталым щелчком. Эрен — уже не Эрика, а просто Эрен в мешковатых джинсах и растянутом свитере — шагнул в прихожую своей однокомнатной квартиры на Турманштрассе. Парик остался в рюкзаке, тональный крем въелся в поры, а ресницы всё ещё казались чуть длиннее обычного.       Он опустился на диван. Не сел — именно опустился, как мешок с песком, в котором вместо песка была свинцовая усталость.       Тишина. Только холодильник гудел на кухне, напоминая, что внутри нет ничего, кроме засохшего сыра и энергетиков. Половина девятого вечера. Восемь часов в образе женщины, шесть из которых — под прицелом серых глаз, от которых невозможно спрятаться.       — Какого чёрта я делаю? — спросил он у потолка.       Потолок не ответил. Зато ответил телефон.       Эрен взглянул на экран и закатил глаза. «Зик. Брат. Тот, кто сломает тебе жизнь, если ты не сломаешь себя сам» — так Эрен переименовал контакт после третьего дня операции.       Нажал ответ.       — Я знаю, что ты сейчас сидишь на диване и ноешь, — голос Зика был спокойным, как у человека, который никогда не снимает пижаму с леопардовым принтом, потому что ему всё равно, что о нём думают. — Не отрицай. Я поставил камеру в твоей люстре ещё в прошлом году.       Эрен резко вскинул голову.       — Ты блефуешь. Там нет камеры.       — Проверь, — Зик зевнул. — Или не проверяй. Кстати, ты выглядишь уставшим. Мешки под глазами. И совет на будущее: не три лицо, когда снял грим. Ты себе сосуды растягиваешь.       Эрен выругался сквозь зубы. Встал, подошёл к люстре. Ничего. Пустая стеклянная колба.       — Нет там ничего. Ты блефуешь, как всегда.       — Два ноль в мою пользу, маленький брат, — в голосе Зика прорезалась усмешка. — Ты поверил на секунду. А значит, будешь послушнее. Итак, докладывай.       Эрен рухнул обратно на диван, закинул ноги на кофейный столик. Кружка с остывшим чаем, учебник по UX-тестированию, гора стикеров с напоминаниями «купить молоко» и «не забыть, что ты не женщина». Он провёл рукой по лицу — жёсткой, мужской рукой с обкусанными ногтями, без следа бежевого лака.       — Он меня проверяет, — сказал Эрен устало. — Через своего начальника безопасности. Моблит Бернер. Копает под документы.       — Это было ожидаемо. Леви — параноик, он бы был плохим конкурентом, если бы не копал. Что ещё?       — Он… — Эрен замолчал. Перед глазами встало: серые глаза, смотрящие не сквозь, а в. Хриплое «моя мать умерла, когда мне было семь». — Он сказал, что его мать умерла. Ни с того ни с сего. Просто встал и сказал.       Зик молчал несколько секунд. Эрен слышал только его дыхание — ровное, задумчивое.       — Это не входило в план, — наконец произнёс Зик, и впервые в его голосе не было насмешки. — Это… хорошо. Это очень хорошо. И очень плохо.       — Что ты имеешь в виду?       — Хорошо — потому что он тебе поверил. Плохо — потому что ты, чёрт возьми, Эрен, не должен был становиться тем, кому он верит. Ты — игла. А не подушка, в которую можно уткнуться лицом.       Эрен сжал телефон так, что побелели костяшки.       — Я не просил его говорить мне такое.       — А ты думал, шпионаж — это только планшетки воровать и пароли запоминать? — Зик повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Ладно. Слушай сюда. Ты входишь в зону, где эмоции могут затуманить цель. Поэтому я тебе сейчас напомню, зачем ты там. Леви Аккерман в прошлом году организовал слияние, которое оставило мою компанию без трёх крупных контрактов. Он публично назвал меня «бездарным стратегом, который умеет только убегать». А потом переманил моего лучшего аналитика, предложив ему зарплату в два раза выше.       — Я знаю, — тихо сказал Эрен.       — Не перебивай. Ты нужен мне, чтобы узнать: какие у него рычаги давления на городской совет, где он хранит резервные копии переговоров с инвесторами и — самое главное — кто из его людей готов перебежать ко мне за нужную цену. Ты не для того надел платье, чтобы слушать про его умершую мать и чувствовать угрызения совести. Ты понял?       Эрен промолчал. Он смотрел на свои руки — широкие ладони, крепкие пальцы. Руки мужчины, а не хрупкой девушки из Дрездена. Он вдруг отчётливо понял, что если бы сейчас Леви увидел его настоящего, он бы не узнал Эрику в этом парне с жёсткой челюстью и небритостью.       — Понял ли ты, блять?! — рявкнул Зик.       — Понял, — глухо ответил Эрен. — Я игла.       — Вот и отлично. Значит, послезавтра, когда Леви пригласит тебя на ужин — а он пригласит, я знаю его график, у него в четверг нет встреч после шести — ты соглашаешься. Идешь к нему домой. Смотришь, слушаешь, запоминаешь. Особенно его кабинет. Особенно сейф. Особенно телефон.       — А если он захочет близости? — Эрен задал этот вопрос сухо, как врач на приёме.       Зик помолчал. Когда заговорил снова, в его голосе сталь смешалась с чем-то почти неуловимым — возможно, тревогой.       — Ты взрослый человек. Но я тебе советую: не давай ему зайти слишком далеко. Не потому, что это грязно или неправильно. А потому, что ты можешь потерять контроль. А когда теряешь контроль в игре с Аккерманом — ты проигрываешь. И я не смогу тебя вытащить.       Эрен закрыл глаза. Запах кофе, ванили и чёрного чая — её запах — всё ещё чувствовался в волосах. Он ненавидел этот запах. И одновременно — нет.       — Ладно, — сказал он. — В четверг я иду к нему домой. Но, Зик.       — Что?       — После того, как всё закончится, я хочу, чтобы меня не существовало. Ни Эрики, ни этого задания. Просто Эрен. Который пишет диплом и ненавидит свой телефон.       Зик вздохнул — длинно, устало, почти по-человечески.       — Договорились. Только доведи дело до конца. И ещё…       — Что?       — Будь осторожен, маленький брат. Этот «ходячий холодильник» опаснее, чем ты думаешь. Он тебя не просто проверяет. Он тебя… видит. А это страшнее любого сейфа.       Связь оборвалась.       Эрен уронил телефон на диван и уставился в потолок. Люстра смотрела на него тремя пустыми стеклянными глазами. И он вдруг подумал: «А если камера всё-таки есть? Если Зик никогда не врёт про такие вещи?».       Он встал, подошёл к люстре, выкрутил колбу. Ничего. Пустота.       — Умный сукин сын, — прошептал Эрен, надевая колбу обратно. — Даже когда блефует — побеждает.       Но внутри, под рёбрами, что-то ныло. Что-то, что не имело отношения ни к Зику, ни к заданию. Что-то, что носило имя Аккерман и смотрело серыми глазами.       Эрен пошёл в душ. Очень горячий. Чтобы смыть и грим, и запах ванили, и этот взгляд.       Не смылось.