Не для чужих глаз

Глава 4.  Февраль пришёл без перемен — такой же морозный, такой же беспросветный. Но Маяковскому казалось, что воздух вокруг него изменился. Стал гуще, тяжелее, словно перед грозой. Он продолжал выступать, спорить, работать — внешне всё оставалось по-прежнему. Но внутри шла непрерывная, изматывающая работа. Он думал. О себе. О Есенине. О том, что ему теперь делать с этим знанием. Раньше он никогда не задумывался о таких вещах. Ну, бывало — мальчишкой в Кутаиси, потом в Москве, — ловил себя на мимолётном интересе к кому-то из товарищей. Но он тут же загонял этот интерес глубоко, заставлял себя смотреть на женщин. У него были женщины — яркие, заметные. Он даже убедил себя, что этого достаточно. Что всё правильно. Что он — такой, каким должен быть мужчина. Теперь этот самообман рушился. Он сидел у себя, перебирал старые записные книжки и вдруг наткнулся на собственные заметки трёхлетней давности. Тогда он писал поэму «Люблю» — кричал о своей громаде любви, о том, что любовь — это всё. Но кому он это кричал? Лиле? Да, конечно, Лиле. Но было в тех стихах что-то ещё, что-то, что он сам не осознавал тогда. Огромное, безадресное чувство, которое искало выхода — и не находило. Он перечитал знакомые строки и вдруг увидел их иначе. Как будто он всё это писал не о женщине, а о самой любви как силе, которая больше пола, больше условностей. И это неожиданно утешило. Однажды вечером, оставшись один, он встал посреди комнаты и громко, словно перед невидимой аудиторией, сказал: — Да, я люблю мужчину. Сергея Есенина. И я не знаю, что с этим делать. Слова повисли в тишине. Ничего не обрушилось. Потолок не упал. В дверь не постучали чекисты. Он стоял, дышал тяжело и чувствовал странное, почти физическое облегчение. Как будто он снял с плеч мешок, который нёс много лет и уже привык к его тяжести. Но на следующий день он снова проснулся с комом в горле. «Не смей, — говорил внутренний голос. — Не смей это принимать. Это болезнь. Это конец всему — карьере, уважению, будущему». И он опять метался между «да» и «нет», между «имею право» и «будь проклят». Он понимал, что ему нужно увидеть Есенина. Не для того, чтобы что-то решить, — просто чтобы проверить себя. Убедиться, что это не блажь, не дурь, не одиночество. Что это настоящее. Они договорились встретиться через несколько дней. Есенин обещал зайти. И Маяковский ждал. Готовился. Убрал в комнате — ему вдруг стало важно, чтобы всё было чисто. Достал из заначки хороший чай. Поставил на стол вазочку с засохшими рябиновыми ветками — единственное украшение, которое нашёл. Он ловил себя на том, что ведёт себя как девчонка перед свиданием, и усмехался криво. Но всё равно продолжал. Есенин пришёл под вечер. Постучал тихо, почти неуверенно. Маяковский открыл и на мгновение замер — ему показалось, что от Серёжи исходит какое-то особенно хрупкое, почти болезненное свечение. Тот стоял на пороге, закутанный в полушубок, и смотрел исподлобья, как смотрит человек, который не знает, рады ли ему. — Проходи, — сказал Маяковский и отступил в сторону. В комнате было тепло. Буржуйка гудела ровно, без дыма. Чайник уже начинал посвистывать. Есенин разделся, огляделся, заметил рябиновые ветки. — Это откуда? — спросил он, трогая сухой листок. — С улицы подобрал. Там, у ворот, рябина растёт. Подумал — красиво. Есенин кивнул и сел на тахту, на то же место, что и в прошлый раз. Маяковский сел рядом — не слишком близко, но и не далеко. Между ними снова повисло молчание, но теперь оно было иным. Не таким острым. Они уже знали друг о друге самое страшное — и это странным образом сближало. — Ты как эти дни? — спросил Маяковский осторожно. — По-разному, — ответил Есенин. — Иногда — ничего. Иногда — тошно. А ты? — Так же. Маяковский помолчал, потом вдруг сказал: — Знаешь, что меня мучает больше всего? Я ведь всегда думал, что я правильный. Что я — образец нового человека. Здоровый, сильный, идейный. А теперь… — он осёкся. — Что теперь? — тихо спросил Есенин. — А теперь я не знаю, кто я. Вся моя самоуверенность — она была построена на том, что я соответствую. Что я такой, каким надо быть. А теперь выясняется, что я — не такой. Что во мне есть что-то, за что меня же самого могут уничтожить. Есенин слушал, и лицо его становилось всё более сосредоточенным. — Я тебя понимаю, — сказал он. — Я тоже всё время думаю: а если узнают? А если кто-то догадается? Мне кажется, я хожу с табличкой на лбу. Что все видят. — И я, — кивнул Маяковский. — На днях выступал в «Доме печати». Читал, спорил. И вдруг поймал себя на мысли: я боюсь повернуться спиной к залу. Боюсь, что кто-то сзади прочитает мои мысли. — Это ужасно, — прошептал Есенин. — Ужасно. Но знаешь, что ещё хуже? — Маяковский повернулся к нему. — Хуже всего, что я не могу отказаться от тебя. Я пробовал. Говорил себе: «Володя, забудь, это дурь, это пройдёт». Но проходит день, два — и я снова думаю: где он? Как он? Есенин опустил глаза. Он теребил край скатерти — старый, выцветший ситец. — А я, — сказал он тихо, — я всё эти дни с самим собой разговаривал. Как сумасшедший. Утром одно говорю, вечером — другое. То кажется, что всё это — просто тоска по человеческому теплу. То кажется, что я правда… что я правда люблю тебя. И тогда так страшно становится. Потому что если это любовь, то что мне с ней делать? Куда её деть? Он замолчал. В комнате было тихо, только буржуйка потрескивала. — Серёжа, — сказал Маяковский и вдруг почувствовал, что голос у него сел. — А ты можешь себе представить, что мы когда-нибудь… что мы перестанем бояться? Что мы просто примем это? — Нет, — ответил Есенин почти сразу. — Не могу. Я с этим вырос. В моей деревне за такое… — он не договорил. — Я тоже вырос с этим. У нас в Кутаиси тоже не жаловали. Но я думаю: может, они все неправы? Может, нет никакой болезни? Может, это просто другое — как леворукость? Неправильно с точки зрения большинства, но не грех? Есенин поднял на него удивлённые глаза. — Ты правда так думаешь? — Я пытаюсь так думать, — сказал Маяковский. — Пытаюсь. У меня не всегда получается. Но я хотя бы допускаю эту мысль. Иначе с ума сойти можно. Они снова замолчали. Чайник уже давно вскипел, но никто не трогал его. Наконец Маяковский поднялся, налил чай в кружки, одну протянул Есенину. Их пальцы на мгновение встретились. Оба вздрогнули — но ни один не отдёрнул руку. Кружка замерла на весу, а они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: страх, надежда, вопрос. — Горячо, — сказал наконец Есенин, принимая кружку. — Обожгусь. — Осторожно тогда, — ответил Маяковский, и это простое слово прозвучало как обещание. Они пили чай, и Маяковский рассказывал. Он вдруг разговорился — о том, о чём никогда никому не говорил. О своём отце, который рано умер, и о том, как он, Володя, ещё мальчишкой понял, что должен быть сильным за всех. О матери, которая вечно тревожилась. О Багдади, о переезде в Москву, о вечном чувстве, что он должен доказать — себе, миру, всем. Что он не просто «кавказский выскочка», а большой, настоящий поэт. Что он имеет право говорить. — Я всю жизнь строил себя, — говорил он, глядя в кружку. — Как дом строил. Кирпичик за кирпичиком. И теперь мне кажется, что в этом доме есть потайная комната, о которой никто не должен знать. А ты в неё вошёл. Просто так. Без стука. — Я не хотел, — сказал Есенин тихо. — Я не специально. — Знаю. Потому и не гоню. Есенин улыбнулся слабо. — Я тоже строил. Только не дом, а шалаш. Такой, знаешь, из веток и травы. Ненадёжный. Всегда боялся, что развалится. И он разваливался. Несколько раз уже. А ты… ты меня не чинишь. Просто сидишь рядом. И от этого шалаш как-то крепче становится. Сам не знаю почему. Маяковский ничего не ответил. Он только чуть подвинулся ближе — так, чтобы их плечи почти соприкасались. Почти. Заветная черта осталась нетронутой, но им обоим было ясно: это только пока. Потом они читали стихи. Теперь — по очереди, без споров, без соревнования. Просто делились. Есенин прочитал «Письмо матери» — тихо, с той особенной интонацией, которая пробирала до мурашек. Маяковский ответил отрывком из «Облака в штанах» — тем местом, где «любовь — это значит…». Он читал и сам чувствовал, как строки наполняются новым смыслом. Словно он впервые понимал, о чём написал тогда. Когда часы пробили одиннадцать, Есенин встал. — Мне пора, Володя. — Останься, — сказал Маяковский. Так же, как в прошлый раз. И так же без нажима. Есенин замер. Потом медленно покачал головой. — Не сегодня. Но я приду. Снова. Маяковский не стал спорить. Он тоже встал, подал полушубок. — Я провожу. Они шли по ночной Москве, и ветер, казалось, стал чуть мягче. Или это им только казалось? У дверей дома они опять остановились. И снова никто не решался уйти первым. — Спокойной ночи, Серёжа. — Спокойной ночи, Володя. Есенин уже взялся за ручку двери, но вдруг обернулся. — Знаешь, что я думаю? — сказал он. — Может, мы и правда не больны. Может, мы просто другие. Как ты сказал — леворукие. — Может быть, — ответил Маяковский. — Я попробую это принять. Не сейчас. Но попробую. — Я тоже. Есенин улыбнулся — впервые за вечер открыто, по-настоящему. — Тогда до встречи, Володя. — До встречи. Дверь закрылась. Маяковский остался стоять на морозе. Ему хотелось курить, но он не стал. Просто стоял и смотрел на тёмные окна, пока одно из них не осветилось слабым светом керосиновой лампы. Тогда он развернулся и пошёл домой. Дома он сел за стол и раскрыл чистую тетрадь. Карандаш привычно лёг в пальцы. Он хотел написать стихи — о том, что чувствовал сегодня, о тихой радости и тихом же страхе, о руках, которые встретились на весу. Но слова не шли. Слишком личное. Слишком хрупкое. Он боялся спугнуть это даже на бумаге. Тогда он просто закрыл тетрадь и лёг на тахту. Укрылся одеялом, закрыл глаза. И перед внутренним взором встало лицо Есенина — бледное, с огромными глазами, с чуть заметной улыбкой. «Может, мы просто другие». Он повторял эти слова, как молитву. И впервые за долгое время заснул спокойно. Без снов, без кошмаров. Просто провалился в темноту, как в тёплую воду. А Есенин в своём номере сидел на кровати и смотрел на красный шарф. Теперь он лежал на подушке — рядом, под рукой. Есенин больше не прятал его. Он всё ещё боялся, всё ещё сомневался, но где-то глубоко внутри уже знал: это его правда. И каким бы горьким ни было это знание, оно было лучше, чем многолетняя ложь.