Незнакомка в длинном парике

Октябрь вступил в свои права почти незаметно. Лондон словно утратил последние следы лета. Деревья в Кенсингтонских садах начали окрашиваться в медные и золотистые оттенки, по утрам город окутывал влажный туман, а к полудню небо почти неизменно затягивали низкие серые облака. Ветер становился прохладнее с каждым днем, заставляя прохожих поднимать воротники пальто и быстрее переходить улицы. Диана всегда любила эту осеннюю сдержанность. Начало октября для неё выдалось необычайно насыщенным. Казалось, стоило календарю перевернуть очередной лист, как привычный ритм жизни вновь захватил Диану целиком. Благотворительные мероприятия, встречи с представителями фондов, приемы, поездки — ежедневник вновь заполнялся строчка за строчкой, оставляя свободными лишь поздние вечера. Со стороны могло показаться, что болезнь наконец отступила. Она снова улыбалась фотографам. Подолгу разговаривала с людьми. Без видимой усталости проводила несколько часов на ногах. Даже профессор Хендерсон на последнем приеме сказал, что результаты лечения позволяют осторожно смотреть в будущее. Но каждое официальное мероприятие теперь начиналось значительно раньше, чем прежде. Не потому, что изменился протокол. Изменилась подготовка. В девять часов утра в Кенсингтонский дворец, как обычно, приехал парикмахер. За последние годы это стало почти ритуалом. Он здоровался с дворецким, поднимался по знакомой лестнице, проходил через небольшую гардеробную и раскладывал инструменты в том же порядке, что и всегда. Однако в последние недели его работа изменилась. Раньше укладка занимала двадцать, максимум двадцать пять минут. Теперь почти час. Он больше не начинал с фена. Сначала внимательно осматривал волосы, приподнимал отдельные пряди, мысленно выстраивая будущую форму прически. Затем наносил легкий мусс у корней, подсушивал волосы теплым, а не горячим воздухом, чтобы не делать их еще более ломкими, и лишь после этого приступал к самой укладке. Диана наблюдала за ним через зеркало. Она уже могла почти безошибочно определить, в какой момент он замечал очередное изменение. Это происходило совсем незаметно. Его рука задерживалась на долю секунды дольше обычного. Взгляд становился сосредоточеннее. Он менял направление пробора буквально на несколько миллиметров. Отходил на шаг. Возвращался. Снова поправлял одну-единственную прядь. Наконец он откладывал расческу и внимательно рассматривал результат. В тот день он повторил эту последовательность трижды. Диана не выдержала. — Мне кажется, раньше вы работали гораздо быстрее. Парикмахер слегка улыбнулся. — Раньше ваши волосы помогали мне, миледи. — А теперь? Он немного помолчал. — Теперь мне приходится просить их о сотрудничестве. Она тихо усмехнулась. — И они не всегда соглашаются? — Именно так. Это был первый раз за последние недели, когда они оба позволили себе улыбнуться. Но улыбка быстро исчезла. Парикмахер вновь подошел к ней. — Не могли бы вы слегка наклонить голову? Она выполнила просьбу. Он осторожно приподнял волосы над теменем круглой щеткой и почти сразу отпустил их. Несколько прядей тут же вернулись на прежнее место. Другие легли иначе. Он сделал глубокий вдох. Снова взял фен. Еще несколько минут ушло на то, чтобы вернуть объем. Диана видела, как напряжены его движения. Он никогда не говорил этого вслух, но она понимала: теперь каждая удачная укладка стала результатом не привычного мастерства, а почти ювелирной работы. Когда он наконец закончил, прическа выглядела почти безупречно. Почти. Именно это слово все чаще приходило ей в голову. Она поднялась с кресла, сделала несколько шагов по комнате и остановилась перед большим зеркалом. Стоило ей слегка повернуть голову, как волосы едва заметно сместились. Парикмахер сразу подошел и легким движением вернул их на место. — Простите, — тихо сказал он. — За что? — За то, что теперь приходится думать даже о таких мелочах. Диана несколько секунд смотрела на свое отражение. Потом спокойно ответила: — Это не ваша вина. Он ничего не сказал. Но эти слова, казалось, подействовали на него сильнее любого утешения. Когда работа была закончена, в комнату вошла визажист. Она давно работала с Дианой и знала ее лицо почти так же хорошо, как парикмахер знал ее волосы. Сегодня она тоже задержалась чуть дольше обычного. Нанеся основу, она внимательно посмотрела на лицо принцессы при дневном свете, затем подошла к окну, открыла шторы шире и вновь вернулась к креслу. — Свет сегодня очень жесткий, — негромко сказала она скорее самой себе. Она взяла другой корректор. Затем — более легкую пудру. Потом неожиданно достала кисть, которой пользовалась крайне редко. Диана наблюдала за ней в зеркале. — Что вы изменили? Визажист на мгновение замерла. — Почти ничего, миледи. — Почти? Та слегка улыбнулась. — Я лишь немного изменила распределение света на лице. Ответ был профессиональным и абсолютно честным. Диана кивнула. Она уже начала понимать язык людей, которые не хотели произносить вслух очевидное. Когда приготовления были закончены, она надела темно-серый жакет, выбрала жемчужные серьги и, прежде чем выйти, еще раз взглянула в зеркало. Перед ней стояла все та же женщина, которую знала вся страна. Но теперь ее образ держался на множестве почти незаметных решений: чуть измененном проборе, более тщательной укладке, искусно выполненном макияже, удачно подобранном цвете одежды. Все это было настолько тонким, что никто из посторонних ничего не заметил бы. И все же Диана впервые почувствовала странную усталость. Не физическую. Ее утомляла необходимость каждое утро заново собирать собственный образ, словно он перестал существовать сам по себе. Когда через несколько часов она вышла из благотворительного центра, фотографы вновь окружили ее плотным полукругом. Вспышки следовали одна за другой, а она привычно улыбалась, отвечала на вопросы и благодарила волонтеров. Лишь садясь вечером за руль своего темно-синего BMW пятой серии, она позволила себе глубоко вздохнуть. Закрыв дверь, она на несколько секунд осталась сидеть неподвижно. В салоне было тихо. Она завела двигатель, включила дворники и медленно выехала на Кенсингтон-роуд. За окном проплывали мокрые фасады домов, красные двухэтажные автобусы и редкие прохожие с раскрытыми зонтами. На одном из светофоров она машинально опустила солнцезащитный козырек. Маленькое зеркало отразило ее лицо. Укладка по-прежнему выглядела безупречно, макияж скрывал следы усталости, мягкий свет осеннего вечера делал черты спокойнее. И все же теперь она смотрела на свое отражение иначе. Еще совсем недавно она видела в зеркале себя. Теперь она невольно оценивала, насколько убедительно удалось сохранить прежний образ. Позади нетерпеливо просигналил автомобиль. Загорелся зеленый свет. Диана подняла козырек, крепче взялась за руль и плавно тронулась с места. Впереди ждал новый день, новые встречи и новые объективы камер, которые, как ей казалось, с каждым разом становились все более беспощадными. Именно тогда она впервые подумала, что, возможно, вскоре ей придется изменить не только прическу, но и весь привычный стиль — не потому, что ей этого хотелось, а потому, что прежний уже переставал быть частью той женщины, которую она привыкла видеть в зеркале. В тот вечер, вернувшись в Кенсингтонский дворец, Диана не сразу поднялась к себе. Несколько минут она сидела в библиотеке с чашкой давно остывшего чая, машинально перелистывая страницы книги, но не понимая ни единой строки. Мысли вновь и вновь возвращались к зеркалу в автомобиле, к вспышкам фотокамер, к осторожным движениям парикмахера и почти незаметным поправкам визажиста. Поднявшись наконец в спальню, она закрыла за собой дверь и остановилась перед большим зеркалом. В комнате было тихо. Она медленно сняла серьги, расстегнула жакет и положила его на спинку кресла. Затем долго смотрела на свое отражение. Дневной макияж больше не скрывал лицо. При мягком свете настольной лампы изменения казались еще заметнее. Щеки стали полнее. Не настолько, чтобы изменить черты до неузнаваемости, но достаточно, чтобы привычная игра света и тени почти исчезла. Скулы, которыми природа когда-то так щедро подчеркнула ее лицо, теперь лишь угадывались под более мягкими контурами. Она повернулась вполоборота. Подбородок оставался таким же, но переход к щекам стал плавнее. Лицо утратило ту легкую графичность, которую она помнила с юности. Диана осторожно провела пальцами по щеке. Кожа казалась необычайно гладкой и упругой. Почти натянутой. Она наклонилась ближе. Особенно изменились губы. Еще летом они были тонкими и четко очерченными. Теперь обе выглядели более наполненными, словно ткани постепенно удерживали все больше жидкости. Исчезли мелкие вертикальные складочки, которые раньше появлялись при улыбке. Контур оставался прежним, но объем стал иным. Она невольно провела по нижней губе подушечкой большого пальца. Та оказалась непривычно плотной. Последние несколько дней ей все чаще казалось, что во время разговора губы смыкаются иначе. Это не мешало говорить, но отдельные слова требовали чуть большей артикуляции, чем прежде. Она попробовала улыбнуться. Улыбка осталась той же. Но ощущалась иначе. Не потому, что изменилась она сама. Изменилось лицо, через которое эта улыбка рождалась. Она медленно отступила на шаг. Теперь взгляд опустился ниже. Темно-синий свитер мягко облегал фигуру. Еще весной ткань свободно лежала на плечах. Теперь она повторяла их новые очертания. Линия плеч стала мягче. Ключицы, которые прежде отчетливо проступали под кожей, почти скрылись. Исчезла та сухая спортивная рельефность, к которой она привыкла за последние годы. Диана провела ладонью по плечу, затем по предплечью. Рука казалась такой же сильной, но стала более округлой на ощупь. Она сделала еще один шаг назад. Грудь стала заметно полнее. Это уже невозможно было объяснить ни кроем одежды, ни особенностями освещения. Несколько любимых жакетов сидели иначе, а портниха за последнее время дважды расширяла вытачки, ни разу не задав лишнего вопроса. Талия почти не изменилась. Зато бедра стали плавнее. Не шире настолько, чтобы изменился размер одежды, а именно мягче по линиям. Исчезла резкость переходов, характерная для ее прежней спортивной фигуры. Силуэт стал спокойнее, женственнее, хотя и непривычнее для нее самой. Она долго смотрела на отражение. Если бы сейчас в комнату вошел посторонний человек, он, вероятно, сказал бы, что принцесса просто немного поправилась после болезни. Но Диана знала: дело было не в нескольких лишних килограммах. Менялось не только тело. Менялось ощущение себя в собственном теле. Она медленно выключила свет у зеркала. В полумраке спальни отражение почти исчезло. И впервые за весь день ей стало немного легче. Вторая половина октября прошла почти незаметно. Дни складывались в привычную череду поездок, встреч и благотворительных мероприятий. Газеты по-прежнему писали о каждом ее появлении, фотографы терпеливо ждали у входов в больницы, школы и благотворительные центры, а расписание, как и прежде, почти не оставляло свободного времени. Со стороны казалось, что жизнь постепенно возвращается в привычное русло. Диана научилась улыбаться так же легко, как раньше. Она по-прежнему внимательно слушала людей, пожимала руки, смеялась над удачной шуткой и находила слова поддержки для каждого, кто приходил к ней со своей бедой. Лишь вечером, оставаясь одна, она понимала, сколько сил требует эта внешняя легкость. Изменения продолжались. Теперь они происходили так медленно, что окружающие едва ли могли заметить разницу от недели к неделе. Но сама Диана видела ее ежедневно. Каждое утро. Каждый вечер. Однажды, застегивая шелковую блузку, она почувствовала, что верхняя пуговица застегивается чуть туже, чем прежде. Она удивленно посмотрела вниз. Всего несколько месяцев назад эта блузка сидела совершенно свободно. Теперь ткань мягче облегала грудь. Похожая история повторилась через несколько дней, когда портниха привезла очередной жакет после небольшой переделки. — Пришлось совсем немного изменить посадку, миледи, — сказала она, помогая надеть его. Диана взглянула в зеркало. Жакет сидел безупречно. Но она поняла, что это уже не тот силуэт, который был у нее весной. Позже, переодеваясь после очередного приема, она снова задержалась перед большим зеркалом. В комнате горела лишь одна лампа. Мягкий теплый свет не подчеркивал недостатков. Он лишь делал отражение спокойнее. Она медленно подняла волосы руками, открывая шею. Когда-то отчетливо выступавшие ключицы почти исчезли. Линия плеч стала плавнее. Мягче. И женственнее. Не было ничего болезненного в этих изменениях. Если бы она не знала их причины, возможно, даже сочла бы их красивыми. Но именно это и тревожило. Она не выбирала эту внешность. Она постепенно получала ее вместе с лечением, которое спасало ей здоровье. Ее взгляд вновь остановился на лице. Щеки стали мягче. Веки — немного тяжелее. Губы казались полнее, чем прежде. Помада ложилась иначе, а при разговоре иногда возникало странное ощущение легкой скованности, словно мимика требовала чуть большего усилия. Это не мешало ей говорить и не бросалось в глаза окружающим, но она сама замечала каждую такую мелочь. Она невольно улыбнулась своему отражению. Улыбка осталась прежней. Той самой, которую узнавали миллионы людей. И все же лицо, на котором она появлялась, становилось другим. Диана медленно отошла от зеркала. Несколько месяцев назад она пыталась найти в отражении прежнюю себя. Теперь перестала. Она понимала, что изменения нельзя остановить одним желанием. Можно было лишь надеяться, что однажды лечение закончится, а организм постепенно вернется к привычному состоянию. Но никто не мог обещать ей этого. Ни профессор Хендерсон. Ни врачи. Ни она сама. За окном снова пошел дождь. Крупные капли негромко ударяли по стеклу, размывая огни вечернего Лондона. Диана подошла к окну и долго смотрела на мокрые аллеи Кенсингтонских садов. Она думала не о фотографах. Не о газетах. И даже не о болезни. Ее тревожил совсем другой вопрос. Если однажды зеркало перестанет отражать ту женщину, которой она была всю жизнь, сможет ли она научиться узнавать себя вновь? Она не знала ответа. Именно эта неизвестность пугала сильнее всего. Она медленно задернула шторы, выключила свет и вышла из комнаты. На туалетном столике остались лежать расческа, помада и маленькое настольное зеркало. Обычные вещи. Но уже совсем скоро каждой из них предстояло напомнить ей о выборе, которого она пока еще надеялась избежать.