Осень, когда всё изменилось

Следующие дни превратились для меня в настоящее испытание. Я жила будто под постоянным наблюдением. Мама больше не возвращала мне фотографию. Я несколько раз осторожно открывала комод в родительской спальне, надеясь, что она хранит её там. Но снимок исчез. Будто его никогда и не было. Каждое утро мама первой подходила к входной двери. Открывала почтовый ящик. Просматривала каждое письмо. Коммунальные квитанции. Газеты. Журналы. И только потом заносила всё домой. Я делала вид, что не замечаю этого. Но замечала. Каждый раз. Она больше не спрашивала меня о Майкле. Вообще. И именно это молчание давило сильнее любых разговоров. В последующие дни, после произошедшего, мы с Леной сидели на подоконнике возле кабинета биологии. До звонка оставалось минут пять. Я рассказала ей всё. Как мама нашла фотографию. Как увидела письмо. Как заставила меня пообещать больше не общаться с Майклом. Лена слушала молча. Даже не перебивала. Когда я закончила, она тихо присвистнула. — Вот это ты попала… Я грустно улыбнулась. — Она теперь каждый день проверяет почтовый ящик. — Серьёзно? — Каждое утро. — Тогда понятно, почему ты такая убитая, — Лена покачала головой. Я тяжело вздохнула. — Если он мне ответит… Я даже письмо не увижу. Лена вдруг задумалась. По-настоящему. Потом хлопнула себя ладонью по колену. — Слушай, — она заговорщически наклонилась ко мне. — А давай сделаем вот как. Я вопросительно посмотрела на неё. — Если Майкл тебе снова напишет… Пусть пишет на мой адрес. Я удивлённо моргнула. — Что? — Серьёзно. Следующее письмо отправишь уже с моим обратным адресом и индексом. Он будет отвечать мне. Точнее… Тебе. Через мой адрес. Я растерянно смотрела на неё. — Лен… Ты понимаешь, что говоришь? Она пожала плечами. — Конечно. — А если твоя мама увидит? — Моя? — она рассмеялась. — Да она в почтовый ящик заглядывает раз в месяц. И то только потому, что почтальон ругается. Обычно я там ковыряюсь. Я невольно улыбнулась. — Нам из писем приходят только коммуналка, — она начала загибать пальцы. — Потом мамина Бурда. Иногда каталог тканей. Никто даже не станет читать конверт из Америки. Я всё ещё молчала. Лена вдруг стала серьёзной. — Ника… Я вижу, как ты изменилась. Ты всё время смотришь на дверь. Ждёшь почтальона. Потом вспоминаешь, что письмо сначала попадёт к маме. Так нельзя. Я опустила глаза. — Мне кажется… Я уже нарушила своё обещание. — Какое? — То, что дала маме. Лена тихо покачала головой. — Ты обещала не писать. Но ещё не написала. — Это вопрос времени, — я грустно усмехнулась. Лена улыбнулась. — Значит, будем действовать осторожнее. Я долго смотрела на неё. И вдруг поняла, насколько мне повезло с подругой. Не потому, что она предлагала помочь обойти запрет. А потому, что она даже не спросила, стоит ли ей ввязываться в эту историю. Она уже решила. Если мне будет тяжело, она просто окажется рядом. Как всегда. После биологии у нас был классный час. Как только классная руководительница вошла в кабинет, 10 «Б» привычно взорвался разговорами. Кто-то обсуждал  грядущие выходные. Кто-то перекидывался бумажками. На задних партах уже вовсю смеялись. — 10 «Б»! Тише! — попыталась перекричать всех классная. Без особого успеха. Только после третьего замечания шум понемногу стих. — Напоминаю! В эту пятницу у нас осенний бал! По классу сразу прокатился недовольный гул. — Подготовьтесь, пожалуйста. И наконец-то отрепетируйте вальс. Представители МГУ будут смотреть на вас не только как на будущих абитуриентов, но и на то, как вы умеете держаться. — Задолбала она с этим вальсом… — тихо пробурчала Лена, наклоняясь ко мне. — У меня даже пары нет. Я машинально вздохнула. — У меня тоже. Хотя мысли мои были очень далеко. Не в в кабинете. Не на осеннем балу. А где-то за океаном. Я снова поймала себя на мысли, что представляю, как сейчас живёт Майкл, получил ли он моё письмо и прочитал ли его. — У тебя хотя бы Соболев есть, — шепнула Лена, толкнув меня локтем. Я покачала головой. — Он не… — Да знаю я, — она усмехнулась. — Хотя… Лишь бы тебя Лебедева не прибила. Мы одновременно посмотрели через класс. Мира сидела через два ряда, что-то оживлённо обсуждая с соседкой, но время от времени бросала взгляд в нашу сторону. Лена тихо фыркнула. — Смотри, как сверлит глазами. В этот момент классная хлопнула ладонью по столу. — Так! Теперь музыка. Класс оживился. — Под что будете танцевать? Со всех сторон посыпались предложения. — Scorpions! — Roxette! — Любэ! — тут уже все рассеялись. — Наутилус! Кто-то с последних парт громко выкрикнул: — Давайте Майкла Джексона! Несколько человек сразу поддержали: — Да! — Под медляк какой-нибудь! Классная руководительница сразу отрицательно покачала головой. — Нет, нет, нет! В кабинете сразу раздалось недовольное: — Почему? Она помолчала, подбирая слова. — Ребята, вы сами видите новостную повестку. И ситуацию вокруг него… Слишком много шума. Не хотелось бы, чтобы к школе потом возникли ненужные вопросы. Класс недовольно загудел. — Да какая разница! Это же музыка! — Причём тут новости? Но учительница была непреклонна. — Нет. Выберем что-нибудь другое. Я сидела молча. Опустив глаза на парту. Почему-то именно сейчас мне стало особенно обидно. Никто из ребят не знал лично человека, которого обсуждал. Никто не видел его таким, каким видела его я. Для большинства он был громким заголовком в газете. Для меня — человеком, который однажды, улыбнувшись, сказал: «Береги себя». И от этого короткого воспоминания стало одновременно тепло и невероятно грустно. Из школы я возвращалась без особого настроения. Разговор на классном часу никак не выходил из головы. Мне было странно слышать, как человека можно отменить только потому, что о нём каждый день говорят по телевизору. Я шла молча, глядя себе под ноги. Рядом, как обычно, оказался Никита. Он рассказывал что-то про предстоящий бал, про университет в Штатах, про какого-то знакомого своего отца. Я слушала его вполуха. Иногда кивала. Иногда коротко отвечала. Но мысли были совсем в другом месте. — Ник, — наконец сказал он. — На бал вместе пойдём? Я посмотрела на него. — Вместе? — Ну да, — он улыбнулся. — Всё равно у нас пары нет. Я задумалась. Отказываться было бессмысленно. Да и искать другого партнёра мне не хотелось. — Хорошо. На лице Никиты сразу появилась довольная улыбка. — Значит, договорились. Мы прошли ещё немного молча. Потом я искоса посмотрела на него. — Танцевать-то хоть умеешь? Он усмехнулся. — С тобой справлюсь. Я закатила глаза. — Самоуверенный. — Есть немного, — он засмеялся. — Но ты же всё равно согласилась. Я только покачала головой. — Не обольщайся, Соболев. Когда мы свернули во двор, я сразу заметила знакомую фигуру. У подъезда стоял почтальон. Большая кожаная сумка висела у него через плечо. Он перебирал конверты, сверяя адреса. У меня внутри всё замерло. Сердце заколотилось так быстро, что я перестала слышать, о чём говорил Никита. Неужели? Я остановилась. Потом резко повернулась к Соболеву. — Никит, мне пора! — А репетиция? — Завтра! И, не дожидаясь ответа, почти бегом бросилась к почтальону. — Извините! Он поднял голову. — Скажите, пожалуйста… Вы случайно не в 78 квартиру? Пожилой мужчина удивлённо посмотрел на меня. — Сейчас посмотрим… Он поставил сумку на лавочку и начал неспешно перебирать письма. Для меня каждая секунда тянулась бесконечно. Один конверт. Второй. Третий. Газеты. Квитанции. И вдруг… Белый плотный конверт с иностранными марками. Почтальон достал его и посмотрел на адрес. Потом на меня. — Абрамова Ника? Я почувствовала, как внутри всё вспыхнуло. — Я! Наверное, мои глаза сейчас сияли так, что скрыть радость было невозможно. Почтальон улыбнулся краешком губ. — Тогда распишись вот здесь. Он протянул мне отчетную бумагу. Рука дрожала так сильно, что подпись получилась неровной. Я почти не замечала этого. Все мои мысли были только о конверте. О том, кто держал его в руках несколько дней назад. Когда подпись была поставлена, почтальон бережно передал мне письмо. Оно было совсем лёгким. Но мне казалось, что тяжелее него сейчас ничего нет. Я осторожно прижала конверт к груди. — Спасибо… Потом, всё ещё не веря своему счастью, спросила: — А больше… Ничего для нашей квартиры нет? Почтальон снова заглянул в сумку. Покачал головой. — Пока нет. Только это заказное из-за границы. Я улыбнулась так широко, что заболели щёки. — Спасибо вам огромное! — На здоровье, — добродушно ответил он. — Видно, очень важное письмо. Я только кивнула. Если бы он знал… Я крепко сжала конверт в руках. И только сейчас вспомнила о Никите. Он всё ещё стоял во дворе, недоумённо наблюдая за мной издалека. Я быстро спрятала письмо между учебниками в сумке, глубоко вдохнула и направилась к подъезду, стараясь выглядеть так, будто ничего особенного только что не произошло. Но внутри у меня уже билось одно-единственное желание. Поскорее закрыться в своей комнате. И наконец прочитать то, что прилетело ко мне через половину земного шара. Я влетела в квартиру так быстро, что едва не наступила на собственный шнурок. Тихо захлопнула дверь. На ходу скинула ботинки. Один улетел к вешалке, второй так и остался посреди прихожей. Я замерла. Прислушалась. Тишина. Из кухни не доносился звон посуды. Телевизор молчал. Только настенные часы размеренно отсчитывали секунды. Я облегчённо выдохнула. Прижав конверт к груди, почти бегом бросилась в свою комнату. Щёлкнула защёлка. Только теперь я позволила себе улыбнуться. Настоящей. Такой, что заболели щёки. Я осторожно достала конверт из сумки. Белая плотная бумага уже немного помялась от того, как крепко я держала её всю дорогу. На конверте были иностранные марки. Американский штемпель. И моё имя. Моё. Написанное знакомым аккуратным почерком. Я медленно провела пальцами по буквам. Словно пыталась убедиться, что всё это происходит на самом деле. — Ты всё-таки написал… — едва слышно прошептала я. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышала вся квартира. Я очень аккуратно поддела край конверта. Не хотелось порвать его. Ни на миллиметр. Будто даже конверт был частью воспоминания. Лист медленно выскользнул наружу. Ещё один. Потом небольшая карточка. Я удивлённо посмотрела на неё. Это была цветная фотография. Майкл стоял на сцене во время концерта. Внизу чёрным маркером было написано: “To Nika. With love and kindness. Michael.” У меня перехватило дыхание. Пальцы задрожали ещё сильнее. Я осторожно положила фотографию рядом на кровать. Развернула письмо. Глубоко вдохнула. И начала читать. Dear Nika, I’ve been thinking about our day in Moscow ever since I left. Thank you for keeping your promise and writing to me. Your letter made me smile after some very difficult days. Sometimes one sincere person can remind you that kindness still exists in the world. I hope you are studying well. Don’t stop dreaming, even if people around you tell you that your dreams are impossible. One day, I hope you will see more of the world. I think you belong to it. I still remember your laugh, the way you explained Moscow to me, and how carefully you chose every English word before speaking. Please don’t change because of other people’s opinions. Stay gentle. Stay curious. I am sending you a photograph from the concert. I thought you might like to have something to remember that evening. I hope to hear from you again. Until then… Take care of yourself. Your friend, Michael (Дорогая Ника! С тех пор как я уехал из Москвы, я часто вспоминаю наш день вместе. Спасибо, что сдержала обещание и написала мне. Твоё письмо заставило меня улыбнуться после очень непростых дней. Иногда достаточно одного искреннего человека, чтобы снова поверить, что доброта всё ещё существует в этом мире. Надеюсь, у тебя всё хорошо в школе. Не переставай мечтать, даже если окружающие говорят, что твои мечты невозможны. Мне хочется верить, что однажды ты увидишь мир намного шире. Почему-то мне кажется, что он ждёт тебя. Я до сих пор помню твой смех, то, как ты рассказывала мне о Москве, и как внимательно подбирала каждое английское слово, прежде чем что-то сказать. Пожалуйста, не меняйся из-за чужого мнения. Оставайся такой же доброй, любознательной и искренней. Я отправляю тебе фотографию с концерта. Подумал, что тебе будет приятно сохранить ещё одно воспоминание о том вечере. Надеюсь, скоро снова получить от тебя письмо. А до тех пор… Береги себя. Твой друг, Майкл) Я дочитала последнюю строчку. И ещё долго сидела неподвижно. Письмо медленно опустилось мне на колени. По щекам сами собой покатились слёзы. Но на этот раз это были не слёзы боли. Я плакала от счастья. Оттого, что среди миллионов людей на Земле человек, которого знал весь мир, нашёл несколько минут, чтобы написать именно мне. И вдруг я вспомнила мамины слова. «Не общайся с ним». Я посмотрела на письмо. Потом на фотографию. Потом снова на аккуратную подпись внизу страницы. Я уже знала. Что не смогу выполнить данное обещание. Потому что теперь это была не просто переписка. Это была дружба, которой я дорожила всем сердцем. Я перечитала письмо ещё раз. Потом ещё. Каждая строчка словно становилась теплее. Я осторожно провела пальцами по его подписи. «Your friend, Michael.» Друг. Это слово почему-то тронуло меня сильнее всего. Я сидела неподвижно, улыбаясь сквозь слёзы. Мне казалось невероятным, что где-то за тысячи километров человек, которого знает весь мир, помнит мой смех, наши разговоры и московский вечер. Я быстро смахнула слёзы ладонью. Посмотрела на часы. Родители скоро должны были вернуться. Нельзя было терять ни минуты. Я достала из ящика чистый лист бумаги и свою любимую синюю ручку. Несколько секунд просто смотрела на белый лист. Потом начала писать. Dear Michael, Thank you for your beautiful letter. I cannot tell you how happy I was when I received it today. I read it several times, and every time it made me smile. Your words gave me strength. Thank you for remembering me and for sending me the photograph. I will treasure it very carefully. There is one important thing I need to tell you. My family has recently changed our mailing address, so if you write to me again, please use the address below. I don’t want your letters to get lost. Nika Abramova c/o Elena Titova (далее я аккуратно вывела адрес Лены и почтовый индекс). I hope one day I will be able to show you even more of my country. I still remember our walk through Moscow, our dinner, and how you tried to pronounce Russian words. Every time I think about that day, I smile. Please take care of yourself. I hope you are getting enough rest. Thank you for being so kind to me. Your friend, Nika (Дорогой Майкл! Спасибо тебе за твоё прекрасное письмо. Я не могу передать словами, насколько счастливой была сегодня, когда получила его. Я перечитала его несколько раз, и каждый раз оно заставляло меня улыбаться. Твои слова придали мне сил. Спасибо, что помнишь меня и прислал фотографию. Я буду очень бережно хранить её. Мне нужно рассказать тебе одну важную вещь. Наша семья недавно сменила почтовый адрес, поэтому, если ты снова будешь писать мне, пожалуйста, используй адрес, который я указала ниже. Я не хочу, чтобы твои письма потерялись. Я надеюсь, что однажды смогу показать тебе ещё больше своей страны. Я до сих пор помню нашу прогулку по Москве, наш ужин и то, как ты пытался произносить русские слова. Каждый раз, когда я вспоминаю тот день, я невольно улыбаюсь. Пожалуйста, береги себя. Надеюсь, ты находишь время отдыхать, несмотря на плотный график. Спасибо тебе за твою доброту, внимание и искренность. Твоя подруга, Ника) Я поставила последнюю точку и ещё раз внимательно перечитала письмо. На словах про новый адрес сердце неприятно кольнуло. Я никогда раньше не обманывала Майкла. Мне совсем не хотелось этого делать. Но другого выхода я не видела. — Прости… — тихо прошептала я, будто он мог меня услышать. — Это единственный способ, чтобы мы не потеряли друг друга. Я аккуратно сложила письмо, вложила его в конверт и ещё раз проверила адрес Лены. Потом осторожно спрятала конверт между страницами учебника английского языка. Именно туда мама никогда не заглядывала. В этот момент в прихожей щёлкнул дверной замок. Я вздрогнула. Родители вернулись домой. Я быстро закрыла учебник, глубоко вдохнула и попыталась сделать вид, будто всё это время спокойно выполняла домашнее задание. — Ника, ты дома? Я вздрогнула так сильно, что едва не выронила ручку. Дверь открылась без стука. Мама вошла в комнату так неожиданно, что сердце снова забилось чаще. Мне это не понравилось. Раньше она всегда стучалась. Теперь — нет. Будто после той фотографии и писем перестала считать мою комнату местом, где мне можно иметь свои секреты. Я незаметно подвинула учебник английского, под которым лежал запечатанный конверт. Сделала вид, что сосредоточенно читаю. — Давно дома? — спокойно спросила мама. Я кивнула, не поднимая глаз. — Минут сорок. Она медленно обвела взглядом комнату. Стол. Книжную полку. Кровать. Словно что-то искала. От этого взгляда мне стало не по себе. — Уроки делаешь? — Да. — Хорошо. Она подошла ближе. Я невольно задержала дыхание. До учебника оставалось меньше полуметра. Если мама сейчас положит руку на стол… Если откроет книгу… Я почувствовала, как холодеют ладони. Но мама лишь поправила занавеску у окна. Потом снова посмотрела на меня. Её взгляд смягчился. — Ужин будет через полчаса. Не задерживайся. Я наконец подняла голову. — Хорошо, мам. Она уже собиралась выйти, но вдруг остановилась в дверях. — Ника… — Да? Мама помолчала несколько секунд. — Я надеюсь, ты держишь своё обещание. Комната будто стала теснее. Я почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. — Держу… Тихо ответила я, стараясь не отвести взгляд. Мама кивнула. — Я тебе верю. Дверь закрылась. Послышались её удаляющиеся шаги. Я сидела неподвижно ещё почти минуту. Только когда хлопнула дверца кухонного шкафа, я шумно выдохнула. Потом медленно достала из-под учебника конверт. Провела пальцами по белой бумаге. И едва слышно прошептала: — Прости меня, мама… Не знаю, за что именно. За ложь. Или за то, что не могла отказаться от человека, который теперь жил где-то очень далеко, но каждый день был рядом в моих мыслях. Мы поужинали почти молча. Мама иногда задавала короткие вопросы про школу, отец листал газету и что-то отмечал карандашом на полях. Обычный вечер. Слишком обычный для меня. Когда тарелки убрали, родители разошлись по комнатам. Мама в спальню, отец в кабинет. Я выждала несколько минут. Прислушалась. Тишина. Только тиканье часов и редкий шум за окном. Я медленно подошла к телефону в коридоре. Сердце билось быстрее обычного. Аккуратно сняла трубку. И, стараясь дышать ровно, набрала номер Лены. Гудки. Один. Второй. Она взяла почти сразу. — Слушаю. — Алло… Лен, это я, — тихо прошептала я в трубку. — Ника? Ты в порядке? Я крепче сжала телефон. — Мне нужна будет твоя помощь завтра утром. — Какая? — её голос сразу стал серьёзнее. Я посмотрела в сторону закрытых дверей комнат родителей. — До уроков мы можем вместе сходить на почту? В трубке повисло короткое молчание. Не напряжённое. Скорее понимающее. Лена всё поняла без лишних слов. — Конечно, — спокойно сказала она. Потом чуть тише добавила: — Я рада, что он тебе ответил. У меня внутри что-то дрогнуло. Я выдохнула. — Спасибо, Лен. Я тебе очень признательна.  Она усмехнулась. — Своих в беде не бросаем.  Я слабо улыбнулась. — До завтра. — Чао! Щелчок. Гудки. Я медленно положила трубку на рычаг. И только тогда позволила себе расслабиться. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Кажется, план действительно начал работать. Но вместе с этим пришло и другое чувство. Очень тихое. И очень опасное. Будто я уже стою на дороге, с которой назад просто так не вернуться. Утром всё прошло быстро и почти нервно. Мы с Леной встретились у её подъезда раньше обычного и молча пошли к почте. В руках у меня был конверт. Тяжёлый не по весу, а по значению. Я несколько раз проверила адрес, хотя знала его наизусть. Лена шла рядом, жевала жвачку и делала вид, что это обычное октябрьское утро, а не что-то важное. В отделении было тепло и пахло бумагой и чернилами. Мы подошли к окошку. Лена протянула письмо. Женщина за стеклом внимательно посмотрела сначала на меня, потом на Лену, потом снова на конверт. — В Америку? — уточнила она. Я на секунду замерла. Лена даже не моргнула. — У меня там дядя живёт, — спокойно сказала она, лениво жуя жвачку. Я почти восхищённо посмотрела на неё. Женщина хмыкнула. — Ясно. Она оформила отправку. — Распишитесь. Лена поставила свою подпись. — Сдачи не надо, — быстро сказала Лена, забирая меня за локоть. И мы вышли на улицу. Свежий воздух ударил в лицо. Я остановилась на секунду. Письма уже не было у меня. Оно ушло в Америку. — Всё, — выдохнула Лена. — Отправлено. Я облегчено кивнула. — Да… Мы пошли по улице. Несколько шагов молча. Потом Лена вдруг оживилась. — Слушай, давай прогуляем литературу. Я повернулась к ней. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — она махнула рукой.— Достала она уже со своими трагическими любовями и анализами. Я тихо усмехнулась. — И что тогда? Лена задумалась. Потом щёлкнула пальцами. — Музыкальный магазин. Я удивлённо посмотрела на неё. Она улыбнулась. — Говорят, новый альбом Мадонны завезли. Какой-то провокационный. La Isla Bonitaaa… — протяжно пропела Лена. Я невольно рассмеялась. И впервые за утро почувствовала, как напряжение немного отпускает. Мы пошли вперёд быстрее. И где-то внутри меня всё ещё жило ощущение, что вместе с этим письмом я отпустила часть своей прежней жизни — и одновременно сделала шаг в ту, о которой пока не знала почти ничего. Музыкальный магазин был почти пустой.  Он только открылся, и в воздухе ещё стояла свежесть утренней уборки и запах новых пластинок. Полки блестели аккуратными рядами кассет и дисков. Где-то тихо играло радио, но так тихо, что казалось. Музыка просто случайно просачивается сквозь стены. Лена сразу оживилась. Она ходила вдоль стеллажей, перебирая обложки, как будто выбирала что-то очень серьёзное, а не просто музыку. — Попса… Рок… Попса… Рок… — бормотала она себе под нос. Я стояла чуть в стороне и просто наблюдала. Мне было странно спокойно здесь. Как будто этот мир кассет и обложек был проще, чем всё, что происходило со мной в последние дни. Лена резко остановилась у одной полки. — О! Она вытащила диск. Я подошла ближе. На обложке была Мадонна. Яркая. Слишком уверенная. Альбом назывался Erotica. Обложка сразу показалась мне… Вызывающей. Я неловко отвела взгляд и аккуратно поставила диск обратно на полку, будто он мог обжечь пальцы. Лена заметила это и усмехнулась. — Абрамова, ты смутилась? — Просто… Не моё, — тихо ответила я. Она прищурилась, хитро улыбаясь. — Говорят, Майкл с ней мутил. Я резко повернулась к ней. — Что? Лена пожала плечами, будто сказала что-то совершенно обычное. — Ну, слухи ходят… — потом наклонилась ко мне ближе. — Он тебе такого не рассказывал? Я ничего не ответила. Только посмотрела на неё так, что она сразу поняла, что лучше тему не развивать. Лена рассмеялась и подняла руки. — Ладно, ладно. Молчу, — потом взяла другой диск. — Поэтому брать мы её не будем. Я выдохнула и невольно тоже улыбнулась. Лена вернулась к полке с роком. И на несколько минут мне показалось, что жизнь снова стала обычной. Пока где-то далеко, за океаном, шло совсем другое время. На кассе Лена стояла с кассетой Nirvana, вертя её в руках так, будто уже заранее знала, что купит. Продавец в этот момент долго возился со сдачей. Я тем временем медленно ходила вдоль ближайших полок, делая вид, что выбираю что-то ещё, хотя на самом деле просто убивала время. В магазине было тихо, и каждое движение продавца звучало громче, чем нужно. — У вас есть альбомы Джексона? — неожиданно спросила Лена. Я обернулась. Продавец кивнул и ушёл в подсобку. Через минуту он вынес несколько кассет. Разные издания. Старые. Новые. С аккуратными наклейками. Лена пробежалась взглядом по ним, будто выбирала не музыку, а что-то гораздо более важное. И вдруг её пальцы остановились. — Я возьму этот, — сказала она. Thriller. Я не сразу поняла, что происходит. Мы уже вышли из магазина. Стояли у остановки, ожидая маршрутку до школы. Ветер был прохладный, и пакет с покупками тихо шуршал в её руках. Лена вдруг протянула мне кассету. Я посмотрела на неё, не веря. На обложке — он. Майкл. Тот самый взгляд. Тот самый альбом, о котором все когда-то говорили. — Возьми, — спокойно сказала Лена. Я растерялась. — Лен… Зачем? Он же дорогой. Она пожала плечами. — Считай, что на день рождения. Я удивлённо подняла брови. — Он летом. — Вот и отлично, — улыбнулась она. — Значит, я заранее подготовилась. Я всё ещё не брала кассету. — Это слишком… — Возьми, — перебила она мягко, но уверенно. — И вообще. Вот уедешь ты в свою Америку... Я вздрогнула. Она говорила это легко, будто это уже предрешено. Но внутри меня что-то сжалось. — И я уже не смогу потом тебе ничего подарить, — она сунула кассету мне в руки. — Так что бери. Я медленно сжала пластик пальцами. Он был холодный. Настоящий. И слишком ценный для обычного школьного утра. — Спасибо, Ленка… — тихо сказала я. Она только кивнула. — Не за что, — потом добавила уже привычным тоном: — Только не потеряй. А то убью. Я впервые за долгое время искренне улыбнулась. И в этот момент мне почему-то стало страшно не потерять не кассету. А всё то, что медленно начинало меняться в моей жизни. После уроков нас снова загнали в спортзал на репетицию вальса. Весь зал был наполнен шумом: кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то уже лежал на матах, будто танцы это вообще не про них. Я стояла рядом с Никитой, пытаясь поймать ритм. Музыка из старого магнитофона то заедала, то начинала играть громче, чем нужно. — Левее, Никит! — раздражённо сказала я, когда он снова наступил мне на ногу. — Прости, я правда давно не танцевал, — он виновато улыбнулся. — Это заметно, — буркнула я, поправляя шаг. Он тихо рассмеялся, но в этот момент снова наступил мне на носок. — Никита! — Всё, всё, я понял, — он извинительно поднял руки. С краю зала стояла Мира Лебедева. Она не танцевала. Она наблюдала. Слишком внимательно. Слишком спокойно. И каждый раз, когда я поворачивалась в её сторону, мне казалось, что её взгляд становится ещё холоднее. Я старалась не обращать внимания, но это получалось плохо. Лена в это время была в паре с Мельниковым — главным оболтусом класса, который воспринимал вальс как возможность покрутиться и посмеяться. — Ты сейчас мне руку вывихнешь! — возмущалась Лена, пока он пытался вести её, как в каком-то боевике. — Это называется импровизация, Титова! — радостно отвечал тот. — Это называется катастрофа, Мельников! — фыркнула она. — Аккуратнее! Не дрова несешь! Я на секунду отвлеклась и даже улыбнулась. Но тут же снова сбилась с шага. — Ника, ты где вообще? — тихо спросил Никита. — Здесь я, здесь, — вздохнула я. — Просто… Не получается. Он чуть наклонился ближе. — Расслабься. Это же просто танец. Я хотела ответить, что для меня сейчас вообще всё «не просто», но промолчала. В этот момент музыка остановилась. — Перерыв пять минут! — крикнула учительница. Класс сразу рассыпался по залу. Кто-то побежал в коридор. Кто-то упал на скамейки. Кто-то продолжал спорить, как правильно вести вальс. Я отошла к стене и прислонилась к ней, выдыхая. Никита остался рядом. С другого конца зала я снова почувствовала взгляд. Мира. Она стояла, скрестив руки, и смотрела прямо на нас. На меня. И в её лице было что-то такое, от чего становилось не по себе. Не злость даже, а упорство. Почти навязчивое. Лена подошла ко мне, вытирая ладони о кофту. — Если честно, этот вальс — пытка, — сказала она и плюхнулась рядом. — Полностью согласна, — ответила я. Лена наклонилась ближе и шепнула: — Она на тебя реально смотрит, как будто ты у неё что-то украла. Я чуть усмехнулась. — Пусть смотрит. Но внутри стало холоднее. Потому что я знала, что дело было не в танцах. И не в вальсе. И даже не в Никите. А в том, что моя жизнь почему-то всё сильнее начинала привлекать внимание тех, кому я совершенно не хотела ничего объяснять. После репетиции мы зашли в раздевалку за рюкзаками. Спортзал уже почти опустел. Только эхо шагов да скрип скамеек оставались в пустом пространстве. Я быстро проверила свой рюкзак, застегнула молнию, перекинула лямку через плечо. Хотелось просто уйти домой. Не думать. Не видеть взглядов.Не слышать больше про этот вальс, про школу, про всё сразу. И в этот момент она появилась. Мира Лебедева. Словно ждала, пока все разойдутся. Она стояла совсем рядом. В её руках была моя кассета. Та самая. Подарок Лены. Альбом Майкла. — Ничего не потеряла? — протянула она с кривой улыбкой. У меня внутри всё оборвалось. — Какого черта, Лебедева?! Отдай! Ты что, по чужим сумкам лазишь?! Голос сорвался на крик. Я шагнула к ней. — Ты что, клептоманка? Мира даже не отступила. Лишь чуть приподняла бровь. — Классный альбом, кстати, — медленно сказала она, разглядывая обложку. — Здесь он ещё… Похож на человека. Последние слова она произнесла с таким ядом, что у меня похолодело внутри. Как это было оскорбительно. — Ты совсем больная? — Спокойно, — усмехнулась Мира. — Кассету верни! — почти закричала я. — А ты забери! — она резко бросила её вниз. Кассета ударилась о пол. Звук был сухой. Резкий. И на секунду мне показалось, что пластик треснул. Что всё. Что подарок Лены — сломан. В этот момент что-то внутри меня перемкнуло. Все звуки исчезли. Все взгляды. Все мысли. Осталась только кассета Майкла на полу. И насмешливое лицо напротив. Я шагнула вперёд. Резко. Слишком резко. И в следующую секунду уже не думала ни о чём. Я схватила Миру за белокурые волосы. Зал будто взорвался криками. — Ника! — крикнула где-то Лена. Но я уже не слышала. Я уже не помнила, сколько это длилось. Всё смешалось в один шум. Крики. Шаги. Скрип пола. Чьи-то руки, пытающиеся нас разнять. Я помнила только, как Лебедева кричала и отбивалась, пока её держали мальчишки, которые не успели выйти из зала. Лена вцепилась в меня, тянула назад, что-то быстро говорила, но я почти не слышала. — Ника, остановись! — её голос будто пробивался сквозь вату. Где-то рядом подоспевший классный руководитель сорвался на крик. — Титова! Абрамова! Живо к директору! Я тяжело дышала, руки дрожали. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. Лебедева всё ещё что-то кричала в нашу сторону, вырываясь из рук мальчишек: — Это она виновата! Мы с Леной почти одновременно повернулись к ней. — Это ты виновата! — повторила я, не узнавая свой голос. Лена тоже закричала: — Сука ты, Лебедева! — За языком следи, овца! — кричала в ответ та. В зале стало ещё громче. Кто-то пытался нас разнять окончательно. Кто-то уже звал охранника. Кто-то просто стоял и смотрел. А я всё ещё чувствовала в пальцах её волосы. И только теперь до меня начинало доходить, что это уже не просто ссора. И даже не конфликт из-за кассеты. Это было то, что завтра станет разговором всей школы. — К директору! Все трое! Живо! Мы были в кабинете директора. Тишина здесь была совсем другой. Плотной, тяжёлой, как будто стены сами слушали каждое слово. Я, Лена и Мира стояли у стены. Классный руководитель сидела напротив. Директор сидел, сложив руки, и смотрел на нас поверх очков. За окном уже стемнело. Часы показывали почти шесть. — Ну что ж, Анна Александровна, — спокойно сказал он, переводя взгляд на нашу классную. — Не справляетесь вы с классным руководством. Она побледнела. Я опустила глаза. Лена рядом стояла, сжав губы. Мира тихо поправляла волосы, стараясь привести себя в порядок, но руки у неё всё ещё дрожали. Пауза затянулась. — А главное, — директор перевёл взгляд на нас. — Из-за чего конфликт то? Тишина стала ещё тяжелее. И вдруг я уже первой не выдержала: — Игорь Андреевич, это Лебедева всё начала! Она залезла в мой рюкзак и вытащила мою вещь, провоцируя! Мира тут же сориентировалась и повернулась к директору: — Абрамова слушает запрещённую иностранную музыку! — она почти выплюнула эти слова. — Позорит нашу школу! Вы сами знаете, в чём обвиняется Майкл Джексон! В кабинете повисла тишина. Лена резко подняла на неё взгляд. — Заткнись, Лебедева! Мы уже не в Союзе живём! Запрещённой музыки нет в нашей стране! — Титова! — резко сказал директор, ударив ладонью по столу. — Подбирай выражения. Лена замолчала, но глаза у неё всё ещё горели. Я чувствовала, как внутри снова поднимается злость, но теперь она смешивалась со страхом. Потому что впервые всё это выглядело не как школьная драка. А как серьёзный взрослый конфликт, из которого просто так уже не выйдешь. Классный руководитель тяжело вздохнула. — Я… Я не думала, что всё зайдёт так далеко… Директор смотрел на нас долго, внимательно. И тихо сказал: — Теперь все трое объясните по очереди, что именно произошло. Без крика. Без эмоций. Я стояла первой. Руки всё ещё слегка дрожали, но я заставила себя выпрямиться. — Она взяла мою кассету, — сказала я уже тише. — Без разрешения. Это был подарок. Я коротко взглянула на Лебедеву. Она не отвела глаз. — Я подошла к рюкзакам случайно… — быстро вставила она. — И увидела её. Я просто взяла посмотреть. — Посмотреть? — не выдержала Лена. — Титова, — резко остановил её директор одним взглядом. Лена сжала губы, но замолчала. Я продолжила: — Потом она отказалась возвращать. И… бросила кассету на пол. Я замолчала на секунду. Это звучало уже не так убедительно, как в голове. Потому что всё остальное — было лишним. Директор посмотрел на Миру. — Теперь вы. Мира выпрямилась. — Я уже сказала. Она полезла ко мне. Схватила меня за волосы, — она чуть повернула голову, показывая следы растрёпанной причёски. — Это непозволительное поведение. Я резко вдохнула. — Потому что ты оскорбила… — Тишина, — спокойно сказал директор. И в этом «тишина» было больше силы, чем в любом крике. Он перевёл взгляд на Лену. — Титова? Лена пожала плечами. — А я что? Я пыталась их разнять. Директор долго молчал. Слишком долго. Потом открыл папку, что лежала перед ним, и медленно пролистал несколько листов. — Значит так, — сказал он наконец. Мы напряглись одновременно. — Драка в школе. Порча имущества… Если кассета была повреждена. Конфликт на фоне личных мотивов и провокаций, — он поднял глаза. — Это уже не просто «девчачьи разборки». Тишина стала почти звенящей. — Будут последствия. Лена тихо прошептала мне: — Я же говорила, что вальс — это худшее, что могло случиться… Но я её почти не услышала. Потому что в голове вдруг всплыло другое. Письмо. Ленин адрес. И мысль, от которой стало холодно, если это дойдёт до родителей всё остальное уже не будет иметь значения. Директор снял очки и устало потёр переносицу. Его голос стал тише, но от этого только тяжелее. — Ника… Я не ожидал от тебя такого поведения к концу года. Я стояла, опустив взгляд. Слова будто не сразу доходили. — Ты идёшь на золотую медаль. Гордость школы. А теперь? У меня пересохло во рту. Я открыла рот, но не сразу смогла ответить. В голове всё смешалось: спортзал, крики, Лебедева, кассета, Ленин подарок, мама, почта, письмо от Майкла… И вдруг эта простая фраза директора, которая звучала громче всего остального. Лена рядом чуть повернулась ко мне. Очень тихо. — Скажи, что тебя довели, — прошептала она. Но директор её услышал. — Титова, не подсказывайте. Лена сразу замолчала, но взгляд у неё остался упрямым. Я снова посмотрела на директора. — Она… — голос дрогнул. — Она взяла вещь, которая мне очень дорога. — И это оправдывает драку? — спокойно спросил он. Я замолчала. Секунда. Две. Три. И в этой тишине я вдруг почувствовала, как сильно устала. Не от школы. Не от этого дня. А от всего сразу. — Нет, — тихо сказала я наконец. Директор кивнул, не меняя выражения лица. — Вот именно. Ваша проблема не в кассете. Я вздрогнула. Он продолжил: — А в том, что вы не умеете останавливаться вовремя. Я опустила глаза. Руки сжались в кулаки сами собой. — Значит так, — сказал он после паузы. — Решение будет следующее. Родители будут вызваны в школу. У меня внутри всё упало. Лена рядом резко вдохнула. Мира выпрямилась, довольная этим решением. А я поняла только одно, что домой сегодня я вернусь не с историей про драку. А с началом конца всей этой тайной жизни, которую я так отчаянно пыталась удержать.