Музыка нас связала

Записка, переданная Андреем позже, лежала в кармане пальто. Скомканный тетрадный листок, на котором корявым, торопливым почерком было нацарапано: «Жду сегодня у заброшенной котельной. В 23:00. Приходи одна. Верну сумку». Последняя строчка была усмешкой — сумку-то он давно вернул, и оба это знали. Алёна перечитывала записку трижды за вечер. Сидела за кухонным столом, делая вид, что учит алгебру, а сама комкала бумагу в кулаке. Мама напевала что-то у плиты, помешивая суп. Отец читал «Известия» в гостиной, иногда отрываясь, чтобы сделать пометку карандашом. Марат где-то пропадал, а Вова ушел к пацанам сразу после ужина. Все как всегда. Только внутри у Алёны все дрожало, как натянутая струна. «Зачем я иду? Он же бандит. Он из того самого мира, от которого меня оберегали всю жизнь. Его руки разбиты в кровь, и он избивает людей во дворах. Но он единственный, кто не солгал мне. Единственный, кто не пытался делать вид, что все нормально. И он смотрел на меня с таким стыдом там, во дворе… Может быть, он расскажет мне правду — ту, которую Марат и Вова не говорят. Может быть, он объяснит. А может быть, я просто хочу его увидеть. Снова увидеть его глаза». В одиннадцать часов она уже пробиралась через заснеженные дворы к старой котельной на окраине квартала. Небо заволокло тучами, начинался буран. Снежные хлопья секли лицо, ветер выл в проводах, но Алёна упрямо шла вперед, сжимая в кулаке края рукавов. Где-то далеко залаяли собаки, и звук этот, искаженный ветром, звучал зловеще. Он ждал её у входа, привалившись к облупленной кирпичной стене. При виде Алёны он оттолкнулся от стены и выпрямился. Снег уже запорошил его плечи — значит, ждал давно. — Быстро добралась, — сказал он вместо приветствия. Голос звучал глухо из-за ветра. — Не замерзла? — Зачем ты меня позвал? — Алёна остановилась в шаге от него. — Сумку ты мне давно вернул. — Да, — согласился он. — Не за сумкой. Просто хотел поговорить. — О чем? — О том, что ты видела во дворе. Алёна сжалась, но не отвела взгляда. Ветер швырнул ей в лицо горсть снега, и она зажмурилась на секунду. Когда открыла глаза, он все еще смотрел на неё — не угрожающе, а… выжидающе? Как будто её мнение действительно имело значение. — Я видела, — сказала она ровно. — Как мои братья избивают людей. И ты вместе с ними. — Да, — повторил он, и на этот раз в его голосе не было вызова. — Слушай… Я понимаю, ты злишься. Ты думаешь, мы конченые отморозки. Может, так и есть. Но я хочу, чтобы ты поняла: твой брат — он не просто главарь шайки. Он настоящий лидер. Он пытается держать район в порядке так, как умеет. — В порядке? — Алёна горько засмеялась, и смех этот унес ветер. — Вы называете это порядком? Кровь на снегу каждую неделю? — А что ты предлагаешь? — он скрестил руки на груди, но в этом жесте не было агрессии — скорее, желание защититься от её слов. — Ходить с цветочками и договариваться словами? Ты не знаешь, что такое Казань сейчас. Соседние районы режут наших пацанов просто за то, что они зашли не на ту улицу. Если мы не ответим — завтра придут за тобой. За твоей матерью. За твоим отцом. Ты этого хочешь? Алёна молчала, переваривая его слова. Ветер швырнул ей в лицо новую горсть снега, и она поежилась. В этот момент она вдруг остро ощутила, как замерзли её руки, как колет щеки, как тяжело стоять здесь, в этой ледяной темноте, и спорить с человеком, который, возможно, прав. Хотя бы отчасти. — Ты замерзла, — вдруг сказал он. И прежде чем она успела возразить, он сдернул с головы свою шапку и осторожно натянул ей на голову. Шерсть была теплой, колючей и пахла табаком — его запахом. Его пальцы на секунду задержались у её виска, поправляя край шапки, и в этом прикосновении было что-то до странности бережное. — Не надо, — прошептала она, но не сделала попытки снять шапку. — Надо, — ответил он. — Уши отморозишь. Я себе не прощу. Она поправила шапку и вдруг почувствовала, как внутри что-то тает. Несмотря на мороз, несмотря на буран, несмотря на весь ужас последних дней. Жест был таким простым, таким неожиданно человеческим, что у неё перехватило горло. — Почему ты не ударил меня тогда? — тихо спросила она. Он отвернулся, уставился куда-то в стену. Молчал долго, и она уже думала, что он не ответит. — Не знаю, — сказал он наконец. — Сам не понял. Должен был — а не смог. Ты смотрела на меня, как… Как будто я не шпана, а кто-то еще. И рука не поднялась. — Это из-за Вовы? — Нет. Я тогда еще не знал, чья ты сестра. — Он повернулся обратно, и она увидела его лицо в тусклом свете уличного фонаря. Оно было другим — не таким, как в гаражах. Уставшее. Растерянное. Почти… беззащитное. — Я просто не смог. И не смог бы. Даже если бы ты была чужой. — Но ты угрожал мне. — Это для порядка, — он слабо усмехнулся. — Понятия. Но я бы никогда… — Он запнулся. — Я не трогаю девчонок. Какими бы борзыми они ни были. Алёна смотрела на него и чувствовала, как рушатся все её представления об этом человеке. Он не был бездушным говнюком. Он не был машиной для драк. За грубой оболочкой скрывалось что-то еще — что-то, что она не могла пока назвать, но чувствовала очень отчетливо. — Слушай, — заговорил он быстро, словно боясь передумать. — Давай договоримся. Ты никому не рассказываешь о том, что видела в гаражах и во дворе, а я… я приглядываю за тобой. Чтобы никто из чужих не тронул. — А Вова и Марат? — А им знать не обязательно, — он жестко усмехнулся. — У нас будет свой секрет. Идет? Алёна помолчала, потом медленно кивнула. Она сама не до конца понимала, на что соглашается. Но что-то в этом странном, угрюмом парне заставляло её верить ему. Или просто хотелось верить. — Идет, — сказала она. Буран выл над Казанью, заметая следы на снегу. В заброшенной котельной, скрытые от всего мира, они стояли друг напротив друга — девчонка из музыкальной школы и уличный группировщик. И между ними рождалось что-то, чему еще не было названия. — Как тебя зовут? — спросила она, хотя уже знала ответ. Просто хотела услышать от него. — Валера, — ответил он. — Валера Туркин. Можно просто Валера. А ты — Алёна. Я знаю. — Откуда? — Марат сказал. Твой близнец. Вы с ним очень похожи. — Кроме глаз, — заметила она. — У него карие. — Кроме глаз, — согласился он. — У тебя они голубые. Как… как небо весной. Он сказал это и тут же осекся, словно сам удивился своим словам. Алёна почувствовала, как щеки заливает краска, и порадовалась, что в темноте этого не видно. — Мне пора, — сказала она. — Если увидят что меня дома нет, будут волноваться. — Я провожу. — Не надо. Если увидят… — Я издалека, — перебил он. — Чтобы никто не заметил. Он проводил её до самого подъезда — шел в отдалении, в тени домов, но она знала, что он там. Чувствовала его взгляд спиной. И от этого было тепло — теплее, чем от любой шапки.