Музыка нас связала

Январь перевалил за середину. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету, а троллейбусы застревали в сугробах. Но Алёна больше не боялась холода. Каждую ночь, когда часы в гостиной били полночь, она выскальзывала из постели, натягивала сапоги и спускалась по темной лестнице во двор. И каждую ночь он ждал её. Сначала их встречи были короткими — несколько минут у котельной, быстрый разговор, обмен новостями. Но постепенно они стали дольше. Валера водил её по тем местам, которых она никогда не видела, хотя прожила в этом районе всю жизнь. Он знал каждую подворотню, каждый чердак, каждый подвал. Он показал ей граффити на стене заброшенного цеха — огромного оскаленного волка, нарисованного синей краской. Показал мост через овраг, откуда по ночам было видно весь район, усыпанный огнями. Показал старую водонапорную башню, на которую можно было забраться по ржавой лестнице и сидеть там, на самом верху, глядя на звезды. Однажды ночью, когда буран наконец утих и небо очистилось, он привел её на эту башню. Они забрались по скрипучей, обледенелой лестнице на самый верх и уселись на краю, свесив ноги в пустоту. Под ними расстилалась Казань — море огней, перемежающихся темными провалами дворов. — Красиво, — прошептала Алёна. — Ага, — согласился он. — Я сюда часто прихожу, когда… когда тяжело. — А сейчас тебе тяжело? — Мне всегда тяжело, — он усмехнулся. — Но когда ты рядом — легче. Она повернулась к нему. Их лица были совсем близко — она чувствовала тепло его дыхания. Пар от их дыхания смешивался в морозном воздухе. Видела каждую деталь: щетину на подбородке, мелкий шрам над бровью, темные круги под глазами от вечных недосыпов. И ей вдруг захотелось протянуть руку и коснуться этого шрама. Узнать его историю. — Откуда у тебя этот шрам? — спросила она. — Драка, — коротко ответил он. — Давно еще, в четырнадцать лет. Хадишевские зажали втроем. Я отбился, но один успел арматурой заехать. Крови было — жуть. Вова меня потом к врачу тащил, а я упирался. — Почему? — Потому что пацан не должен бояться крови, — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Дурак был. — А сейчас? — А сейчас понимаю, что кровь — это не круто. Это просто кровь. И лучше бы её было меньше. Она смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Вот он — парень, который мог бы быть кем угодно. Умный, сильный, преданный. Но вместо этого он — уличный боец, правая рука криминального лидера. И ничего другого для себя не видит. Не потому что не хочет — потому что не умеет хотеть. — Ты здесь вырос? — спросила она. — Здесь, — кивнул он. — Весь этот район — мой дом. Я знаю тут каждую собаку. Каждую трещину в асфальте. — А родители? — Мать умерла, когда мне десять было, — он говорил спокойно, почти буднично, но она видела, как дернулся уголок его рта. — Рак. Долго болела, мучилась. Я за ней ухаживал как мог, но что я мог в десять лет? Отец после её смерти запил. Сначала понемногу, потом по-черному. С работы выгнали. Сейчас он где-то на вокзале обитает, бомжует. Я его не видел года три уже. — Мне очень жаль, — тихо сказала Алёна. — Не надо жалеть, — он покачал головой. — Я не жалуюсь. Улица меня вырастила. Пацаны — моя семья. Адидас мне как брат. У меня все нормально. — Но ты никогда не хотел уехать? Начать что-то другое? — Куда? — он горько усмехнулся. — Я даже школу толком не закончил. Кому я нужен, кроме района? Я здесь — кто-то. А там, за пределами Казани, я никто. Пустое место. Алёна смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри неё переворачивается. Ей хотелось сказать ему, что это не так. Что он — не пустое место. Что он достоин большего. Но она не знала, как сказать это так, чтобы он поверил. — А ты? — спросил он вдруг. — Ты кем хочешь стать? — Пианисткой, — ответила она. — Или учителем музыки. Или… я не знаю. Просто хочу играть. Когда я за инструментом, я чувствую себя… свободной. — Играй, — сказал он серьезно. — Это у тебя хорошо получается. Я слышал. — Ты слышал? — она удивленно подняла брови. — Ну, — он вдруг смутился, отвел взгляд в сторону. — Я как-то стоял под окнами вашей музыкалки. Ты играла что-то красивое. Медленное такое. Я даже заслушался. Потом Зима меня звал, а я стоял как дурак и не мог отойти. Алёна не знала, что на это ответить. Представила, как он стоит под окнами школы — высокий, в своей дурацкой шапке, мерзнет, — и слушает её игру. И от этой картины внутри разлилось тепло, не имеющее ничего общего с температурой. — Это Шопен был, — сказала она тихо. — Ноктюрн ми-бемоль мажор. — Шопен, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Красивая фамилия. Иностранец, что ли? — Поляк. — Поляк, значит, — он кивнул с серьезным видом. — Ну, поляки тоже люди. Хорошую музыку пишут. Он сказал это так серьезно, что Алёна не выдержала и рассмеялась. И он, помедлив, тоже улыбнулся — широко, открыто, впервые за все время их знакомства. И от этой улыбки его лицо полностью преобразилось, стало моложе и мягче. — У тебя красивая улыбка, — сказала она, не подумав. — Почему ты так редко улыбаешься? Он перестал улыбаться и отвел взгляд. — Не привык, — ответил он. — На улице улыбка — это слабость. А слабость наказывается. — Но мы же не на улице сейчас, — она чуть подалась к нему. — Мы здесь одни. И ты можешь улыбаться сколько хочешь. Он снова посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, — и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Что-то похожее на надежду. — С тобой легко, — сказал он наконец. — Ты смотришь на меня не как на группировщика. А как на человека. Никто так не смотрит. А ты — смотришь. — Потому что ты — человек, — ответила она. — Не просто группировщик. Не просто Турбо. Ты — Валера. И мне это важно. В ту ночь они проговорили до самого рассвета. О музыке, о книгах, о жизни. Оказалось, что Валера, хоть и бросил школу, много читал — таскал книги из районной библиотеки и глотал их по ночам, когда не мог уснуть. Он знал наизусть Есенина и мог цитировать «Мастера и Маргариту». Алёна слушала его, открыв рот, и думала: «Кто ты на самом деле, Валера Туркин? Сколько еще масок ты носишь? И какая из них — настоящая?» Под утро, когда небо начало сереть, он проводил её до подъезда. Остановился, как всегда, на расстоянии, сунул руки в карманы. — Знаешь, — сказал он, глядя куда-то в сторону, — я раньше думал, что все домашние девчонки — скучные. Как куклы фарфоровые. А ты… ты другая. — Какая? — спросила Алёна. — Живая, — ответил он. — Настоящая. Ты не боишься меня. — А надо? — Нет, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Меня не надо бояться. Я никогда тебя не трону. Обещаю. И ушел, оставив её стоять в подъезде с колотящимся сердцем.