Музыка нас связала

Февраль пришел в Казань с лютыми, невиданными даже для этих краев морозами. Столбик термометра упал до минус тридцати пяти, и город превратился в белую, звенящую пустыню. На улицах почти никого не было — только редкие прохожие, замотанные по самые глаза, торопились от подъезда к автобусной остановке. Алёна заболела. Простая простуда, подхваченная на одном из ночных свиданий, когда она в спешке выбежала без шарфа, переросла в тяжелый бронхит. Врач прописал постельный режим и горячее питье. Мама поила её липовым чаем с медом, отец молча ставил на тумбочку банки с вареньем, а сама она лежала в кровати, глядя в потолок и чувствуя, как тело наливается свинцовой слабостью. Две недели она не выходила из дома. Две недели не видела Валеру. Марат, к её удивлению, вел себя странно. Он заходил в комнату чаще обычного — якобы проведать, якобы принести книгу — и подолгу сидел на краю кровати, молча разглядывая сестру. Его взгляд был цепким, изучающим, и Алёна знала: он ищет подтверждения своим подозрениям. Но она молчала, и он молчал, и между ними висело это невысказанное напряжение, которое с каждым днем становилось все тяжелее. — Ты по ночам не спишь, — сказал он однажды без предисловий. — Я слышу даже из соседней комнаты, как ты ворочаешься. А иногда — как ты уходишь. — Я гуляю, — Алёна старалась, чтобы голос звучал ровно. — Перед сном. Вообще то врач сказал, свежий воздух полезен. — В минус тридцать? — Марат скептически приподнял бровь. — И возвращаешься в четыре утра? — Я не обязана перед тобой отчитываться. — Обязана, — он подался вперед, и его лицо на секунду потеряло всю свою обычную легкость. — Ты моя близняшка, Алён. Я чувствую, когда ты врешь. И я чувствую, что ты что-то скрываешь. — Может, тебе кажется? — Мне не кажется, — он встал и прошелся по комнате. — Ладно. Не хочешь говорить — не надо. Но я узнаю. Рано или поздно — узнаю. Он вышел, и Алёна осталась одна, глядя в потолок. «Он знает. Или почти знает. Что будет, когда он поймет, с кем именно я встречаюсь? С Валерой — его старшим товарищем, правой рукой Вовы? Это будет катастрофа. Для всех нас». На пятнадцатый день болезни к ней в комнату постучали. Алёна ожидала увидеть маму с очередной чашкой чая, но в дверь вошел Андрей. — Андрей? — удивилась она, приподнимаясь на подушках. — Ты как здесь? — Мама твоя впустила, — он снял шапку и присел на стул возле кровати. — Сказал, что домашнее задание принес. Тут это… кое-что для тебя. Он сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил сложенный вчетверо листок. Алёна взяла его и развернула. Корявым, торопливым почерком Валеры было написано: «Поправляйся. Я волнуюсь. Когда выздоровеешь, приходи туда куда обычно. Жду. В.» Внутри что-то екнуло. Всего несколько слов, но она перечитала их трижды. «Я волнуюсь». Он волнуется за неё. Этот огромный, грубый парень, который ломает кости на асфальте, — волнуется за неё. — Как он? — спросила тихо. — Живой, — Андрей помялся. — Только злой как черт. Спрашивал про тебя каждый день. Я ему говорю: болеет. А он ничего не отвечает, только скулы сводит и уходит. А вчера… — он запнулся. — Что вчера? — Вчера он полез в драку с хадишевскими. Один против троих. Я его таким не видел никогда. Как будто смерти искал. Зима еле его оттащил. Алёна закрыла глаза. Перед глазами встала картина: Валера, окровавленный, бьется с тремя чужаками в темном переулке. И все из-за неё. Из-за того, что он не мог её видеть. — Передай ему, — сказала она, не открывая глаз, — что со мной все в порядке. Что я скоро поправлюсь. И чтобы он не делал глупостей. Пожалуйста. — Передам, — Андрей встал. — Но ты сама знаешь: он все равно будет делать, что хочет. Он такой человек. Он ушел, оставив после себя запах мороза и слабую, тающую надежду.

***

Через три дня Алёна сбежала. Бронхит еще не прошел до конца — кашель оставался, и грудь иногда сдавливало спазмами, — но сидеть взаперти больше не было сил. Ночью, дождавшись, пока весь дом уснет, она натянула свитер и штаны и те самые сапоги, которые еще помнили гаражи. Она уже тянулась рукой к теплому пальто, но послышались какие то звуки.И она сразу вылетела из квартиры. Спустилась по лестнице, открыла дверь — и выскользнула в морозную ночь. Валера был у котельной. Он стоял, прислонившись к стене, и курил. Когда он увидел её, бегущую через двор в одном свитере, он отшвырнул сигарету и бросился навстречу. В три прыжка преодолел расстояние между ними и сгреб её в охапку, прижал к себе так, что она услышала, как бешено колотится его сердце. — Ты с ума сошла, — прошептал он в её волосы. — У тебя же температура была. Ты же еще болеешь. — Уже нет, — соврала она. — Я здорова. Почти. — «Почти», — передразнил он и вдруг резко сдернул с себя куртку, накинул ей на плечи. — Держи. Замерзнешь же. — А ты? — Я не замерзну, — отрезал он, но она видела, как он поеживается на ветру в одном свитере. — Я пацан, мы не мерзнем. А ты сейчас обратно сляжешь, и мне некого будет ждать у котельной. Куртка была тяжелой, пропахшей табаком и одеколоном, но теплой — невероятно теплой, потому что хранила тепло его тела. Алёна закуталась в неё, чувствуя, как внутри разливается это опасное, пьянящее ощущение, которое не имело ничего общего с температурой. — Я скучала, — сказала она просто. — Оочень. — Я тоже, — ответил он после паузы. — Это хреново, Алён. Я не должен скучать. У меня дел по горло, война с хадишевскими, пацаны гибнут, а я… А я думаю о тебе. Постоянно. Каждую минуту. И ничего не могу с этим поделать. — Это плохо? — спросила она тихо. — Не знаю, — он отвел взгляд. — По понятиям — плохо. Я не должен привязываться. Особенно к тебе. Ты сестра моего лидера. Я должен оберегать тебя как часть его семьи, а не… не так. — А как? — Не как девушку, которую я… — он запнулся, подбирая слово. — К которой я чувствую то, что чувствую. Алёна замерла. В ушах зазвенело. — Что ты чувствуешь? — спросила она почти беззвучно. Он долго молчал, глядя куда-то поверх её плеча. Ветер выл в проводах, швырял в лицо колючий снег. А потом он сказал — тихо, хрипло, словно каждое слово давалось с трудом: — Когда тебя не было, я места себе не находил. Я не спал. Я не ел. Я дрался как бешеный, потому что только в драке забывал о том, что тебя нет рядом. Я никогда такого не чувствовал ни к кому. И я не знаю, как это называется. Но, кажется… кажется, я люблю тебя. Эти слова упали в морозный воздух и повисли между ними, как что-то осязаемое. Алёна смотрела на него — на его бледное от холода лицо, на шрам над бровью, на сжатую челюсть — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Огромное, необъятное, заполняющее все существо. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Я поняла это там, на дискотеке. Когда увидела тебя снова. Я думала о тебе каждый день. Каждую ночь. И когда ты дал мне свою шапку, и когда показывал башню, и когда… Она не договорила. Он вдруг подался вперед и обнял её — крепко, отчаянно, уткнувшись лицом в её волосы. Она почувствовала, как его плечи вздрагивают, и поняла: он плачет. Этот огромный, грубый парень, который ломал кости на асфальте, плакал, прижимая её к себе. — Я не заслуживаю тебя, — прошептал он. — Ты чистая, светлая, талантливая. А я — уличная шпана. Но я не могу без тебя. Не могу. — Ты не шпана, — она обняла его в ответ. — Ты — Валера. И я люблю тебя. Именно тебя. Такого, какой ты есть. Они стояли так долго, пока мороз не пробрал до костей, пока куртка не перестала спасать, пока реальность не напомнила о себе воем ветра. А потом он отстранился, вытер лицо рукавом и сказал: — Тебе пора домой. Серьезно. Если опять заболеешь, я себе этого не прощу. — Еще минуту. — Хорошо. Минуту. Она прижалась щекой к его свитеру и закрыла глаза, запоминая этот момент. Запах табака. Тепло его тела. Его сердце, бьющееся где-то под слоями ткани. И его слова, которые все еще звучали у неё в ушах: «Кажется, я люблю тебя». «Вот оно. То, чего я ждала. То, чего боялась. Это больше не просто тайные встречи. Больше не просто разговоры. Это любовь. Настоящая. Запретная. Но я не хочу отступать. Не хочу прятаться. Я хочу быть с ним, даже если весь мир будет против. Потому что он — единственный, кто смотрит на меня как на человека. Единственный, кто видит настоящую меня». Она отстранилась,и они вместе направились к подъезду девушки.