Музыка нас связала

Марат заметил изменения первым. Его близнецовская интуиция, которую Алёна одновременно ненавидела и боялась, работала как часы. Он видел, как она поправляется — и одновременно меняется. Как её глаза, потухшие было после болезни, снова загораются — но не прежним, а каким-то новым, скрытным огнем. Как она улыбается за ужином, отвечая на вопросы отца, но улыбка не доходит до глаз. Как она задерживается в музыкальной школе допоздна, но возвращается не уставшей, а возбужденной, словно там происходит что-то кроме игры на пианино. — Ты какая-то странная в последнее время, — сказал он однажды, когда они вместе мыли посуду после ужина. — Я всегда странная, — ответила Алёна, не глядя на него. Она терла тарелку с таким усердием, что едва не протерла в ней дыру. — Нет. Раньше ты была просто колючая. А теперь ты… — он запнулся, подбирая слово, — отстраненная. Как будто ты где-то не здесь. Как будто ты думаешь о ком-то постоянно. — Я думаю о зачете. Скоро экзамен. — Экзамен, — повторил он скептически. — И поэтому ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит? Алёна замерла. Откуда он знает? Она действительно улыбалась — когда вспоминала их разговоры с Валерой, его неуклюжие комплименты, его манеру смотреть на неё так, словно она — восьмое чудо света. — Тебе кажется, — сказала она сухо. — Мне никогда не кажется, — отрезал Марат. — Я твой близнец. Я все вижу. Он замолчал, но в его молчании было больше вопросов, чем в любых словах. Потом начал замечать Зима. Он был самым наблюдательным из всех пацанов «Универсама» — молчаливый, спокойный, он видел то, что ускользало от других. Однажды вечером, после сборов в качалке, он остановил Валеру в дверях. — Слушай, — сказал он негромко, — я давно хотел спросить. Ты в последнее время сам не свой. То дерешься как бешеный, то на сборах сидишь с отсутствующим видом, как будто тебя здесь нет. Что происходит? — Ничего, — отрезал Валера. — Просто устал. — Ты не устал, — Зима прищурился. — Ты влюбился. Валера замер. Его лицо окаменело, и на секунду Зиме показалось, что он сейчас ударит. Но он не ударил. Только отвел взгляд в сторону, и на его скулах заиграли желваки. — Не говори ерунды. — Я не говорю ерунды, — Зима подошел ближе, положил руку ему на плечо. — Я тебя знаю дольше, чем кто-либо здесь. И я вижу. Ты изменился. Ты стал мягче. Ты перестал орать на скорлупу по пустякам. И в то же время — ты злее, когда дерешься. Так бывает, когда человек борется с собой. Скажи мне правду. Кто она? Валера сбросил его руку и отошел к окну. Молчал долго, глядя на темный двор. А потом сказал — глухо, почти беззвучно: — Ты не поверишь. — А ты попробуй. — Сестра Адидаса. В качалке повисла тишина. Зима не ахнул, не выругался — только присвистнул и покачал головой. — Ну ты даешь, — сказал он наконец. — Сестра Адидаса. Младшая сестра нашего лидера. Алёна. Та самая, которую ты прессовал в гаражах, не зная, кто она? — Откуда ты знаешь? — Андрей проболтался. Случайно. Сказал, что передает записки. Валера выругался сквозь зубы. — Не трогай его, — сказал Зима. — Он хотел как лучше. И вообще — ты понимаешь, что будет, когда Вова узнает? — Поэтому он не должен узнать, — Валера повернулся, и его лицо было жестким, решительным. — Никто не должен. Я прошу тебя, Зима, как друга. Молчи. Зима долго смотрел на него. Потом кивнул. — Я буду молчать. Но это выплывет, Валера. Рано или поздно — выплывет. И тогда тебе придется ответить за все. Ты готов к этому? — Готов, — твердо ответил Валера. — Ради неё — готов на все.