Музыка нас связала

Отец начал замечать последним — но заметил. Кирилл Суворов, привыкший к порядку и дисциплине, видел, как его дочь меняется. Её успеваемость в школе поползла вниз. Сначала — четверки вместо пятерок, потом — тройки, а однажды в дневнике появилась и двойка по алгебре, которую Алёна не успела даже стереть. Учителя жаловались: способная девочка, но рассеянная, невнимательная, на уроках витает в облаках. Музыкальная школа тоже страдала — она пропускала репетиции, забывала ноты, и преподавательница как-то позвонила домой, чтобы спросить, все ли в порядке. Кирилл вызвал дочь на разговор в субботу утром. Посадил за стол в гостиной, сел напротив и положил перед ней дневник. Его лицо, обычно спокойное и бесстрастное, было суровым. — Что это? — спросил он ледяным тоном, указывая на страницу с двойкой. — Дневник, — Алёна смотрела в стол, изучая узор на скатерти. — Я вижу, что дневник. Я спрашиваю — что с твоими оценками? — Трудный материал. — Не ври мне, — Кирилл хлопнул ладонью по столу так, что дневник подпрыгнул. — Ты всегда была отличницей. Всегда. А теперь — посмотри на это. Двойка по алгебре. Тройка по физике. Замечание от классного руководителя: «витает в облаках». Что происходит? Алёна молчала, сжав губы. Она не могла сказать ему правду. Не могла сказать: «Папа, я влюбилась в уличного бандита и встречаюсь с ним по ночам». Это разрушило бы все. — Твоя мать говорит, что ты стала поздно возвращаться, — продолжал отец. — Она не хочет меня беспокоить, но я не слепой. Я слышу, как ты крадешься по коридору в час ночи. Где ты пропадаешь? — Я гуляю. — С кем? — С друзьями. — С какими друзьями? — Кирилл подался вперед, и его глаза, обычно спокойные, сейчас горели холодным огнем. — У тебя никогда не было компании. Только Андрей. Кто эти новые друзья? Алёна подняла голову и посмотрела отцу прямо в глаза. — Я не обязана отчитываться за каждый свой шаг. Мне почти семнадцать лет. — Пока ты живешь в моем доме, — отчеканил Кирилл, — ты будешь отчитываться. И ты будешь подчиняться моим правилам. Никаких ночных прогулок. Никаких тайных встреч. С сегодняшнего дня ты приходишь домой в восемь вечера и не выходишь никуда после этого времени. Поняла? — Папа… — Я спросил: ты поняла? Алёна смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает бессильная ярость. Он ничего не знает. Он думает, что она «испортилась», что она гуляет с плохой компанией. Он не знает, что его сыновья — бандиты. Что весь их уютный дом стоит на фундаменте из лжи и крови. — Да, папа, — сказала она, и голос её был пустым, как заброшенный подвал. — Я поняла. Она встала и вышла из комнаты. А ночью снова сбежала.

***

Февральские метели сменились мартовской оттепелью. Снег оседал, становился серым и ноздреватым, с крыш закапало, и улицы наполнились звуками капели. Весна приближалась, но вместе с ней приближалось и что-то еще — смутное, тревожное, как далекий гром. В середине марта Валера повел Алёну на крышу заброшенной водонапорной башни. Они забрались туда по ржавой лестнице, рискуя сорваться, и уселись на самом краю, свесив ноги в пустоту. Внизу раскинулась Казань — море огней, перемежающихся с темными провалами дворов. Ветер трепал волосы, и Алёна, сама не заметив, прижалась плечом к плечу Валеры. — Красиво, — прошептала она. — Ага, — согласился он. — Но ты красивее. Она повернулась к нему. Их лица были совсем близко — она чувствовала его дыхание на своей щеке. И в этот момент что-то внутри неё перевернулось. — Поцелуй меня, — сказала она. Он замер. Его зеленые глаза расширились, и на секунду она увидела в них страх — настоящий, не тот, что он прятал за агрессией, а первобытный страх человека, который стоит на краю пропасти и собирается прыгнуть. — Ты уверена? — спросил он хрипло. — Да. И он поцеловал её. Не так, как она ожидала — не грубо, не отчаянно. А медленно. Осторожно. Словно боялся разбить. Его руки — те самые, сбитые в кровь кулаки, — легли на её плечи с неожиданной, трепетной нежностью. Он прикасался к ней так, словно она была сделана из тончайшего фарфора, который мог треснуть от одного неверного движения. Его губы были теплыми и мягкими, совсем не такими, какими она их представляла. От него пахло табаком, морозом и еще чем-то. «Вот оно. То, чего я ждала. То, чего боялась. Это больше не просто тайные встречи. Больше не просто разговоры. Это любовь.». Они оторвались друг от друга и долго сидели молча, глядя на ночной город. Где-то далеко лаяли собаки, гремел трамвай, звучала музыка из открытого окна. А здесь, наверху, были только они двое. И звезды. И ветер. — Я люблю тебя, — прошептал Валера. — Я никогда никому этого не говорил. Ни одной живой душе. Ты — первая. — Почему я? — спросила Алёна. — Потому что ты — единственная, кто смотрит на меня как на человека. Не как на группировщика. Не как на Турбо. А как на просто Валеру. Ты даже не представляешь, что это для меня значит. Она взяла его руку — большую, грубую, со сбитыми костяшками — и прижала к своей щеке. Он чуть вздрогнул, но не отстранился. — Ты хороший человек, Валера, — сказала она. — Может, ты сам этого не знаешь. Но я вижу. Я всегда видела. — Ты ошибаешься, — он покачал головой. — Я делал плохие вещи. Очень плохие. Я бил людей. Я калечил их. — Это не делает тебя плохим. Это делает тебя человеком, который делал плохие вещи. Но ты можешь измениться. — Могу? — он посмотрел на неё с таким выражением, словно она только что сказала что-то невероятное. — Можешь, — она поцеловала его костяшки — те самые, разбитые и шершавые. — Я верю в тебя. Он промолчал. Только сжал её руку крепче.