Его ковбой

Риз

Сон отпускал меня неохотно, словно вытягивая из вязкой трясины. Не то чтобы мне доставляло удовольствие заново переживать тот день, когда я забрал Блоссом, но воспоминание всегда маячило где-то на задворках сознания. Тот день перевернул мой мир с ног на голову, изменив его так, как я даже не пытался осознать. И хотя с тех пор минуло долгих пять лет, я мысленно возвращался к нему почти каждый божий день. Надрывный, несмолкающий звонок мобильного окончательно вырвал меня из грез, швырнув в суровую реальность. Мне даже не нужно было брать трубку, чтобы понять причину столь бесцеремонного пробуждения. Мой брат ни за что не стал бы трезвонить в такую рань, прекрасно зная, что я пробыл на ногах до глубокой ночи, принимая тяжелые роды у одной из наших племенных кобыл. Разве что… Опять та проклятая лошадь. Готов поспорить на что угодно, она снова сбежала. Клянусь, какой бы высокой ни была ограда, под каким бы напряжением ни находилась проволока, и в какой бы загон на ранчо мы ее ни запирали, как минимум раз в месяц эта бестия находила лазейку. Далеко она не уходила, но крови попортить успевала изрядно. Будь у меня хоть капля уверенности, что какой-нибудь наездник сможет провести ее по маршруту, я бы сделал из нее лошадь для конкура. Блоссом бы блистала на соревнованиях, если бы, конечно, соизволила хоть кого-то к себе подпустить. Пока что такого смельчака не нашлось, хотя мне и продали ее как объезженную. Откинув одеяло, я с досадой обнаружил, что рухнул в постель прямо в грязной рабочей одежде. Замечательно. Мама как раз сейчас должна была заканчивать с приготовлением завтрака, и мне придется очень вежливо попросить ее перестирать сегодня мое постельное белье. Хотя она уже давным-давно оставила карьеру профессиональной наездницы, да и после смерти отца в деньгах не нуждалась, она все равно изо дня в день приезжала на ранчо, стряпая завтраки, обеды, а порой и ужины для меня и всех рабочих. Разумеется, мы платили ей за хлопоты, пусть она и брала деньги с явной неохотой. А поскольку она проводила здесь дни напролет, то добровольно взвалила на свои плечи заботу о доме и обо мне. Судьба меня благословила, и я это прекрасно понимал. Через голову я стянул пропахшую потом и конюшней рубашку. Я проспал так долго лишь потому, что до самого рассвета помогал кобыле разродиться двойней. Оба жеребенка выжили, но чудом. Опасность еще не миновала, и, как только появится свободная минута, нужно будет срочно вызвонить ветеринара. Из окна открывался потрясающий вид на ранчо, ведь моя комната выходила на подъездную аллею, так что конюшня, несколько полей для выгула и открытый манеж были как на ладони. Задние загоны и амбары отсюда, конечно, не просматривались, но на такой случай у меня повсюду были установлены камеры. Мой брат Рори как раз пересекал двор и поднял голову к моему окну, словно шестым чувством угадав, что я стою там. — А ну тащи свою задницу сюда и поймай эту тварь, пока я сам ее не прикончил, Риз! Клянусь богом, я вышвырну эту лошадь с ранчо сегодня же! — прорычал он. Пыль взметнулась вокруг его сапог, и казалось, у него из ушей вот-вот повалит пар от злости. Я тихо усмехнулся. Рори терпеть не мог Блоссом. Да и мало кто питал к ней теплые чувства. По правде говоря, большую часть времени я и сам не был уверен, что люблю ее. Но здесь был ее дом, и сколько бы проблем она ни доставляла, мне не хотелось никуда ее отсылать. На подъездную аллею свернула машина, какая-то незнакомая, потрепанная жизнью колымага. Блин. Неужели Блоссом выскочила на дорогу и спровоцировала аварию? До сих пор обходилось, но только такого мне сейчас и не хватало. Если она повадится выбегать на трассу, нам действительно придется от нее избавиться. От одной лишь мысли сердце болезненно сжалось. Хотя, какой смысл? Я берег лошадь для Перри, хотя Перри понятия не имел, кто я такой. Да я и сам не знал, где он сейчас, и почему его полное отчаяния лицо так намертво въелось мне в память. Парнишке едва исполнилось восемнадцать, когда мы столкнулись в первый и единственный раз, и мы не обменялись и парой фраз. И все же я хранил его лошадь как зеницу ока в слепой, нелепой надежде, что однажды он просто появится на моем пороге. Разумеется, теперь, когда я рисовал его в своем воображении, передо мной представал взрослый мужчина, повзрослевший на пять лет, но все с тем же по-детски мягким, юным лицом, которое так врезалось мне в память в тот день. Перепрыгивая через ступеньку, я сбежал по лестнице, на ходу влез в рабочие ботинки и выскочил во двор. На припаркованную колымагу я не обратил ни малейшего внимания, ведь в тот момент я был совершенно не в духе, чтобы иметь дело с посторонними. — Где она? — рявкнул я, обращаясь к Рори. — Хрен ее знает. В леваде ее точно нет. Наверняка носится где-то как угорелая, терроризирует стойла и снова жрет, блять, зерно, как в прошлый раз. Она была ходячей катастрофой. Имя Блоссом – Цветение – совершенно ей не подходило. В ней не было ни капли от нежного, хрупкого создания. Куда больше ей подошла бы кличка Демоница, или что-то в таком духе. Может быть, Медуза. От ее яростного фырканья человек мог застыть на месте, словно обратившись в камень. В свой прошлый побег она каким-то немыслимым образом пробралась в конюшню и умудрилась открыть задвижки на всех до единого денниках, прежде чем мы ее изловили. Остальные лошади с грохотом выбили двери и вырвались на свободу, устроив форменный погром на всей территории. Поистине адский денек. Оглядываясь назад, вспоминать о нем было даже забавно, но лишь потому, что нам невероятно повезло и никто не пострадал. Однако, войди подобные инциденты в привычку, наша безупречная репутация элитного постоя для лошадей очень быстро полетела бы к хренам собачьим. Блоссом была настоящим стихийным бедствием и уж точно, блять, не приносила мне ни цента прибыли. У меня не было ни единого наездника, который смог бы просто оседлать ее и проехать круг, не говоря уже о том, чтобы выступать на соревнованиях. И все же я продолжал держать ее при себе и, вероятно, буду беречь до самого последнего вздоха. — Это еще кто, мать твою, такой? — спросил Рори, ткнув пальцем в сторону незнакомого автомобиля. Я резко обернулся к машине, которую так упорно игнорировал. Сердце пропустило болезненный удар, и я едва не рухнул замертво прямо там, в пыль, едва увидев юношу, что приходил ко мне во снах почти каждый божий день. Но не успел проронить ни звука, потому что в то самое мгновение, когда он неуверенно шагнул из машины, массивные двери конюшни с треском распахнулись, и оттуда на полном скаку вылетела Блоссом. Перри отшатнулся от своего автомобиля, поступив ровно противоположно тому, что диктовал инстинкт самосохранения. Ему нужно было немедленно запрыгнуть обратно в салон, где он был бы в безопасности от обезумевшего животного. Но он замер, словно парализованный, неотрывно глядя, как дьявольская лошадь на огромной скорости несется прямо на него.