Там, где ты меня не знаешь

***

Молодые люди неторопливо брели по узкому кирпичному тротуару, не имея ни малейшего желания торопить этот удивительно тихий осенний вечер. Под ногами ровными рядами тянулись старые, местами потёртые временем кирпичи, влажно поблёскивавшие в свете редких уличных фонарей. Лорелин с каким-то почти детским, обезоруживающим увлечением переступала тёмные горизонтальные полосы между ними, будто они были невидимыми границами давно забытой игры, правила которой существовали лишь в её собственной голове. Каждый шаг сопровождался лёгкой сосредоточенностью, а спустя мгновение девушка украдкой поднимала голову и бросала на Майкла короткий, лукавый взгляд, в котором плясали озорные искорки. Он шёл рядом, засунув руки в карманы длинного тёмного пальто. На уголках его губ то и дело появлялась едва заметная улыбка — тихая, почти невесомая. Над старой мостовой лениво покачивались жёлтые фонари. Их тёплый, чуть приглушённый свет мягкими золотистыми пятнами ложился на влажный асфальт, вытягивал длинные тени и превращал обычную городскую улицу в декорацию какого-то старого фильма. Ночной город продолжал жить собственной жизнью, совершенно не обращая внимания на двух неспешных прохожих. За высокими окнами домов вспыхивал и почти сразу гас свет. Где-то неподалёку тяжело перекатывался по улице грузовик, оставляя после себя низкий гул, растворявшийся между кирпичными фасадами. Из распахнутых окон небольшого бара доносилась приглушённая музыка, перемешанная с раскатистым смехом компании молодых людей, которым сегодняшний вечер казался слишком хорошим, чтобы так рано возвращаться домой. В прохладном воздухе уже чувствовался терпкий запах мокрой листвы, смешанный с ароматом свежеобжаренного кофе из круглосуточной кофейни за углом. Всё произошло настолько неожиданно, что Лорелин даже не успела понять, что именно случилось. Носок её тяжёлого осеннего ботинка предательски зацепился за выступающий из мостовой камень. Девушка резко качнулась вперёд, потеряв равновесие, однако едва её тело успело податься навстречу земле, как сильная ладонь уже осторожно поймала её за локоть. Майкл почти машинально притянул её чуть ближе к себе, помогая восстановить равновесие. — Ты доигралась, — негромко произнёс он, не скрывая улыбки. Лорелин шумно выдохнула, выпрямилась и с нарочитым достоинством поправила полы своего длинного чёрного пальто. После чего подняла на него взгляд, полный притворного возмущения. — Потому что ты всю дорогу злорадствовал. Майкл тут же согласно закивал с такой серьёзностью, что становилось очевидно — ни капли раскаяния он не испытывает. — Сочту это за благодарность. — Какая самоуверенность. — Зато искренняя. Она тихо фыркнула, закатив глаза, и снова двинулась вперёд. Несколько минут они шли молча, слушая лишь мерный стук собственных шагов и далёкий шум большого города. Именно в этой тишине Лорелин вдруг поймала себя на неожиданной мысли. Он смеялся. Но совсем не так, как обычно. Улыбка появлялась легко, почти автоматически, однако так же быстро исчезала, словно её тут же уносил какой-то невидимый внутренний ветер. Обычно Майкл не умолкал почти ни на минуту. Он мог неожиданно вспомнить смешную историю со съёмок, начать рассуждать о музыке или, перескакивая с темы на тему, рассказывать обо всём сразу. Сегодня же рядом с ней шёл удивительно молчаливый человек. Его взгляд всё чаще задерживался где-то впереди, за пределами улицы, будто мысли давно убежали гораздо дальше, чем позволяли сделать собственные шаги. Лорелин остановилась. — Майкл. Он сразу повернул голову. — Ты сегодня какой-то тихий. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Потом медленно отвёл взгляд в сторону, провёл ладонью по непослушным кудрям на макушке, приглаживая выбившиеся пряди, и едва слышно выдохнул. — Переживаю. Она не стала торопить его вопросами. Лишь сделала ещё один небольшой шаг навстречу, сокращая расстояние между ними. — Из-за чего? Он молчал достаточно долго, чтобы Лорелин успела решить: отвечать он не станет. Но спустя несколько секунд всё же тихо произнёс: — Сегодня выходит мой новый альбом. Девушка удивлённо приподняла брови. Разумеется, она прекрасно знала, кто сейчас стоял перед ней. Не раз, проходя мимо музыкальных магазинов, Лорелин невольно задерживалась возле больших витрин, заставленных пластинками. Среди десятков ярких обложек её взгляд неизменно цеплялся за одну — «Off the Wall». С неё улыбался молодой темнокожий парень в строгом чёрном смокинге, с густыми кудрями и открытой, ослепительно тёплой улыбкой, которую знала уже почти вся Америка. Но той, другой, настоящей, улыбке, которая рождалась не перед объективами камер, а в тихих вечерних прогулках и случайных разговорах, посчастливилось открыться совсем немногим. И Лорелин вдруг с неожиданной ясностью поняла, что ей — одной из этих немногих. Сам Майкл почти никогда не говорил о своей работе. Иногда между делом упоминал бесконечные репетиции. Иногда — съёмки, затянувшиеся до глубокой ночи. Иногда признавался, что вновь провёл несколько суток в студии, пытаясь добиться идеального звучания одной-единственной песни. Но всякий раз разговор обрывался почти сразу, словно существовала невидимая черта, за которую он никого не хотел впускать. Лорелин никогда не пыталась переступить её первой. Она всегда думала, что если однажды Майкл сам решит открыть эту часть своей жизни, значит, именно тогда для этого придёт правильное время. И сейчас, посреди тихой улицы, освещённой жёлтым светом старых фонарей, она вдруг почувствовала — этот момент наконец настал. Перед ней стоял вовсе не человек, имя которого ежедневно звучало по радио и мелькало на первых полосах газет. Перед ней был Майкл. Немного растерянный. Немного испуганный. И удивительно настоящий. Она мягко улыбнулась. — Поздравляю, Майкл. Он поднял на неё взгляд. — Правда? Она тихо рассмеялась. — Конечно, правда. Это же огромное событие. Но вместо радости на его лице появилась лишь едва заметная тревога. — А если людям не понравится? Она смотрела на него несколько секунд, будто не сразу поверила услышанному. — Ты сейчас серьёзно? Он молча кивнул, заглядывая в чужие зеленые глаза напротив так, словно боясь увидеть в них нотки осуждения, презрения. Лорелин несколько секунд смотрела на него, будто пыталась понять, шутит он или нет. — Майкл… ты ведь сам говорил, что работал над ним почти год. — Да. — Что переделывал песни по десять раз. Он тихо усмехнулся. — Иногда больше. — Что спорил с музыкантами. — Бывало. — Что уходил из студии под утро. Он опустил взгляд. — Почти всегда. Она развела руками. — Тогда почему ты решил, что этого недостаточно? Он долго не отвечал. Ветер тихо качнул ветви деревьев над их головами. Где-то вдалеке прогрохотал автобус с воодушевленными туристами. — Потому что всегда может быть лучше, — наконец сказал Майкл. — Каждый раз, когда заканчиваю работу, проходит несколько дней… и я начинаю слышать, что можно было изменить. Другую ноту. Другой ритм. Другую строчку. Он тихо усмехнулся. — Иногда мне кажется, что я вообще никогда не смогу закончить ни одну песню. Лорелин улыбнулась. — Знаешь, как это называется? — Как? — Перфекционизм. — Нет. — Да. — Это называется здравый смысл. — Нет, Майкл. Здравый смысл — это вовремя остановиться. Он покачал головой. — А если именно после этой остановки всё становится хуже? Она ненадолго задумалась. — Тогда у тебя никогда не будет момента, когда можно сказать: «Я сделал всё, что мог». Он поднял на неё глаза. Она продолжила уже спокойнее: — Любую вещь можно улучшать бесконечно. Книгу. Картину. Музыку. Но в какой-то момент приходится отпустить её. Потому что потом она уже перестаёт принадлежать тебе. — А кому? — Людям. Майкл нахмурился. — Это страшно. — Конечно. — Они могут её не принять. — Могут. — Или сказать, что предыдущий альбом был лучше. — Могут, — Он невесело улыбнулся. — Ты совсем не умеешь успокаивать. Лорелин рассмеялась. — Подожди, я ещё не закончила. Она остановилась прямо перед ним. Девушка выпрямилась в спине, приподняла голову вверх и устремила строгий, уверенный взгляд в чужие темные глаза, в которых смешивалась растерянность, тревога и настоящий страх.  — Но знаешь, что люди не смогут сделать? — Что? — Они не смогут изменить тот факт, что ты сделал всё честно. Он молчал. — Если завтра кто-нибудь скажет, что альбом плохой, это не сделает бессонные ночи менее настоящими. Не отменит музыку, которую ты написал. Не сотрёт месяцы работы, — Она пожала плечами, выдержав недолгую паузу, — Всё это уже произошло. И никто не сможет это у тебя отнять. Майкл долго смотрел на неё. Потом неожиданно тихо спросил: — А если тебе не понравится? Лорелин даже растерялась. — Мне? Он кивнул. — Да. Она улыбнулась так тепло, от чего светлая кожа на уголках ее глаз немного поджалась, образуя маленькие аккуратные складочки, что напряжение на его лице будто стало меньше. — Тогда я честно скажу, что мне не понравилось. Он обречённо вздохнул. — Вот этого я и боялся. Она тихо засмеялась. — Но сначала я обязательно его послушаю. Он тоже улыбнулся. Совсем немного. Но уже без той тревоги, с которой начал этот разговор.

***

Утро того дня началось для Лос-Анджелеса непривычно рано. Небо над городом ещё только начинало медленно светлеть, окрашиваясь в холодные сизо-розовые оттенки, когда на широких тротуарах Сансет-бульвара уже появлялись первые силуэты. Люди кутались в лёгкие осенние куртки, прятали ладони в карманы, нетерпеливо переступали с ноги на ногу, пытаясь согреться в прохладном предрассветном воздухе, и то и дело поглядывали на запертые стеклянные двери музыкальных магазинов. Кто-то держал под мышкой термос с уже успевшим остыть кофе. Кто-то, сонно зевая, перелистывал свежую газету. Совсем юная девушка, сидя прямо на бордюре, бережно прижимала к груди небольшой кассетный плеер, словно тот мог приблизить долгожданный момент. Между незнакомыми людьми сами собой завязывались короткие разговоры. Они обсуждали предыдущие песни Майкла, спорили о том, какой окажется новая пластинка, обменивались слухами, услышанными по радио, и с каждой минутой всё чаще поглядывали на часы. Они пришли сюда не просто за очередным альбомом. Каждый из них чувствовал это по-своему, но почти никто не мог подобрать правильных слов. Казалось, сегодня должно было случиться что-то гораздо большее, чем обычный день начала продаж. Когда первые солнечные лучи наконец скользнули по высоким витринам, отражаясь в безупречно чистом стекле, очередь уже растянулась почти на целый квартал. Она продолжала медленно расти, будто жила собственной жизнью. К полудню возле магазинов Tower Records и Licorice Pizza было уже невозможно спокойно пройти. Тротуары заполнили десятки, а затем и сотни людей. Воздух буквально звенел от возбуждения. Со всех сторон доносились обрывки разговоров, смех, щёлканье фотоаппаратов, короткие автомобильные гудки. Над раскалённым асфальтом смешивались запах свежесваренного кофе из соседнего кафе, дым жарящихся хот-догов, горячий бензин, сладковатый аромат духов и нагретого солнцем пластика. Люди прижимались к витринам, стараясь рассмотреть каждую деталь. Там, за стеклом, среди аккуратно выстроенных рядов пластинок, лежал он. Майкл словно смотрел прямо на каждого, кто останавливался возле витрины. Кто-то осторожно касался пальцами холодного стекла. Кто-то доставал фотоаппарат. Кто-то, не скрывая волнения, шептал друзьям: «Представляешь… наконец-то.» Когда двери магазинов распахнулись, очередь пришла в движение. Никто не толкался. Никто не кричал. Люди двигались удивительно спокойно, словно прекрасно понимали, что этот день уже никуда не денется. Продавцы едва успевали распечатывать новые коробки. Ещё тёплые после типографии виниловые пластинки одна за другой исчезали с прилавков, перекочёвывая в дрожащие от нетерпения руки покупателей. Но настоящее волшебство началось лишь ближе к вечеру. Солнце медленно опустилось за крыши домов, уступая место мягкому золотистому свету уличных фонарей. Лос-Анджелес привычно зажигал свои бесконечные неоновые вывески, однако в тот вечер казалось, будто город звучит совсем иначе. Сначала где-то совсем неподалёку открыли окно автомобиля, оттуда вырвались первые аккорды новых песен. Через несколько минут уже с противоположной стороны улицы заиграла следующая композиция. Чуть дальше, возле круглосуточной закусочной, кто-то вынес на тротуар переносной магнитофон, выкрутив громкость почти до предела. Музыка словно перестала принадлежать квартирам, автомобилям и магазинам. Она выплеснулась наружу. Заполнила улицы. Просочилась в переулки. Отразилась от кирпичных стен старых домов. Смешалась с шумом машин, смехом прохожих и далёкими сиренами. Возле одного из переулков несколько молодых ребят неожиданно остановились. Один из них, не удержавшись, сделал первый танцевальный шаг. Другой тут же повторил. Через несколько секунд к ним присоединилась девушка в ярко-красной куртке. Потом ещё двое. Потом ещё. Никто никого не приглашал. Никто не договаривался заранее. Люди просто улыбались друг другу и начинали двигаться. Неуклюже. Нескладно. Иногда сбиваясь с ритма. Рядом, прислонившись спиной к старой кирпичной стене, стояли те, кому сегодня не хватило денег на пластинку. Они молча слушали музыку. Закрывали глаза. И улыбались так искренне, словно и без винилового диска получили всё, за чем пришли. Даже полицейские патрули, медленно проезжавшие по вечерним улицам, лишь ненадолго сбавляли скорость. Из открытых окон служебных машин любопытные взгляды скользили по танцующей толпе, но никто не торопился разгонять людей. В тот вечер Лос-Анджелес дышал музыкой. Она звучала буквально отовсюду. Поднималась к открытым балконам жилых домов, где пожилые супруги, забыв о привычном недовольстве шумной молодёжью, с неожиданным интересом наблюдали за происходящим внизу. Просачивалась в небольшие круглосуточные кафе, заставляя официанток невольно пританцовывать между столиками. Разносилась по ночным улицам вместе с прохладным ветром, который гонял по асфальту первые сухие листья. А уже следующим утром газеты наперебой писали о рекордных продажах, восторженных рецензиях и первых успехах нового альбома. Но тем, кто провёл тот вечер на улицах города, цифры были уже совершенно не нужны. Они запомнили совсем другое: запах нагретого асфальта, тёплый свет фонарей, чужие улыбки, незнакомые лица, которые вдруг становились почти родными. И музыку, под которую совершенно посторонние люди начинали танцевать так, словно знали друг друга всю жизнь. Они ещё не могли представить, что становятся свидетелями рождения музыкального явления, о котором будут говорить десятилетия спустя. Но каждый из них уже чувствовал это сердцем. Иногда история начинается не с громких заголовков газет и не с рекордных цифр в отчётах. Иногда она начинается с того самого мгновения, когда первый человек нажимает кнопку «Play», а следом за ним целый город вдруг начинает дышать в одном ритме.

***

Когда первые восторги немного улеглись, а нескончаемый поток покупателей наконец перестал полностью перекрывать тротуары, к одному из музыкальных магазинов на Сансет-бульваре неторопливо подошла Лорелин. Ещё издалека она заметила длинную, извивающуюся вдоль витрин очередь. Она тянулась почти до самого перекрёстка, медленно сокращаясь и тут же снова разрастаясь, словно жила собственной жизнью. Над головами людей непрерывно витал гул десятков голосов, в котором смешивались возбуждённые обсуждения, искренний смех и короткие возгласы тех счастливчиков, что уже выходили из магазина с долгожданной покупкой в руках. Из распахнутых дверей доносились приглушённые аккорды «Billie Jean». Бас глухо отдавался где-то под рёбрами, а стоило тяжёлой стеклянной двери вновь закрыться, как музыку тут же подхватывали динамики припаркованной неподалёку машины. Казалось, в этот день от неё было невозможно скрыться. Лорелин невольно улыбнулась. Тяжело выдохнув, девушка спокойно подошла к самому концу очереди. Торопиться было уже бессмысленно. Продвигаясь вперёд маленькими, почти незаметными шагами, Лорелин с искренним любопытством наблюдала за людьми вокруг. Чуть впереди мужчина лет сорока, крепко державший за руку светловолосую девочку, бережно прижимал к груди сразу две пластинки. Малышка что-то восторженно рассказывала отцу, оживлённо размахивая свободной рукой, а тот лишь смеялся и время от времени согласно кивал, будто разделял каждое её слово. По соседству двое долговязых подростков, перебивая друг друга и размахивая руками так широко, что едва не задевали окружающих, с жаром спорили о том, какая из новых песен непременно станет главным хитом года. Один упрямо стоял на своём, второй тут же принимался доказывать обратное, и оба говорили с такой убеждённостью, словно лично присутствовали на записи альбома. За стеклянными дверями магазина царила совсем другая атмосфера. Продавцы, заметно уставшие, но всё ещё державшиеся на одном лишь энтузиазме, торопливо переносили тяжёлые коробки из подсобного помещения, распечатывали новые партии пластинок и практически без остановки отвечали на вопросы покупателей. Их движения становились всё быстрее, а натянутые улыбки — всё усталее. Этот день принадлежал вовсе не им. Очередь медленно, но уверенно двигалась вперёд. Шаг. Ещё один. Ещё. Наконец Лорелин переступила высокий металлический порог магазина. Внутри оказалось неожиданно прохладно. Яркий белый свет отражался от идеально чистых витрин, виниловые конверты ровными рядами выстроились на длинных деревянных стеллажах, а воздух был наполнен тем особенным запахом новой пластинки — смесью плотного картона, свежей краски и тонкого аромата лакированного винила. За прилавком стоял молодой продавец с заметно осипшим голосом и усталой, но удивительно доброжелательной улыбкой. Он молча потянулся к высокой стопке альбомов, лежавшей у кассы. Аккуратно взяв верхний экземпляр, мужчина протянул его Лорелин. Она приняла тяжёлый виниловый конверт сразу обеими руками. Так бережно, словно ей доверили не музыкальную пластинку, а что-то гораздо более хрупкое. Белоснежный смокинг. Чёрные лакированные туфли. Чуть склонённая набок голова. И та самая спокойная, немного застенчивая улыбка, которую она успела узнать вовсе не по журнальным фотографиям и телевизионным интервью. Лорелин невольно провела кончиками пальцев по гладкой, прохладной ламинированной поверхности. Подушечки пальцев едва слышно скользнули по обложке. И в этот момент ей вдруг стало смешно. Совсем чуть-чуть. Пока тысячи людей по всей стране с восторгом прижимали к груди новый альбом мировой суперзвезды, она никак не могла избавиться от одной-единственной мысли. Сегодня вечером она обязательно встретится с тем самым человеком, который всего несколько дней назад, стоя рядом с ней под старым жёлтым фонарём, смотрел на неё с совершенно детской тревогой и почти шёпотом спросил: «А если тебе не понравится?» Лорелин невольно улыбнулась шире. Теперь ей оставалось лишь одно. Вернуться домой. Поставить пластинку на проигрыватель. Опустить иглу на самый край винила. И наконец услышать то, во что Майкл вложил почти целый год своей жизни.

***

Вечер уже окончательно вступил в свои права. Последние отблески заката давно растворились за крышами домов, уступив место густым сине-серым сумеркам. Старый фонарь, стоявший возле их лавочки, привычно заливал небольшой пятачок тротуара мягким жёлтым светом, а листья, сорванные холодным ноябрьским ветром, лениво перекатывались по влажной мостовой, тихо шурша под редкими шагами прохожих. Лорелин пришла немного раньше. Она неторопливо опустилась на прохладную деревянную скамью, положив рядом с собой аккуратно завёрнутую в бумажный пакет пластинку. Конверт едва заметно выглядывал наружу — ровно настолько, чтобы можно было узнать знакомый белоснежный костюм на обложке. Девушка машинально провела ладонью по плотной бумаге. Ей вдруг вспомнился тот вечер. «А если тебе не понравится?» Она невольно улыбнулась. Совсем тихо. Не потому, что вопрос показался ей смешным. А потому, что теперь она знала ответ. Вдалеке послышались торопливые шаги. Она подняла голову. Майкла было невозможно перепутать ни с кем. Он быстро шёл по противоположной стороне улицы, засунув руки в карманы тёмного пальто. Прохладный ветер то и дело выбрасывал на лоб непослушные кудри, и он машинально убирал их назад, почти не замечая этого жеста. Заметив Лорелин, он сразу улыбнулся. И почти сразу ускорил шаг. — Привет. — Привет. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Как будто проверяя, всё ли осталось на своих местах. Майкл опустился рядом на лавочку и шумно выдохнул. — Давно ждёшь? — Минут пять. — Извини. На дорогах сегодня какое-то безумие. — Ничего страшного. Снова наступила тишина. Не неловкая. Та самая, к которой они уже успели привыкнуть. Майкл посмотрел куда-то вперёд, потом мельком перевёл взгляд на бумажный пакет, лежавший рядом с Лорелин. Замер. И тут же сделал вид, будто вовсе не заметил его. Но взгляд всё равно возвращался. Раз за разом. Лорелин едва заметно улыбнулась. Она прекрасно понимала, чего он не решается спросить. Майкл ещё несколько секунд смотрел куда-то вперёд, сцепив ладони между коленями. Потом всё-таки не выдержал. Его взгляд вновь скользнул к бумажному пакету. — Это… Он осёкся. Лорелин повернула голову. — Что? Он неловко улыбнулся. — Ничего. Она проследила за его взглядом. Потом опустила глаза на пакет. И сразу всё поняла. Уголки её губ едва заметно дрогнули. — Ты сейчас очень старательно делаешь вид, что тебя совершенно не интересует, что там лежит. Майкл тихо усмехнулся. — Получается плохо? — Ужасно. Он театрально вздохнул. — Я старался. — Видимо, недостаточно. Несколько секунд они молчали. Майкл вновь украдкой посмотрел на пакет. Потом ещё раз. Лорелин больше не смогла сдержать улыбку. Она медленно достала пластинку и положила её себе на колени. Жёлтый свет фонаря мягко лёг на белоснежную обложку. Майкл машинально задержал дыхание. — Красиво получилось, — тихо сказала Лорелин, рассматривая конверт. Он смущённо пожал плечами. — Это фотограф придумал. — А костюм? — Костюм мой. — Значит, половина заслуги всё-таки твоя. Он тихо ненадолго рассмеялся. Потом вновь наступила тишина. Совсем другая. Теперь она уже была наполнена ожиданием. Майкл смотрел на пластинку так, словно видел её впервые. Хотя прекрасно помнил каждую фотографию, каждую букву, каждую мелочь на этой обложке. Он провёл большим пальцем по собственным ладоням. Потом ещё раз. Лорелин заметила это почти сразу. Он нервничал. Очень. Она подняла на него взгляд. — Ты ведь сейчас хочешь спросить. Он виновато улыбнулся. — Очень. — Но боишься. Он негромко выдохнул. — Ещё сильнее. Лорелин покачала головой, пряча улыбку. — Майкл… Она специально сделала небольшую паузу. Он посмотрел на неё так внимательно, что, казалось, перестал слышать даже шум проезжавших машин. — Я её послушала. Он молча кивнул, будто собираясь с силами. И только спустя несколько секунд всё-таки спросил: — Ну? Лорелин не ответила сразу. Она медленно провела ладонью по гладкой поверхности винилового конверта, задумчиво разглядывая белоснежный смокинг на обложке. Казалось, она не тянула время нарочно — просто действительно искала правильные слова. Майкл терпеливо ждал. Хотя терпения в нём сейчас почти не осталось. Он пытался сохранить спокойное выражение лица, но пальцы сами собой сцепились в замок, а правая нога едва заметно покачивалась, отбивая одному ему слышный ритм. Лорелин украдкой заметила это и едва сдержала улыбку. — Можно я сначала кое-что спрошу? Майкл удивлённо поднял брови. — Конечно. Лорелин медленно повернулась к нему. — Скажи честно. — Что? — Ты сегодня хоть кого-нибудь ещё терроризировал этим вопросом? Он смущённо отвёл взгляд, сохраняя полное молчание. — Майкл, — Девушка с улыбкой настойчиво заглянула в чужие глаза. — Немного. — Насколько немного? Он вздохнул. — Куинси. — Угу. — Маму. — Так. — Марлона. — Отлично. — Джеки. — Продолжай. — Джанет. Она уже откровенно смеялась. — Всё? Он виновато пожал плечами. — Ла Тойю. — Всё? — …И почтальона. Она замерла. — Почтальона? — Он принёс газету. — И ты спросил у почтальона, понравится ли ему твой альбом? — Ну… он выглядел доброжелательно. Двое молодых людей звонко рассмеялись. Лорелин качнула головой, поправляя прилипающие к лицу короткие пряди волос. Она снова заглянула в лицо Майкла и с прежней теплой улыбкой без тени шутки.  — Мне очень понравилось, Майкл. Он замер. Совсем. Словно перестал слышать шум проезжавших машин, далёкие голоса прохожих и шелест деревьев над их головами. Несколько долгих секунд Майкл просто смотрел на неё, будто пытался понять, не сказала ли она это только затем, чтобы его успокоить. — Правда? Этот вопрос прозвучал совсем иначе, чем несколько дней назад. Тогда в нём было отчаяние. Теперь — почти детская надежда. Лорелин тихонько фыркнула. — Ты опять начинаешь? Он виновато улыбнулся. Она покачала головой. — Майкл, — Девушка осторожно коснулась ладонью винилового конверта. — Я бы не стала тебе врать. Его плечи медленно опустились. Так незаметно, что он и сам этого не почувствовал. Словно всё напряжение, которое последние недели тяжёлым грузом лежало где-то внутри, наконец отпустило. Он негромко рассмеялся. Вовсе не потому, что было смешно. Просто вдруг стало удивительно легко. — Спасибо, Лин. Он произнёс это почти шёпотом. И Лорелин вдруг поняла, что эти два простых слова он сказал ей гораздо искреннее, чем тысячи благодарностей, которые наверняка уже успел раздать журналистам, продюсерам и коллегам. Потому что именно её мнение оказалось тем, которого он ждал больше всего. Они просидели на своей лавочке ещё очень долго. Настолько долго, что жёлтый свет старого фонаря успел стать привычным, а редкие прохожие — почти незаметными. Альбом, тревоги последних недель, бесконечные разговоры журналистов и рекордные продажи постепенно растворились где-то за пределами этого небольшого пятачка света. Они говорили обо всём: о детских воспоминаниях, о любимых книгах, о местах, в которых мечтали однажды побывать, о смешных случаях, случившихся с ними за неделю. Тема разговора менялась так легко и естественно, что спустя какое-то время никто из них уже не смог бы вспомнить, с чего всё началось. Именно за это Лорелин особенно любила их встречи. Рядом с Майклом мир словно ненадолго переставал нестись вперёд. Время становилось медленнее. Их маленькая деревянная лавочка, затерявшаяся среди старых кирпичных домов, будто на несколько часов превращалась в отдельную вселенную, до которой не могли добраться ни шум большого города, ни бесконечные телефонные звонки, ни ослепительные вспышки фотокамер. Но эта тишина оказалась недолгой.

***

Успех «Thriller» оказался настолько ошеломляющим, что очень скоро изменил не только музыкальную индустрию, но и привычную жизнь самого Майкла. Ещё совсем недавно прохожие лишь украдкой бросали на него заинтересованные взгляды, пытаясь вспомнить, где могли видеть это знакомое лицо. Теперь всё происходило иначе. Стоило им появиться на улице, как люди начинали замедлять шаг. Кто-то останавливался. Кто-то, нахмурившись, всматривался в знакомый профиль. Кто-то осторожно шептал что-то своему спутнику, не сводя глаз с молодого человека в тёмной куртке. А спустя несколько секунд неизменно звучало взволнованное: «Это же…» Иногда одного такого шёпота было достаточно. К нему тут же присоединялся второй. Потом третий. И уже через минуту вокруг начинала собираться небольшая толпа. Сначала исчезли их неспешные прогулки по вечерним улицам. Потом всё реже удавалось спокойно посидеть на любимой лавочке. А однажды они просто посмотрели друг на друга и одновременно поняли, что возвращаться сюда больше нельзя. Впрочем, исчезло только место. Сами встречи никуда не делись. Теперь Лорелин всё чаще замечала знакомый тёмный седан, тихо припаркованный неподалёку от её дома. Она быстро оглядывалась по сторонам, крепче запахивала пальто и почти бегом подходила к машине. Открыв тяжёлую дверцу, девушка неизменно встречалась взглядом с Биллом. — Добрый вечер, — с привычной, немного смущённой улыбкой произносила она. — Добрый вечер, мисс, — неизменно отвечал он, едва заметно кивая. И только после этого Лорелин переводила взгляд на Майкла. Он уже ждал её. Улыбался так, словно с их последней встречи прошло не несколько дней, а целая вечность. Со временем их неизменным спутником стал Билл. Поначалу он почти не участвовал в разговорах. Лишь молча вёл тяжёлый тёмный седан по вечерним улицам Лос-Анджелеса, изредка поглядывая в зеркало заднего вида и деликатно делая вид, будто совершенно не слышит того, о чём увлечённо спорят двое молодых людей за его спиной. Но долго оставаться безмолвным свидетелем ему так и не удалось. Лорелин обладала удивительной способностью втягивать в разговор любого, кто оказывался рядом. Иногда, посреди обсуждения очередной книги или фильма, она вдруг неожиданно наклонялась вперёд, опираясь локтями на спинку переднего сиденья. — Билл, а почему у этой машины двигатель звучит совсем иначе, чем у остальных? Мужчина едва заметно улыбался. — Потому что под капотом стоит V8, мисс. — И что это значит? Майкл, прекрасно понимая, что ближайшие десять минут разговор уже не вернётся к прежней теме, только тихо посмеивался. А Билл, неожиданно для самого себя, принимался терпеливо объяснять разницу между объёмом двигателя, коробкой передач, подвеской и тем, почему одна модель ведёт себя на дороге совсем иначе, чем другая. Лорелин слушала с таким неподдельным интересом, словно речь шла не об автомобиле, а о величайшем научном открытии. Иногда она задавала настолько неожиданные вопросы, что даже Билл ненадолго задумывался, прежде чем ответить. — А вы можете определить неисправность только по звуку двигателя? — Иногда могу. — Правда? — Если машина знакомая — вполне. Девушка восхищённо присвистывала. — Это почти как абсолютный слух. Только для автомобилей. После этого Майкл неизменно начинал смеяться, а Билл, стараясь сохранить серьёзное выражение лица, лишь тихо качал головой. Сам того не замечая, он давно перестал быть просто человеком за рулём. Он стал ещё одним участником их маленьких вечерних путешествий — немногословным, спокойным и удивительно надёжным человеком, который всегда оставался немного в стороне, но неизменно присутствовал в каждом их разговоре. Вскоре машина плавно трогалась с места, растворяясь в вечернем потоке автомобилей. Они бесцельно ездили по ночному Лос-Анджелесу, оставляя позади яркие неоновые вывески, шумные перекрёстки и бесконечные вереницы огней. Иногда Билл отвозил их высоко в горы, туда, где город рассыпался внизу бесчисленными золотыми огоньками, похожими на огромное звёздное небо, перевёрнутое вверх ногами. Там было удивительно тихо. Только прохладный ветер осторожно перебирал верхушки деревьев, а где-то далеко внизу продолжал жить своей жизнью огромный город. Они выходили из машины. Неторопливо устраивались на капоте или просто садились рядом на невысокий каменный парапет. И снова разговаривали. Подолгу. Не замечая времени. Не замечая холода. Не замечая того, что весь остальной мир продолжал стремительно меняться. Изменилась жизнь Майкла. Изменились места их встреч. Изменились обстоятельства. Но неизменным оставалось самое главное. Стоило им вновь оказаться рядом, как всё остальное переставало иметь хоть какое-то значение.

***

Билл привычно держал курс по извилистой горной дороге, почти не нарушая тишину салона. За лобовым стеклом медленно проплывали тёмные силуэты высоких деревьев, а где-то далеко внизу, словно рассыпанные по чёрному бархату золотые бусины, мерцали бесчисленные огни ночного Лос-Анджелеса. Когда машина наконец остановилась на небольшой смотровой площадке, двигатель тихо стих. Но никто не спешил выходить. В салоне воцарилась удивительно уютная тишина. Такая, в которой не чувствовалось ни малейшей неловкости. Лорелин устроилась вполоборота, поджав под себя одну ногу и прислонившись плечом к прохладному стеклу двери. Майкл сидел рядом, рассеянно наблюдая за огнями города. Отблески далёких вывесок скользили по его лицу, на мгновение подсвечивая мягкий профиль, тёмные кудри и едва заметную улыбку, которая появлялась всякий раз, когда Лорелин рассказывала очередную смешную историю. — О чём задумался? — негромко спросила она. Он не сразу ответил. Продолжал смотреть вниз, туда, где огромный город жил своей шумной жизнью, совершенно не подозревая, что сейчас где-то высоко над ним двое молодых людей молча делят один вечер на двоих. — Не знаю… — наконец признался Майкл. — Просто хорошо. Лорелин тихо улыбнулась. — Такое тоже иногда бывает. Он повернулся к ней. Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Без смущения. Без спешки. Словно за всё время знакомства уже успели привыкнуть к этим коротким, ничего не требующим взглядам. Лорелин первой отвела глаза и негромко усмехнулась. — Что? — Ничего. — Тогда почему ты улыбаешься? Она пожала плечами. — Просто подумала… — О чём? Девушка задумчиво посмотрела на лобовое стекло, за которым бесконечно мерцали огни. — Забавно получается. — Что именно? — Когда мы только познакомились, я ужасно переживала перед каждой встречей. Майкл удивлённо повернул голову. — Правда? — Конечно. Она тихо рассмеялась. — Каждый раз думала: «Ну и о чём мы будем говорить два часа?» Он искренне улыбнулся. — И? — А теперь… Она ненадолго замолчала. Потом посмотрела на него так тепло, что он невольно перестал улыбаться, просто вслушиваясь в её слова. — А теперь мне кажется, что даже если мы однажды просто просидим весь вечер молча… Всё равно будет хорошо. В машине снова стало тихо. Только где-то впереди негромко щёлкнул переключатель поворотника — Билл, терпеливо ожидавший их, машинально проверял приборную панель. Майкл ничего не ответил. Лишь опустил взгляд. И впервые за долгое время почувствовал странное, почти непривычное желание остановить время. Чтобы эта ночь…  Этот город. Эти огни за окном. И девушка, сидевшая совсем рядом, никуда не исчезали ещё очень долго.