Когда падают святые.

            Лестница была узкой — слишком узкой для бега, но Аластор не сбавлял шага. Каменные ступени уходили вниз, в сырой полумрак, где пахло плесенью и старым деревом. Он перепрыгивал через две, хватаясь за стену, чтобы не упасть, и слышал только собственное дыхание — прерывистое, хриплое, совсем непохожее на его обычный ровный ритм.       Сердце колотилось где-то в горле.       Он никогда не бегал. Он вообще не делал ничего резкого, быстрого, необдуманного. Его движения были выверены, его шаги размеренны, его дыхание — всегда под контролем. Но сейчас всё рухнуло. Контроль исчез, и вместо него остался только этот липкий, холодный ужас, разливающийся по венам.       Спрячься где угодно в соборе.       Он знал это место. Знал каждый угол, каждую трещину, каждую тень, которую отбрасывали колонны при лунном свете. Но сейчас ему казалось, что он никогда не знал этого собора. Всё изменилось. Красный свет, запах серы, этот голос — голос — проникли в святая святых, и теперь даже стены казались чужими.       Он вылетел с лестницы в нижний коридор и остановился, прижимаясь спиной к холодной стене. Тишина. Ни шагов, ни голосов — только его собственное дыхание, гулкое, слишком громкое в этом каменном мешке.       Двадцать восемь... двадцать семь...       — Двадцать шесть... двадцать пять...       Голос Люцифера доносился откуда-то сверху, эхом отражаясь от сводов. Он не торопился. Он считал ровно, почти музыкально, с лёгкой насмешкой, будто счёт доставлял ему удовольствие.       Аластор зажмурился, пытаясь успокоить дыхание. Вдох — раз, выдох — два. Нужно думать. Нужно собраться. Он священник. Он годами учил других не поддаваться панике. Как же он может позволить себе сейчас рассыпаться?       Он открыл глаза и огляделся.       Нижний коридор вёл в несколько помещений: старая ризница, библиотека, подвал, где хранились вещи, оставшиеся от прежних настоятелей, и маленькая часовня, которую почти не использовали. Он знал каждую дверь. Но знал ли их Люцифер?       Он сказал, что знает каждую щель.       Аластор сглотнул. Рука его всё ещё дрожала, когда он провёл пальцами по стене, нащупывая знакомую выемку. Там, за одним из шкафов, был проход — узкий, почти незаметный, ведущий в маленькую каморку, где когда-то хранились старые облачения. Он сам случайно нашёл его в первый год службы. Может быть, Люцифер не знает об этом. Может быть, это единственное место, которое он не видел.       Он рванул к шкафу, отодвинул его — с трудом, потому что руки всё ещё тряслись, — и протиснулся в тёмную щель.       Каморка была крошечной, не больше двух шагов в ширину. Здесь пахло пылью и старым воском. Он присел на корточки, прижался к стене, стараясь дышать как можно тише. Сердце всё ещё колотилось, но теперь он хотя бы не бежал.       Двадцать... девятнадцать...       Голос Люцифера был ближе. Он спускался по лестнице — Аластор слышал лёгкие, почти невесомые шаги и сухой стук трости. Тук-тук-тук. Медленно. Ритмично. Как пульс, который нельзя замедлить.       Восемнадцать... семнадцать...       Аластор затаил дыхание. В темноте каморки он сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он молился. Внутри, беззвучно, как всегда, — но слова теперь не шли. Только одно имя: Господи, помоги.       Но Господь молчал.       Шестнадцать... пятнадцать...       Шаги остановились. Прямо за стеной, в коридоре. Аластор слышал, как Люцифер замер, как его трость на секунду перестала стучать. И затем — голос, совсем близко, почти у его уха, но сквозь камень:       — Знаешь, священник, — сказал он задумчиво, — я всегда любил прятки. В детстве я был в них непревзойдён. Правда, моим партнёрам было сложно прятаться — их было видно за километр. Слишком много света. — он усмехнулся, и этот звук прокатился по коридору. — Но ты... ты умеешь исчезать. Это редкий талант.       Аластор не дышал. Он чувствовал, как каменная стена холодит спину, как капли пота стекают по вискам, как сердце пытается пробить рёбра.       — Четырнадцать... тринадцать...       Шаги начали удаляться. Медленно, нехотя. Люцифер пошёл дальше по коридору, и его голос постепенно затихал:       — Двенадцать... одиннадцать... Я иду, священник. Я чувствую твой страх. Он пахнет гвоздикой и мёдом. Очень вкусный букет. Ты не представляешь, как давно я не нюхал ничего подобного...       Аластор закрыл глаза. Он сидел в темноте, сжавшись в комок, и ждал, когда закончится счёт.       Десять... девять... восемь...       Он ждал.       Семь... шесть... пять...       Он боялся шевельнуться.       Четыре... три... два...       И когда Люцифер досчитал до единицы, в соборе воцарилась такая тишина, что Аластору показалось — он оглох.       Он сидел в темноте, сжавшись в комок, и чувствовал, как его тело медленно перестаёт дрожать. Но внутри, где-то глубоко, дрожь не прекращалась. Она была там всегда — с той самой минуты, как он впервые увидел жёлтые глаза. Аластор прижал ладони к лицу и попытался дышать ровно, но каждый вдох отдавался в груди болью.

      Я боюсь. Я боюсь не смерти. Я боюсь, что он прав. Что я действительно хочу его. Что вся моя святость — это просто клетка, в которую я сам себя запер. И теперь он стоит за решёткой и смеётся.

      Он закрыл глаза и попытался представить лицо Богородицы, но вместо неё увидел улыбку Люцифера. Тёплую, опасную, как яд. «Господи, — прошептал он беззвучно, — если ты слышишь меня, дай мне знак. Дай мне сил не поддаться». Но тишина была единственным ответом.

***

      Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, минута. Может быть, час. В темноте время текло иначе — оно становилось густым, вязким, как смола, и каждый удар сердца отдавался в висках.       Аластор сидел неподвижно, прислушиваясь к тишине. Ни шагов. Ни голоса. Ни стука трости. Только лёгкое потрескивание красных свечей, которые теперь горели в соборе вместо обычных.       Он заставил себя дышать ровно. Вдох — на четыре счёта. Задержка — на четыре. Выдох — на четыре. Он учил этому других. Теперь ему приходилось учить себя.       Он ищет меня. Он сказал, что чувствует страх. Но я не должен бояться. Страх — это слабость. Страх — это запах, который он учует.       Аластор сосредоточился. Он отодвинул панику в сторону, как отодвигают тяжёлый шкаф, и начал думать.       У него есть преимущество. Он знает собор. Он знает, где хранятся свечи, где лежат старые книги, где есть запасной выход через колокольню. Он знает подвал, где стоит старый алтарь, который использовали ещё до того, как построили главный неф. Он знает, что за алтарём есть потайной ход, который ведёт в сад, — но Люцифер предупредил: игра только в церкви. Если он выйдет за её пределы, он проиграет. Или хуже — Люцифер просто возьмёт его.       Значит, я должен оставаться здесь. Но не в одной точке. Мне нужно двигаться. Нужно найти что-то, что поможет. Что это может быть? Святая вода? Крест? Ладан? Он слышал истории о том, как священники изгоняли демонов. Но Люцифер был не демоном. Он был Королём Ада. И он уже доказал, что освящённое место не имеет над ним власти.       Тогда что?       Аластор провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы всё ещё дрожат. В голове было пусто. Молитвы не шли. Он пытался вспомнить тексты изгнания, которые изучал в семинарии, — но они казались ему теперь детскими стишками, беспомощными против этой древней силы.       Он вспомнил взгляд Люцифера. Те жёлтые глаза, красные радужки. Улыбку, в которой не было ни злобы, ни доброты — только бесконечный, уставший интерес.       Он смотрел на меня долгие ночи. Он знает меня. Он знает мои сомнения. Мою усталость. Мою...       Аластор не закончил мысль. Он выдохнул, закрыл глаза и попытался представить, где сейчас может быть Люцифер.       Вверх по лестнице? В центральном нефе? Или он уже знает, где я, и просто ждёт, чтобы я сам вышел?       Он выбрался из каморки.       Тишина в коридоре была абсолютной. Только слабый красный свет просачивался из-за угла, отбрасывая на пол длинные тени. Аластор пошёл вдоль стены, стараясь ступать как можно тише. Его босые ступни (он снял туфли, чтобы не шуметь) чувствовали холод каменных плит.       Ступни касались плит, и холод проникал в кожу, поднимался выше, к лодыжкам, к икрам, заставляя мышцы сводиться от напряжения. Пол был неровным — старый, выщербленный веками, и он чувствовал под пальцами каждую трещину, каждую выбоину, каждый острый край, оставшийся от отколотого камня. Он старался ступать мягко, на подушечки, но иногда его нога наступала на мелкий осколок, и острая боль пронзала ступню, заставляя его замирать и сдерживать стон.       Влага покрывала плиты тонкой плёнкой. Каменный пол был влажным, как дыхание подвала, и его кожа прилипала к нему, оставляя следы. Он чувствовал, как грязь и пыль налипают на его ступни, как они становятся скользкими, и ему приходится напрягать мышцы, чтобы не поскользнуться. В некоторых местах лежала тонкая водяная плёнка — откуда-то капала вода, и он ощущал, как она просачивается между его пальцев, холодная, как лёд.       Каждый шаг отдавался в костях. Он чувствовал, как холод поднимается по ногам, проникает в суставы, сковывает движения. Его ступни уже начали неметь, терять чувствительность, и это было одновременно и облегчением, и новой угрозой — если он не почувствует под ногами что-то острое, он может пораниться, оставить след крови, который приведёт Люцифера прямо к нему.       Он шёл медленно, почти на ощупь, вытянув руки перед собой, чтобы не врезаться в стену. Коридор был тёмным, и только слабый красный свет, пробивающийся из главного нефа, выхватывал из мрака очертания дверей и углов. Он слышал своё дыхание — прерывистое, слишком громкое в этой тишине. Он слышал, как его сердце колотится где-то в горле, заглушая все остальные звуки.       Но он слышал и другие звуки. Где-то вдалеке капала вода — кап-кап-кап, монотонно, как отсчёт времени. Где-то скрипнула половица, хотя пол был каменным, и он знал, что это не от его шагов. Воздух был тяжёлым, влажным, пахло сыростью, гнилым деревом и плесенью. Где-то рядом, казалось, лежала старая тряпка или бумага, и запах гниения смешивался с запахом его собственного страха — горьким, кислым привкусом, который он чувствовал на языке.       Он остановился на мгновение, прижавшись спиной к холодной стене. Камень был ледяным, и даже через сутану он чувствовал, как холод проникает в позвоночник. Его ступни горели от холода, и он пытался согреть их, переминаясь с ноги на ногу, но движение почти не помогало — только усиливало боль от осколков.       Он посмотрел вниз, пытаясь разглядеть свои ноги в темноте. Он видел только смутные очертания — бледные ступни на тёмном полу, пальцы, сжимающиеся от холода. Он подумал о том, что его следы остаются на влажном камне, что Люцифер может их увидеть, и от этой мысли его тело покрылось новой волной ледяного пота.       Он должен был идти дальше. Он не мог стоять на месте. Каждая секунда промедления была шансом для Люцифера найти его. Он оттолкнулся от стены, и его босые ступни снова коснулись холодного камня.

      Я священник. Я должен быть сильным. Я должен верить. Но где моя вера? Она тает, как воск, оставляя только пустоту.

      Он остановился на мгновение, прижавшись спиной к холодной стене, и закрыл глаза.

Я чувствую его присутствие даже сейчас. Он не рядом, но я знаю, что он следит за мной. Я чувствую его взгляд на своей спине. И самое страшное — я не хочу, чтобы он отводил его.

      Эта мысль ударила его, как пощёчина. Он открыл глаза и посмотрел в темноту перед собой. «Я сошёл с ума. Или я всегда был безумен, просто прятал это за рясой и молитвами?»       Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше, чувствуя, как его ступни немеют от холода. Но внутри него горел огонь — огонь страха, огонь отчаяния, огонь того, чего он не смел назвать.       Он пошёл вперёд, стараясь ступать так, чтобы слышать только собственное дыхание. Каждый шаг был маленькой победой над страхом и над холодом. Но он знал, что это только начало. Коридор казался бесконечным, и впереди его ждали новые углы, новые двери, новые опасности.       Его ступни уже почти не чувствовали холода — они онемели полностью, и он двигался на автопилоте, чувствуя только давление камня под подошвами. Это было странное ощущение: его тело было здесь, но он не чувствовал его полностью. Только дрожь в коленях и страх в груди.       Он шёл, и каждый шаг был вызовом тьме, которая окружала его со всех сторон.       Куда?       Библиотека. Там есть старые книги о демонологии. Может быть, он найдёт что-то полезное. Или подвал. Там он видел когда-то старую дароносицу — может быть, она сохранила силу?       Он выбрал библиотеку.       Дверь была приоткрыта, и он проскользнул внутрь как тень. В помещении пахло пылью и старой бумагой. Красный свет сюда почти не проникал — только слабые отблески из коридора. Он быстро оглядел полки, нащупывая знакомые корешки.       «De occultis spirituum». «О тайнах духов». Он брал эту книгу однажды, когда готовился к лекции о средневековых суевериях. Тогда она казалась ему забавной. Сейчас — единственной надеждой.       Он вытащил том и начал лихорадочно перелистывать страницы. Латынь, готический шрифт, рисунки кругов и пентаграмм. Он почти не видел букв — глаза не успевали привыкнуть к темноте.

      Он стоял перед стеллажом, и его пальцы дрожали, когда он касался корешков книг. Это моя единственная надежда. Если я найду способ изгнать его, я смогу вернуть всё назад. Смогу снова стать тем, кем был.

      Но даже когда он нашёл «De occultis spirituum» и прижал её к груди, в его душе не было уверенности.

А что, если я не хочу возвращаться? Что, если та пустота, которую я заполнял молитвами, была хуже, чем этот страх? Что, если он прав, и я просто боялся жить?

      Он отогнал эту мысль, как отгоняют наваждение.

Нет. Я — слуга Божий. Я не могу хотеть этого. Я не могу.

Но слова звучали фальшиво даже в его собственной голове.       — Ищешь что-то конкретное?       Голос раздался прямо над ухом. Аластор подскочил, едва не выронив книгу, и вжался спиной в стеллаж. Люцифер стоял в двух шагах, опираясь на трость, и его улыбка была почти нежной — как у кота, который поймал мышь и решил сначала с ней поиграть.       — Я знал, что ты придёшь сюда, — сказал он, входя в библиотеку с лёгкой, танцующей походкой. — Ты всегда ищешь ответы в книгах. Это мило. Почти трогательно.       Аластор стоял неподвижно, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Книга в его руках была тяжёлой, и он машинально закрыл её, прижимая к груди. Его пальцы дрожали, но он не разжимал их — в этом томе было что-то, что могло спасти его.       Люцифер приблизился, и Аластор отступил, прижимаясь спиной к деревянным полкам. Но Король Ада не смотрел на книгу — он смотрел в его лицо, в его глаза, в его дрожащие руки.       — Что ты нашёл? — спросил он лениво, протягивая руку. — Дай посмотреть.       Аластор сделал то, чего Люцифер, кажется, не ожидал. Он прижал книгу к груди и отступил в сторону, уходя из досягаемости.       — Нет, — сказал он. Тихо, почти неслышно, но твёрдо.       Люцифер замер. Его улыбка стала чуть шире, но в глазах мелькнуло что-то новое — любопытство, смешанное с удивлением. Он привык, что ему подчиняются. Он привык, что люди отдают ему всё — душу, страх, последнюю надежду. Но этот священник, стоящий в полумраке библиотеки с пыльной книгой у груди, вдруг отказывался отдавать даже это.       — Нет? — переспросил он, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Ты отказываешь мне в маленьком любопытстве, священник?       Он сделал шаг вперёд, и Аластор сделал шаг в сторону, обходя стеллаж. Между ними теперь был деревянный барьер — хрупкий, смешной, но он давал ему секунду.       — Это моя книга, — сказал Аластор, голос дрогнул, но он продолжил. — Она не имеет отношения к нашей игре. Ты сказал — мы играем. Ты не говорил, что я не могу читать.       Люцифер наклонил голову, изучая его. Казалось, он видел Аластора впервые — не как жертву, а как оппонента. И это зрелище ему нравилось.       — Хм, — протянул он, и в этом звуке было что-то новое. — Ты прав. Я не говорил. Но я также не говорил, что ты можешь прятать от меня вещи.       Он сделал ещё шаг, обходя стеллаж, но Аластор уже двигался к двери. Быстро, бесшумно, как тень, скользящая по каменному полу. Он не оглядывался — он чувствовал взгляд Люцифера на своей спине, но не останавливался.       — Бежишь, священник? — раздался голос сзади. — Я даже не начал считать.       Аластор вылетел в коридор и захлопнул за собой дверь. Он услышал, как тяжёлый деревянный створ стукнулся о косяк, и на секунду остановился, прислушиваясь. За дверью было тихо. Слишком тихо.       Он не стал ждать. Он побежал.       Коридор мелькал перед глазами — каменные стены, красные блики, тени, пляшущие по сводам. Он свернул в боковой придел, потом в старую ризницу, которую почти не использовали. Комнатка была маленькой, пыльной, но в ней горел масляный светильник, и на полках стояли забытые вещи прошлых настоятелей.       Он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и дал себе десять секунд, чтобы просто дышать. Сердце колотилось. Руки дрожали. Книга в его руках была тяжёлой, и он чувствовал её вес, как обещание.       Он подошёл к столу, положил книгу и начал лихорадочно перелистывать. Латынь, готический шрифт, рисунки пентаграмм. Слова прыгали перед глазами, но он заставлял себя читать, водя пальцем по строкам.       И вдруг — остановился.       «Для изгнания падшего Светоносца, именуемого Люцифером, должно быть совершено следующее...»       Он прочитал описание и почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Ритуал требовал вещей, которые можно было найти в любом храме:       · Соль — чтобы создать границу, которую сущность не сможет пересечь.       · Семь свечей — по числу дней творения, чтобы напомнить о Первом Свете.       · Ладан — чтобы очистить пространство и соединить земное с небесным.       · Святая вода — для освящения круга.       · Кровь изгоняющего — как жертва, которую помнит Свет.       · Чтение молитвы на латыни — слова, которые связывают и разрывают.       · Рисунки символов кровью — древние знаки, оставленные до Падения, нанесённые на границы круга.       Аластор выдохнул. Всё это было в соборе. Соль — в трапезной. Свечи — в алтаре. Ладан — в ризнице. Святая вода — в купели у входа. Кровь — его собственная. Молитва — в этой книге.       Он схватил книгу и выбежал из комнаты.

***

      Аластор влетел в трапезную, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как холодный пот стекает по спине. Комната была пуста, только слабые отблески красного света проникали через щели в ставнях. Он начал лихорадочно открывать шкафы, переворачивать банки, искать соль.       Но её не было.       Он проверил все ящики, все полки — пусто. Соль исчезла.       — Ты что-то потерял? — раздался голос из угла.       Аластор подскочил и обернулся. Люцифер стоял в углу, прислонившись плечом к стене, и держал в руках глиняный горшок. Он лениво перекатывал его из ладони в ладонь, и его улыбка была ленивой, почти скучающей — но глаза горели хищным, голодным огнём.       — Я спрятал её, — сказал он, и его голос был низким, тягучим, как мёд с ядом. — Я хотел посмотреть, как ты будешь искать. Твоё напряжение... твоя паника... это так красиво.       Аластор смотрел на горшок, чувствуя, как его руки сжимаются в кулаки.       — Отдай мне соль, — сказал он, голос сорвался.       — Отдать? — переспросил Люцифер, и он оттолкнулся от стены, приближаясь. — Зачем мне отдавать её бесплатно? Я хочу поиграть.       Он остановился в шаге от Аластора и поднял горшок, держа его прямо перед его лицом.       — Соль у меня. Она нужна тебе. Ты хочешь её получить. — он наклонил голову, и его улыбка стала острее. — Но ты должен заслужить её.       Аластор чувствовал, как его тело дрожит от страха и напряжения.       — Что я должен сделать? — прошептал он.       — Я хочу, чтобы ты взял меня за руку, — сказал Люцифер, его голос стал тише, почти интимным. — Не для молитвы. Не для защиты. Просто так.       Аластор замер. Это было неожиданно. Он ожидал унижения, боли, жестокости. Но не этого.       — Зачем? — спросил он, и голос его дрогнул.       — Потому что я хочу чувствовать твою кожу, — ответил Люцифер, и его глаза блеснули. — Я хочу знать, как ты дрожишь, когда касаешься меня. Я хочу слышать твоё дыхание, когда ты держишь меня за руку.       Он протянул свободную руку ладонью вверх.       — Возьми меня за руку. Удержи контакт. И смотри мне в глаза. Если ты сделаешь это, я отдам тебе соль.       Аластор смотрел на его раскрытую ладонь, на бледную кожу, на длинные пальцы, и чувствовал, как его тело разрывается между страхом и необходимостью.       — Это всё? — спросил он с недоверием.       — Это только начало, — ответил Люцифер, и его улыбка стала шире. — Но для того, чтобы получить соль, достаточно.       Аластор медленно, очень медленно, протянул руку и положил её на ладонь Люцифера. Пальцы Короля Ада сомкнулись вокруг его запястья, и он почувствовал, как его тело пронзает электрическая дрожь.       — Ты дрожишь, — сказал Люцифер, его голос стал низким, почти хриплым. — Я чувствую, как ты дрожишь. Ты боишься меня. Но ты всё ещё держишь мою руку.       Он сжал запястье Аластора чуть сильнее, его большой палец начал медленно, дразняще поглаживать кожу на внутренней стороне запястья.       — Знаешь, что я чувствую? — спросил он. — Я чувствую твой пульс. Он бьётся так быстро, как у загнанного зверя. Ты боишься, что я сделаю с тобой что-то ужасное. Но ты всё ещё здесь. Ты всё ещё позволяешь мне касаться тебя.       И вдруг Аластор почувствовал, как в груди закипает что-то горячее. За все эти годы он терпел насмешки, сомнения, даже оскорбления — но это невыносимое, непрекращающееся вторжение в его тело, в его личное пространство, в его кожу, которую Люцифер трогал снова и снова, словно имел на это право, — это переполнило чашу.       — Перестань! — вырвалось у него, и он дёрнул руку, пытаясь освободиться от хватки. Голос его прозвучал громко, почти срываясь на крик. — Я не игрушка. Ты не имеешь права касаться меня когда вздумаешь!       Он смотрел на Люцифера, и в его какао-глазах вспыхнула ярость — настоящая, живая, не священническая. Он чувствовал, как жар поднимается по лицу, как кулаки сжимаются, как всё его тело напрягается в желании ударить, оттолкнуть, сопротивляться.       Люцифер замер. Его улыбка дрогнула — на долю секунды, но Аластор успел заметить это. И в следующее мгновение он осознал, что сделал. Злость. Гнев. Один из семи смертных грехов, который он исповедовал сотни раз у других. Он, священник, слуга Божий, позволил себе поддаться ярости.       Он медленно выдохнул, разжал кулаки и опустил взгляд. Голос его стал тише, почти шёпотом:       — Прости. Я не должен был… Это грех. Злость — это грех. Я не должен поддаваться.       Он снова поднял глаза на Люцифера — уже спокойно, хотя внутри всё ещё клокотало. Но он справился. Он не позволил себе сломаться.       Люцифер улыбнулся шире, чем прежде, и в его глазах мелькнул хищный огонь.       — Ты такой предсказуемый, священник. Ты злишься, а потом каешься. Это так… по-человечески. Но знаешь, что я вижу в твоих глазах? Ты хочешь ударить меня. Ты хочешь сделать больно. Ты хочешь победить меня. Но ты боишься этого. Боишься того, что я сделаю с тобой, если ты позволишь себе быть собой.       Он наклонился и шепнул прямо в ухо:       — Но я хочу, чтобы ты позволил. Я хочу увидеть твою злость. Она такая красивая.       Аластор смотрел в его глаза и не мог отвести взгляда. Он чувствовал, как его дыхание становится прерывистым, как его кожа горит под пальцами Люцифера.       — Отдай мне соль.       — Сначала я хочу, чтобы ты сказал мне что-то, — ответил Люцифер, и он наклонился, касаясь губами уха Аластора. — Я хочу, чтобы ты сказал моё имя. Не как проклятие. Не как молитву. А как призыв.       Аластор зажмурился. Он чувствовал дыхание Люцифера на своей шее, его пальцы на своём запястье, его тепло.       — Люцифер, — прошептал он, и голос его сорвался.       — Ещё раз, — сказал Люцифер, и его голос был полным удовольствия. — Я хочу услышать это снова.       — Люцифер, — повторил Аластор, в его голосе послышалась странная, почти жалобная нотка.       Люцифер отстранился и посмотрел ему в глаза. В его взгляде горело торжество, смешанное с обожанием.       — Ты сделал это, — сказал он, и его улыбка была тёплой, почти человеческой. — Ты взял меня за руку. Ты смотрел мне в глаза. Ты произнёс моё имя как призыв. Ты дал мне то, что я хотел.       Он разжал пальцы и отпустил запястье Аластора. Затем он протянул горшок с солью, и когда Аластор взял его, Люцифер сжал его пальцы на мгновение, не давая уйти.       — Запомни этот момент, — сказал он, его голос стал ниже, почти шёпотом. — Ты держал меня за руку. Ты произнёс моё имя. Ты дал мне частицу себя. Это только начало.       Он разжал пальцы, и Аластор выбежал из трапезной, прижимая соль к груди, чувствуя, как его сердце колотится, как его тело дрожит, как его дыхание сбивается.       За его спиной раздался тихий смех Люцифера:       — Ты даже не представляешь, как я хочу большего. Я получу тебя, Аластор. Я получу тебя целиком.       Он бежал по коридору, сжимая горшок с солью, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле.

Я сделал это. Я коснулся его руки. Я произнёс его имя. И я не умер. Я не сгорел. Я просто... хочу ещё.

      Эта мысль ударила его, как молния. Он остановился, прижался спиной к стене и закрыл глаза.

Нет. Я не хочу. Я не могу хотеть. Это грех. Это безумие.

       Но его тело помнило прикосновение Люцифера — прохладное, твёрдое, обещающее. И это воспоминание было слаще любого греха, который он когда-либо исповедовал.

Господи. Если ты есть, если ты слышишь меня... спаси меня от него. Или...

      он не закончил мысль. Потому что боялся, что скажет правду.

***

      Аластор шёл по коридору, и каждый шаг был маленькой агонией. Каменный пол был ледяным, влажным, и его босые ступни скользили по грязи и пыли. Он чувствовал, как грязь налипает на подошвы, как холод поднимается от лодыжек к икрам, сковывая мышцы. Он старался ступать на подушечки, чтобы не шуметь, но иногда нога наступала на острый осколок, и он замирал, закусывая губу, чтобы не вскрикнуть.       Воздух был сырым, тяжёлым, пахло плесенью и старым деревом. Где-то вдалеке капала вода — кап-кап-кап — и этот звук был единственным, кроме его собственного дыхания, которое он старался сделать бесшумным. Он шёл, вытянув руки перед собой, ощупывая стену, чтобы не сбиться с пути.       Он не знал, сколько времени прошло.       И вдруг он услышал шаги.       Медленные, ритмичные, они доносились из темноты впереди. Аластор замер, прижался спиной к стене. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно во всём коридоре. Он затаил дыхание, вглядываясь в темноту, но ничего не видел.       — Ты идёшь, — раздался голос, и он был везде — из стен, с потолка, из-под ног. — Ты идёшь куда-то, и ты боишься. Я чувствую это.       Люцифер появился из ниоткуда. Он не вышел из тени — он стал тенью, сгустился из воздуха, и теперь стоял в нескольких шагах от Аластора. Его трость была в руке, и он лениво перекатывал её между пальцами. Его улыбка была хищной, глаза горели голодным, любопытным огнём.       — Я не знаю, куда ты идёшь, — задумчиво сказал он. — Это так интригует. Ты идёшь по этому коридору, босиком, дрожишь от холода... и я не знаю, что ты ищешь. Скажи мне.       Аластор смотрел на него и молчал.       — Не хочешь говорить? — переспросил Люцифер, улыбка стала шире. — Хорошо. Я люблю загадки.       Он подошёл ближе, его трость мягко стукнула о камень. Аластор попятился, но его спина уже была прижата к стене.       — Я не буду тебя трогать, — сказал Люцифер, останавливаясь в шаге. — Я просто хочу смотреть на тебя. На твой страх. На твою дрожь. На твои босые ступни, которые уже почти не чувствуют холода.       Он опустил взгляд на ноги Аластора, и его глаза блеснули.       — Ты даже не знаешь, как ты красив в своей уязвимости. — он поднял взгляд и встретился с глазами Аластора. — Куда ты идёшь? Скажи мне, и я, возможно, пропущу тебя.       Аластор сглотнул. Он знал, что Люцифер не отпустит его просто так.       — Я иду... за вещами.       — За вещами, — повторил Люцифер, и в его голосе послышалась усмешка. — Конкретнее, священник. Что за вещи?       — Для молитвы, — выдавил Аластор.       Люцифер наклонил голову, изучая его. Его глаза сузились, и он провёл пальцем по подбородку Аластора.       — Для молитвы, — повторил Люцифер, смакуя слова, как вино. — Ты говоришь это так искренне, что я почти верю тебе. — он сделал шаг вперёд, и его трость мягко стукнула о камень. — Почти.       Аластор стоял, прижавшись спиной к стене.       — Я говорю правду, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём слышалась дрожь.       — Правду, — повторил Люцифер, и он остановился прямо перед Аластором. Его лицо было так близко, что священник видел каждое движение его змеиных зрачков. — Я знаю, что такое правда, священник. Я был свидетелем миллиардов правд за свою вечность. И я знаю, что твоя правда... — он наклонился к уху Аластора, — ...пахнет иначе.       Аластор затаил дыхание. Он чувствовал жар дыхания Люцифера на своей коже, чувствовал его запах — яблоки и сера, древний и тёмный.       — Но ты знаешь, что я тебе верю, — мягко, почти нежно сказал Люцифер. — Я верю, что ты идёшь за вещами для молитвы. Верю, что ты хочешь очистить пространство. Верю, что ты боишься меня. — он отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Всё это правда. Но есть ещё что-то. И я не знаю, что это. И мне нравится не знать.       Он протянул руку и коснулся щеки Аластора, провёл пальцем по его губам.       — Я отпущу тебя. Потому что я хочу посмотреть, что ты будешь делать дальше. Я хочу увидеть, как ты собираешь свои вещи. Как ты молишься. Как ты пытаешься избавиться от меня. — он улыбнулся, обнажая клыки. — Это будет весело.       Он отступил на шаг, освобождая дорогу.       — Иди, — прости приказал Люцифер. — Иди и собери свои молитвенные принадлежности. Но знай: я буду следить за тобой. Я буду чувствовать каждый твой шаг. Я буду дышать тебе в затылок, даже когда ты думаешь, что ты один.       Аластор рванул вперёд, не оглядываясь. Он бежал по коридору, чувствуя, как его ступни горят от холода, как сердце колотится где-то в горле. Он бежал, и за его спиной раздался тихий, протяжный смех Люцифера, который звучал как обещание.

***

      Аластор влетел в старую комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но он заставил себя успокоиться. Он знал, что ладан здесь — на полке, в коробочке из тёмного дерева. Он видел её много раз, когда проходил мимо.       Он подошёл к полке и протянул руку.       Коробочка была на месте. Он схватил её, сжал в пальцах, чувствуя гладкое дерево и приятную тяжесть. У него был ладан.       — Ты нашёл её быстрее, чем я ожидал, — раздался голос за его спиной.       Аластор замер. Он медленно обернулся.       Люцифер стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, и смотрел на него с лёгким любопытством. В его руках не было трости — он держал руки в карманах, и это делало его более расслабленным, но от этого не менее опасным.       — Я знал, что ты придёшь за этим, — сказал он, голос был ленивым, почти скучающим. — Ладан. Ты любишь запахи? Или тебе нужно очистить пространство для чего-то важного?       Аластор сжал коробочку в руках, стараясь скрыть дрожь.       — Это для молитвы, — сказал он, голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал.       — Для молитвы, — повторил Люцифер, усмехнувшись. — Ты так много молишься. Неужели твой Бог не устаёт слушать тебя?       Он шагнул в комнату, и Аластор инстинктивно отступил, прижимаясь к полке. Люцифер остановился в двух шагах от него.       — Ты хочешь забрать ладан, — сказал он, его голос стал тише, почти интимным. — Но ты не думаешь, что это будет слишком просто? Я нашёл тебя здесь. Я мог бы отобрать его у тебя. Или сделать что-то похуже.       Аластор смотрел на него, чувствуя, как его сердце замирает.       — Что ты хочешь? — спросил он, и голос его дрогнул.       — Я хочу, чтобы ты ответил на один вопрос, — сказал Люцифер, его глаза блеснули. — Честно. Без лжи. И тогда я позволю тебе уйти с ладаном.       Аластор сглотнул. Он не доверял Люциферу, но у него не было выбора.       — Какой вопрос? — спросил он.       — Ты когда-нибудь хотел меня? — спросил Люцифер, и его голос стал ниже, почти хриплым. — Не как угрозу. Не как искушение. А как существо, которое могло бы дать тебе то, чего ты никогда не имел.       Аластор замер. Вопрос был неожиданным, и он чувствовал, как его лицо заливает жар.       — Это безумие, — сказал он, и голос его сорвался.       — Безумие, — повторил Люцифер, и он шагнул ближе, сократив расстояние до одного шага. — Но ты не ответил на вопрос. Ты уходишь от ответа. Это значит, что ты думал об этом.       Он наклонил голову, и его улыбка стала острее.       — Ты думал обо мне. Ты представлял, как я касаюсь тебя. Ты чувствовал моё присутствие даже тогда, когда меня не было рядом. И это пугает тебя.       Аластор хотел отвернуться, но не мог. Его взгляд был прикован к лицу Люцифера.       — Я не хочу тебя, — сказал он.       — Ты врёшь, — мягко сказал Люцифер, и он поднял руку, касаясь пальцами подбородка Аластора, заставляя его смотреть прямо в глаза. — Ты врёшь, и я чувствую это. Твоё сердце бьётся быстрее. Твои зрачки расширены. Ты хочешь меня. Ты просто боишься признать это.       Аластор смотрел в его глаза, чувствуя, как его тело предаёт его — как оно тянется к этому прикосновению, как оно хочет большего.       — Я не боюсь, — прошептал он.       — Боишься, — ответил Люцифер, и он погладил большим пальцем скулу Аластора. — Ты боишься, что если признаешь это, ты потеряешь себя. Но ты уже потерял себя. Ты потерял себя в ту секунду, когда впервые увидел меня.       Он убрал руку и отступил на шаг.       — Забирай свой ладан, — сказал он, и его голос был почти нежным. — Ты ответил на мой вопрос. Ты не сказал «да», но ты и не сказал «нет». Это достаточно честно.       Аластор стоял, сжимая коробочку с ладаном в руках, чувствуя, как его тело дрожит. Он не знал, что сказать. Он не знал, что делать.       — Спасибо, — выдавил он, и голос его сорвался.       — Не благодари, — ответил Люцифер, в его улыбке мелькнули клыки. — Я просто хочу увидеть, что ты будешь делать дальше. Это будет интересно.       Он исчез в дверях, оставив Аластора стоять в пустой комнате с коробочкой ладана в руках и бешено колотящимся сердцем.       Аластор выбежал из комнаты и помчался по коридору. Он получил ладан. Но он заплатил за него признанием в том, что он не мог отрицать.

***

      Аластор зашёл в ризницу, и дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Он обернулся, но ручка не поддалась — дверь была заперта изнутри. Снаружи. Или кем-то другим.       Он шагнул вперёд и огляделся. Шкафы, полки, сундуки — но свечей не было. Он прошёлся вдоль стен, заглянул под столы. Ничего.       — Ты не найдёшь их так просто, — раздался голос из темноты. — Я спрятал их. По всему собору.       Аластор замер. Голос доносился отовсюду — с потолка, из углов, из-за стен.       — Я хочу поиграть, священник. Простая игра. Ты ищешь свечи. Я ищу тебя. Если ты найдёшь все семь, я отдам их тебе. Если я найду тебя раньше... — голос стал ниже, почти неразборчивым, — я возьму кое-что взамен.       Аластор сглотнул. Его сердце колотилось о рёбра.       — Игра началась, — раздался голос из темноты. — Я не буду говорить тебе, где свечи. Ты должен найти их сам. Я буду мешать тебе. Я буду пугать тебя. Я буду касаться тебя. И если я поймаю тебя до того, как ты соберёшь все семь...       Голос замолчал, Аластор почувствовал, как его кожу покрывает холодный пот.       — Что? — прошептал он.       — Ты узнаешь, когда это случится.       Аластор рванул вперёд. Он не знал, где искать, но он должен был двигаться. Он выбежал из ризницы в главный неф и остановился, пытаясь уловить хоть какой-то признак, что свечи рядом. В темноте он видел только силуэты колонн, и каждый из них казался живым.       Он начал обыскивать неф. Прошёлся вдоль скамей, заглянул под них. Ничего. Он двинулся к алтарю и замер. На ступенях, у самого креста, лежала свеча. Первая. Он схватил её и прижал к груди.       В тот же момент он услышал шаги. Быстрые, бесшумные, они приближались сзади. Аластор рванул в сторону, ныряя за колонну. Шаги остановились. Тишина стала абсолютной.       — Хорошо, — раздался голос, который доносился отовсюду. — Ты быстрее, чем я думал. Но это только начало.       Аластор побежал в боковой придел. Он понятия не имел, где искать, но его интуиция вела его к исповедальням. В одной из них, на полу, лежала вторая свеча. Он схватил её и уже собирался бежать дальше, когда почувствовал, как его хватают за лодыжку.       Он упал, ударившись коленями о каменный пол. Чья-то рука сжала его ногу, и он почувствовал, как его тащат назад, в темноту.       — Куда так спешишь? — прошептал Люцифер, и его голос был прямо над ухом. — Мы только начали.       Аластор дёрнулся, пытаясь вырваться, но рука была стальной. Он почувствовал, как Люцифер нависает над ним, его тело прижимается к его спине, его дыхание касается затылка.       — Ты дрожишь, — сказал он, его голос был низким, почти рычащим. — Ты дрожишь, и я чувствую это. Ты боишься меня. Ты должен бояться меня.       — Отпусти!       — Отпустить? — переспросил Люцифер, его руки скользнули по бёдрам Аластора, сжимая их. — Зачем? Мне нравится чувствовать тебя. Ты такой тёплый. Такой живой.       Он провёл языком по шее Аластора, оставляя влажный след, священник вздрогнул.       — Ты хочешь свечи, — сказал Люцифер, и его голос стал хриплым. — Ты хочешь их так сильно, что готов на всё. Скажи мне, что ты готов сделать ради них.       Аластор закрыл глаза, чувствуя, как его тело предаёт его.       — Всё, — нехотя прошептал он.       — Всё, — повторил Люцифер, и он прикусил кожу на плече Аластора, оставляя след. — Тогда беги. Я даю тебе десять секунд.       Он отпустил Аластора, и тот вскочил, не оглядываясь. Он бежал, сжимая две свечи в руках, и слышал, как позади него раздался низкий смех.       — Десять... девять... восемь...       Аластор бежал в главный неф, ища место, где можно спрятаться. Он нырнул за орган, прижался к стене и затаил дыхание. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно во всём соборе.       — Семь... шесть...       Он услышал шаги. Медленные, ритмичные. Они приближались.       — Пять... четыре...       Он скользнул за колонну, стараясь двигаться бесшумно.       — Три... два...       Шаги остановились прямо рядом с ним. Аластор замер. Он чувствовал, как Люцифер стоит за колонной, отделённый от него тонким камнем. Он слышал его дыхание.       — Один, — прошептал Люцифер. — Я иду.       Аластор рванул вперёд, выбегая из-за колонны. Он бежал в сторону лестницы, ведущей на колокольню. Он не знал, зачем он туда бежит, но это было единственное направление, где он мог укрыться.       Он взлетел по ступеням, хватаясь за перила, и когда он достиг верхней площадки, он остановился, пытаясь отдышаться. В углу лежала третья свеча. Он схватил её.       — Ты думал, что сможешь спрятаться от меня наверху? — раздался голос Люцифера снизу. — Я везде.       Аластор побежал вниз, перепрыгивая через ступени. Когда он достиг первого этажа, он рванул в библиотеку, где он когда-то проводил вечера. Внутри было темно, но он знал, где искать. Он прошёлся между стеллажами и нашёл четвёртую свечу на столе.       Он схватил её и уже повернулся, чтобы бежать дальше, когда услышал голос прямо за спиной:       — Четыре свечи. Ты почти собрал их все.       Аластор развернулся, но никого не увидел. Только тень, которая мелькнула между стеллажами.       — Где остальные? — выдохнул он.       — Ищи, — ответил Люцифер, его голос был полным насмешки. — Я не буду тебе помогать.       Аластор побежал в подвал. Он знал, что там, на старом алтаре, может быть ещё одна свеча. Он спустился, чувствуя, как его ноги подкашиваются. Когда он достиг дна, он увидел пятую свечу на алтаре. Он схватил её и в тот момент, когда он сжал её в руках, он почувствовал, как его впечатывают в стену.       Люцифер стоял перед ним, его тело прижималось к его телу, и он не мог пошевелиться.       — Ты такой быстрый, — сказал Люцифер низко, почти рычаще. — Но я быстрее.       Он провёл рукой по груди Аластора, сжимая ткань сутаны.       Священник сжал челюсти, отбрасывая его руку от себя.       — Не трогай меня.       Люцифер лишь усмехнулся. Он резко схватил его за запястье, крепко сжимая. Аластор зашипел, пытаясь отцепить его, но по сравнению с силой демона он ничто.       Люцифер наклонился и неожиданно прикусил его губу, и тот почувствовал вкус крови. Аластор тихо застонал.       — Ты мой. Ты всегда был моим.       Он отступил, давая Аластору свободу, и тот выбежал из подвала, сжимая пять свечей. Шестую он нашёл в часовне у сада. Она стояла на подоконнике, и он схватил её, чувствуя, как его дыхание сбивается.       Шесть свечей. Осталась одна.       Он побежал в свою комнату, чувствуя, как его ноги несут его, как его сердце колотится, как его тело покрывается потом. Он знал, что последняя свеча должна быть там.       Он ворвался в свою комнату и увидел седьмую свечу на подоконнике. Он схватил её и замер.       Тишина.       — Ты сделал это, — раздался голос из темноты. — Ты собрал все семь свечей.       Аластор повернулся. Люцифер стоял в углу, опираясь на трость, и смотрел на него с лёгкой улыбкой.       — Ты думал, что сможешь убежать от меня? — спросил он. — Ты бегал по всему собору. Ты искал свечи. Ты боялся, что я найду тебя. Но я всегда был рядом. Я всегда был с тобой.       Аластор стоял с семью свечами в руках, чувствуя, как его тело дрожит, как его дыхание сбивается. Он смотрел на Люцифера в глазах была смесь страха и облегчения.       — Ты победил, — почти с уважением сказал Люцифер. — Ты нашёл все свечи. И ты заслужил их.       Он исчез в темноте, оставив Аластора стоять с семью свечами в руках. Но в его ухе всё ещё звучал голос Люцифера:       — Но помни: это только начало. Ты выиграл битву, но война ещё не закончена. Я всегда буду рядом. И в следующий раз я не буду таким добрым.

***

      Аластор стоял перед купелью с пустым сосудом в руках. Последний ингредиент. Он почти собрал всё. Соль, ладан, свечи. Оставалась вода. Святая вода. Он протянул руку к купели, чтобы зачерпнуть её, но его пальцы коснулись сухого камня.       Вода исчезла.       Он замер, чувствуя, как его сердце пропускает удар. Он провёл рукой по дну купели — сухо. Ни капли. Он оглянулся, и его взгляд упал на Люцифера, который стоял в нескольких метрах от него, прислонившись к колонне.       В его руках был сосуд. Тот самый, который Аластор принёс с собой. Полный воды, которая мерцала в красном свете.       — Ты что-то ищешь? — спросил Люцифер, и его голос был ленивым, почти скучающим. — Воду?       Аластор смотрел на сосуд, его тело покрывалось холодным потом.       — Отдай мне воду.       — Отдать? — переспросил Люцифер, и он подошёл ближе, останавливаясь в шаге от Аластора. — Я отдам тебе воду. Но сначала... я хочу, чтобы ты выпил её. С моих рук.       Аластор замер. Его глаза расширились, и он почувствовал, как его лицо заливает жар.       — Нет.       — Нет? — переспросил Люцифер. — Ты отказываешься от воды? От своего последнего шанса?       Он открыл сосуд и вылил немного воды себе на ладонь. Капли стекали по его пальцам, и он поднёс руку к лицу Аластора.       — Пей, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Это единственный способ получить воду.       Аластор смотрел на его ладонь, на святую воду, которая стекала по его пальцам, и чувствовал, как его тело дрожит от отвращения и страха. Но он знал, что у него нет выбора.       Он наклонился и прикоснулся губами к ладони Люцифера. Он начал пить, чувствуя, как вода стекает в его рот, прохладная и свежая. Она была святой, но она касалась кожи Короля Ада.       Он пил, его язык касается ладони Люцифера, его губы прикасаются к его коже. Это было унизительно и страшно, но он не мог остановиться.       Когда он закончил, Люцифер отнял руку и посмотрел на него с лёгкой улыбкой.       — Ты сделал это. Ты выпил святую воду с моих рук. Ты смешал святое с грехом.       Аластор нахмурился, поджав губы.       — Открой рот, — прошептал он, и его голос был низким, почти рычащим. — Не сопротивляйся.       Люцифер отпил из сосуда. Медленно, с наслаждением, позволяя каплям стекать по его подбородку. Его раздвоенный язык мелькнул между губ, собирая влагу. Затем он поставил сосуд на купель, взял лицо Аластора в свои ладони и притянул его к себе.       Аластор смотрел в его глаза, и в них горел хищный, голодный огонь. Он чувствовал, как его тело дрожит, как его сердце колотится, как его дыхание становится прерывистым. Он хотел оттолкнуть его, хотел убежать, но его тело не слушалось.       Он открыл рот.       Люцифер наклонился и прижался своими губами к его. Этот поцелуй был медленным, глубоким, и Аластор почувствовал, как вода из его рта перетекает в его собственный. Святая вода, смешанная со слюной Люцифера, проникала в его горло, прохладная и свежая, но с привкусом серы и чего-то древнего.       Аластор закрыл глаза. Он чувствовал язык Люцифера, его дыхание, его вкус. Он чувствовал, как его руки скользят по его спине, притягивая его ближе, как его тело прижимается к его телу.       — Ты чувствуешь это? — прошептал Люцифер, отрываясь от его губ на мгновение, прежде чем снова поцеловать его. — Ты чувствуешь, как вода стекает по твоему горлу? Она внутри тебя. Она часть тебя. И я часть тебя.       Аластор застонал, понимая, как его тело предаёт его. Он хотел оттолкнуть Люцифера, но его руки вместо этого сжали его плечи, притягивая ближе.       — Ты не можешь отрицать это, — сказал Люцифер, и его голос был хриплым, полным страсти. — Ты хочешь меня. Ты всегда хотел меня.       Он снова поцеловал его, глубже, настойчивее, и Аластор сам не успел осознать, как его пальцы впиваются в волосы Люцифера, как его тело прижимается к нему в ответ на этот поцелуй.       Когда Люцифер отстранился, его глаза горели тёмным огнём, и он улыбнулся.       — Теперь святая вода смешана с моей слюной, — сказал он, и его голос был хриплым. — Она больше не святая. Она моя. И она внутри тебя.       Аластор стоял, тяжело дыша. Он чувствовал вкус воды и Люцифера на своих губах, и он не знал, сможет ли он когда-нибудь избавиться от этого.       — Ты отравил её.       — Я освятил её, — ответил Люцифер, усмехнувшись. — Теперь она принадлежит мне. И ты принадлежишь мне.       Аластор стоял, сжимая сосуд с водой в руках.       — Что ты хочешь от меня? — прошептал он.       — Я хочу, чтобы ты продолжал, — просто ответил Люцифер. — Я хочу видеть, что ты будешь делать дальше. Это будет интересно.       Аластор выбежал из ризницы, сжимая сосуд с водой в руках.

***

      Он стоял в центре своей комнаты, глядя на разложенные предметы: соль, свечи, ладан, воду, книгу. Сердце его колотилось, но в груди была не только надежда. Было что-то ещё — страх, что ритуал сработает. Что Люцифер уйдёт. И он снова останется один.

Я сошёл с ума. Я боюсь, что он уйдёт. Я боюсь, что я снова стану пустым. Я боюсь, что без него я не смогу дышать.

      Он сжал книгу в руках и закрыл глаза.

Господи, прости меня. Прости, что я хочу того, чего не должен хотеть. Прости, что я боюсь не смерти, а тишины.

      Когда он открыл глаза, в них стояли слёзы. Но он начал ритуал. Потому что другого выбора у него не было.       Он собрал всё. Теперь он мог провести ритуал. Но он знал, что Люцифер был прав. Он уже не был тем, кем был раньше. Его святость была запятнана прикосновениями Короля Ада.       И он не знал, сможет ли он изгнать его.       Аластор стоял в центре своей комнаты, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения. Перед ним лежали все ингредиенты: соль, семь свечей, ладан, сосуд со святой водой и книга, открытая на нужной странице и маленький нож. Он собрал всё. Он был готов.       Он начал действовать с лихорадочной точностью. Руки его дрожали, но он заставлял себя быть аккуратным. Он рассыпал соль по кругу, создавая замкнутую границу. Белая линия опоясывала его, как последняя надежда. Семь свечей он расставил по периметру, зажёг их от масляного светильника. Пламя взметнулось, освещая комнату тёплым светом. Он зажёг ладан, и густой дым пополз к потолку, наполняя комнату горьковато-сладким ароматом.       Он окунул пальцы в святую воду и провёл по лбу, по губам, по груди — осеняя себя знаками. Затем он взял нож и провёл лезвием по ладони. Боль пришла сразу, острая и жгучая. Кровь выступила алыми каплями, потекла по руке, капая на соль. Он сжал кулак, кровь полилась быстрее. Он макнул пальцы в кровь и начал рисовать символы у границы круга — древние знаки, которые были написаны в книге.       Закончив, он встал в центр круга, поднял книгу и начал читать.       — Domine, qui lucem creasti...       Голос дрожал, но слова лились ровно. Свечи мерцали, дым ладана закручивался спиралями, и воздух в комнате становился плотнее, тяжелее. Он чувствовал, как его тело наполняется силой, как каждое слово высекает искру в пространстве.       — ...et tenebras separasti, audi vocem meam...       Он поднял окровавленную руку и позволил крови капать на соль в центре круга. Соль засветилась тусклым белым светом.       — ...per sanguinem meum, quem offero...       Он произнёс имя Люцифера трижды.       — Lucifer. Lucifer. Lucifer.       Свечи взметнулись вверх, осветив комнату ярким, почти ослепительным светом. Соль засияла по краям, символы, начерченные кровью, начали пульсировать. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Аластор замолчал.       Тишина.       Он стоял в центре круга, чувствуя, как его сердце колотится о рёбра. Он ждал. Книга обещала, что изгнание требует времени, что демон не исчезнет сразу, но он должен был уйти. В кругу он был в безопасности. Он чувствовал, как соль защищает его, как свет свечей отгоняет тьму.       Прошла минута. Две. Три. Четыре. Аластор начал чувствовать, как надежда заполняет его грудь. Может быть, это сработало. Может быть, Люцифер ушёл. Может быть, он был свободен.       Он опустился на колени и закрыл глаза, чувствуя, как его тело начинает расслабляться. Он сделал это. Он победил.       Дверь открылась.       Аластор поднял голову. Его сердце пропустило удар.       Люцифер стоял на пороге. Он был неподвижен, его трость была в руке, цилиндр — на голове. Он смотрел на Аластора, на круг, на свечи, на книгу, и его лицо было напряжённым.       Удивление.       А потом — гнев. Тонкий, холодный, как лёд. Его глаза сузились, в них вспыхнул тёмный огонь. Он сжал трость так, что костяшки побелели.       — Ты... — сказал он почти шипяще. — Ты провёл ритуал.       Аластор смотрел на него, тело покрылось холодным потом. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле.       Люцифер шагнул вперёд. Он приблизился к кругу, остановился у самой границы и посмотрел на соль. Затем он перевёл взгляд на Аластора.       — Ты пролил свою кровь. Ты создал этот круг. Для меня.       Он опустился на корточки перед кругом, оказавшись на уровне Аластора. Теперь их разделяла только тонкая белая линия соли. Люцифер смотрел на него снизу вверх, его лицо было напряжённым, но в нём не было насмешки.       — Ты думал, что я уйду? — жёстко спросил он. — Ты думал, что эта соль, эта кровь, эта молитва заставят меня исчезнуть?       Аластор смотрел в его глаза. В них горел холодный, опасный огонь. Он чувствовал, как его тело дрожит, как его дыхание становится прерывистым.       — Я... я должен был попытаться, — прошептал он, но голос предательски сорвался.       — Попытаться, — повторил Люцифер, его губы сжались в тонкую линию. — Ты должен был попытаться избавиться от меня.       Он замолчал и посмотрел на круг, на свечи, на книгу. Его лицо было серьёзным, в нём не было привычной насмешки. Только холодный, сдержанный гнев.       — Ты удивил меня, — сказал он наконец, его голос неожиданно стал тише, почти интимным. — Я не ожидал, что ты пойдёшь на это. Ты пролил свою кровь. Ты читал молитвы. Ты создал круг. Ради того, чтобы избавиться от меня.       Он поднял руку и коснулся соляной линии. Соль вспыхнула, обжигая его пальцы, но он не убрал её. Он смотрел на Аластора, и в его глазах было что-то новое — уважение, смешанное с гневом.       — Я зол на тебя. Я зол, что ты сделал это. Я зол, что ты посмел использовать свою кровь против меня.       Он убрал руку, на его пальцах остались красные следы от ожога. Но он не обратил на них внимания.       — Но я также восхищён. Ты сделал то, на что не решился никто за тысячелетия. Ты посмотрел Королю Ада в глаза и попытался изгнать его.       Аластор молча смотрел на него. Он не знал, что думать. Люцифер был зол, но он не входил в круг. Он сидел на корточках за его пределами, и его взгляд был прикован к Аластору.       — Почему ты не входишь?       — Я не войду. Ты создал этот круг. Ты пролил свою кровь. Ты заслужил свои границы.       Он наклонил голову, его глаза блеснули в свете свечей.       Они сидели друг напротив друга. Аластор — на коленях в центре круга, прижимая книгу к груди, как единственную защиту. Люцифер — на корточках за соляной линией, опираясь локтями о колени, его трость лежала рядом, цилиндр был сдвинут на затылок. Он смотрел на Аластора в упор, и в его глазах всё ещё тлел холодный гнев, но он медленно угасал, уступая место чему-то другому — голодному, изучающему.       Тишина затягивалась. Аластор чувствовал, как пот стекает по спине. Он боялся пошевелиться, боялся отвести взгляд. Каждая секунда казалась вечностью.       — Ты забавный, — сказал наконец Люцифер, голос был сухим, без тени обычной игривости. — Ты сидишь в своей крепости из соли и крови, дрожишь как осиновый лист... и думаешь, что это защитит тебя.       Аластор не ответил. Он сжимал книгу так, что пальцы побелели.       Люцифер наклонил голову, изучая его. Его взгляд скользнул по лицу Аластора, по его дрожащим плечам, по сжатым кулакам.       — Ты никогда не целовался, — не вопрос. Утверждение. — Я вижу это по тому, как ты дышишь. Как ты смотришь. Ты боишься прикосновений.       Аластор открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле.       — Я... — начал он, но Люцифер перебил его:       — Ты девственник? — спокойно, без насмешки спросил он. Только холодное, жёсткое любопытство. — Ты никогда не позволял никому касаться тебя. Ни мужчине, ни женщине. Ты даже не знаешь, каково это — когда тебя хотят.       Аластор почувствовал, как его лицо заливает жар. Он отвёл взгляд, глядя в пол.       — Это не твоё дело, — прошептал он, но голос предательски задребезжал.       — Не моё дело? — с улыбкой переспросил Люцифер. Он подался вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. — Ты попытался изгнать меня с помощью своей крови, и теперь ты говоришь, что это не моё дело?       Он провёл пальцем по соляной линии, оставляя на ней чёрный след от ожога.       — Я хочу знать. Я хочу знать, что ты чувствуешь, когда я смотрю на тебя. Ты дрожишь. Ты краснеешь. Ты не знаешь, куда деть руки. Это так мило, священник.       Аластор стиснул зубы, пытаясь не смотреть на него.       — Я не обязан отвечать тебе.       — Не обязан, — согласился Люцифер. — Но я всё равно узнаю. Потому что я вижу тебя насквозь.       Он замолчал и снова посмотрел на Аластора, изучая его лицо.       — Ты целовался хоть раз? — спросил он, хоть и знал ответ. — По-настоящему. С желанием. Или ты просто позволял кому-то касаться твоих губ и называл это поцелуем?       Аластор не ответил. Его молчание было красноречивее любых слов.       — Я понял, — его улыбка стала шире. — Ты не целовался. Ты боялся этого. Боялся, что если позволишь себе почувствовать что-то, ты потеряешь контроль. Но ты уже потерял его.       Аластор поднял на него взгляд. В его глазах были слёзы.       — Чего ты хочешь от меня? — прошептал он. — Я сделал всё, что мог. Я создал круг. Я пролил кровь. Я читал молитвы. Почему ты не уходишь?       Люцифер медленно, очень медленно улыбнулся. Но в этой улыбке не было тепла. Только хищное, ледяное предвкушение.       — Ты серьёзно? — спросил он низко, рычаще. — Ты правда думаешь, что я уйду от такого? От тебя? — он наклонил голову, его змеиные зрачки сузились. — Ты совершил ошибку, священник. Глупую, маленькую, смешную ошибку.       Аластор замер, чувствуя, как сердце пропускает удар.       — Что? — выдохнул он.       — Символы. Ты начертил их в обратном порядке. Изгнание начинается с печати, а ты начал с имени. Ты не прогнал меня. Ты призвал меня. — он жёстко усмехнулся. — Ты сам меня позвал, Аластор.       Аластор смотрел на него, отказываясь верить в происходящее.       — Я... — начал он, но слова застряли в горле.       — И свечи, — продолжил Люцифер, и в его голосе зазвучала опасная, тягучая насмешка. — Ты выбрал не те свечи. Это не изгнание, это привязка. Ты связал себя со мной, сам, своей рукой, своей кровью.       Он замолчал и поднялся на ноги. Теперь он стоял над Аластором, его тень накрывала его, как крыло хищной птицы.       — Ты думал, что защищаешься. А ты просто открыл дверь и пригласил меня войти.       Он сделал шаг вперёд и наступил на соляную линию. Соль вспыхнула, ослепительно, но он не остановился. Он перешагнул через неё, его нога коснулась пола внутри круга.