Грязь.
7 июля 2026 г., 21:41
Аластор вскрикнул — глухо, сдавленно, как зверь, которого загнали в угол. Он рванулся назад, отталкиваясь руками от каменного пола, скребя босыми ступнями по холодному камню, пытаясь увеличить расстояние между ними. Кровь на его ладони оставляла алые следы на плитах, но он не замечал этого. Он видел только Люцифера, который стоял перед ним, внутри его круга, внутри его последней надежды.
— Нет, — вырвалось у него, и это слово прозвучало как мольба. — Нет, ты не можешь... ты не должен...
Он пятился, пока его спина не упёрлась в стену. Камень был ледяным, и холод проник сквозь сутану, но он не чувствовал его. Он чувствовал только взгляд Люцифера — тяжёлый, голодный, неотступный.
— Ты дрожишь, — прошептал Люцифер. — Ты дрожишь, и я чувствую это. Я чувствую твой страх на своём языке. Он такой сладкий.
Аластор закрыл глаза, чувствуя, как его тело начинает сдаваться. Он хотел оттолкнуть Люцифера, хотел закричать, хотел убежать, но его руки не слушались. Они лежали вдоль тела, прижатые к полу, и он ощущал холод каменных плит под своими ладонями.
И вдруг он почувствовал что-то острое. Холодное. Металлическое.
Нож.
Тот самый нож, которым он порезал себе ладонь для ритуала. Он выпал из его руки, когда Люцифер перешагнул соляную линию, и теперь лежал прямо под его пальцами.
Аластор замер. Его сердце пропустило удар. Он медленно, очень медленно, сжал пальцы вокруг рукоятки, чувствуя, как холод металла проникает в его кожу. Он старался не дышать, старался не шевелиться, старался, чтобы Люцифер не заметил его движения.
Люцифер не заметил. Он был слишком занят. Он наклонился и провёл носом по шее Аластора, вдыхая его запах, как зверь, который пробует добычу на вкус. Его дыхание было горячим, прерывистым, и он тихо рычал, прижимаясь к нему всё сильнее.
— Ты пахнешь так прекрасно, — прошептал он, голос был почти неразборчивым. — Ты пахнешь святостью и страхом. Я хочу сломать тебя. Я хочу разорвать тебя на части.
Аластор сжал нож в руке, чувствуя, как его пальцы дрожат, но он не двигался. Он ждал. Он знал, что у него будет только один шанс. Одно мгновение, когда Люцифер отвлечётся, когда его одержимость на секунду ослабнет.
Люцифер отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Его глаза горели диким огнём, и в них была такая одержимость, что у Аластора перехватило дыхание.
— Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать. Я хочу почувствовать твой страх на своём языке. Я хочу услышать, как ты молишься, когда я каса-...
Он вонзил нож в грудь Люцифера.
Лезвие вошло в плоть с глухим, влажным звуком. Аластор почувствовал, как оно пронзает ткань костюма, кожу, мышцы — и остановилось где-то внутри. Но он не ждал реакции. Он уже знал, что это не убьёт его. Он знал, что у него есть только секунда, пока Люцифер осознает, что произошло.
Он рванул в сторону, выскальзывая из-под Люцифера, и побежал.
Босые ступни ударили по каменному полу, и холод обжёг его ноги, но он не чувствовал этого. Он чувствовал только адреналин, который разливался по его венам, заставляя его сердце колотиться где-то в горле. Он бежал к двери, к выходу, к свободе, которая была так близко.
За его спиной раздался смех. Тихий, низкий, вибрирующий.
— Ты думал, что сможешь убежать?
Аластор не оборачивался. Он бежал, перепрыгивая через ступени, хватаясь за стены, чтобы не упасть. Он слышал шаги за своей спиной — быстрые, тяжёлые, неумолимые. Они приближались.
— Ты ударил меня ножом, — голос доносился откуда-то сверху, с потолка, из стен. — Ты пролил мою кровь. И теперь ты думаешь, что я позволю тебе убежать?
Аластор вылетел в коридор и рванул к боковой двери, которая вела в сад. Он уже протянул руку к ручке, когда его схватили за ногу и резко дёрнули назад.
Он упал, ударившись грудью о каменный пол. Воздух выбило из лёгких, и он закашлялся, пытаясь вздохнуть. Он попытался вырваться, но пальцы Люцифера сжимали его с такой силой, что кости хрустнули.
— Ты думал, что сможешь убежать от меня? — голос был прямо над ним. — Ты думал, что маленький нож и пара секунд дадут тебе шанс?
Люцифер перевернул его на спину, и Аластор увидел его лицо. Он больше не улыбался. Его глаза горели диким, животным гневом, а на груди всё ещё сочилась золотая кровь, но он не обращал на неё внимания. Он смотрел на Аластора так, как смотрит хищник на добычу, которая посмела укусить его.
— Ты перешёл черту, — сказал он низко. — Я играл с тобой. Я был нежным. Я давал тебе шансы. Но ты решил ударить меня. Ты решил пролить мою кровь.
Он наклонился, его лицо оказалось в дюйме от лица Аластора. Его дыхание было горячим, прерывистым, и он втянул воздух.
— Теперь я не буду нежным, — прошептал он. — Теперь я буду брать то, что хочу.
Он схватил Аластора за горло, сжимая его так, что тот не мог дышать. Аластор захрипел, пытаясь отцепить его руки, но пальцы Люцифера были стальными.
— Ты хотел моей крови, — сказал Люцифер голосом, полным дикой, жестокой радости. — Ты получишь её. Ты получишь её на своей коже, в своём рту, под своими ногтями. Ты будешь чувствовать её на себе до конца своих дней.
Он провёл пальцем по губам Аластора, оставляя на них след золотой крови.
— Теперь ты помечен, — сказал он. — Теперь ты никогда не сможешь избавиться от меня. Ты будешь чувствовать меня на своём языке, когда будешь молиться. Ты будешь чувствовать меня на своей коже, когда будешь касаться себя. Я буду везде. Я буду в каждом твоём вдохе.
Он притянул Аластора к себе и поцеловал его — грубо, дико, с привкусом золотой крови и серы. Аластор чувствовал, как его тело сдаётся, как его руки, которые пытались оттолкнуть Люцифера, начинают сжимать его плечи, притягивая ближе.
Когда они отстранились, Люцифер улыбнулся, и его улыбка была дикой, торжествующей.
— Ты мой, — сказал он. — Ты всегда был моим. И теперь ты знаешь это.
Аластор лежал на холодном каменном полу, чувствуя, как его тело дрожит, как его сердце колотится, как его дыхание становится прерывистым. Он знал, что Люцифер был прав. Он никогда не сможет избавиться от него.
И он не был уверен, что хочет этого.
Люцифер не дал ему времени прийти в себя. Он схватил Аластора за плечи, приподнял его и с силой прижал спиной к стене. Камень был холодным, шершавым, и Аластор почувствовал, как острые края впиваются в его лопатки через тонкую ткань сутаны.
— Отпусти, — выдохнул он, пытаясь оттолкнуть Люцифера, но его руки были слабыми, дрожащими, а пальцы Короля Ада сжимали его запястья, пригвождая их к стене над головой.
— Не отпущу, — усмехнулся Люцифер. — Я только начал.
Он наклонился к шее Аластора, его дыхание было горячим, прерывистым. Он вдохнул, прикрыв глаза, как зверь, который пробует добычу на вкус.
— Ты пахнешь святостью. Ты пахнешь ладаном и молитвами. Это так чисто. Так запретно.
Аластор отвернул голову, пытаясь уйти от его дыхания, но Люцифер проследил за ним, и его губы коснулись кожи на шее священника.
— Я хочу испачкать тебя, — прошептал он, когда его язык скользнул по ключице Аластора. — Я хочу оставить на тебе свой след. Я хочу, чтобы ты пах не святостью, а мной.
Аластор дёрнулся, пытаясь высвободить руки, но хватка Люцифера была стальной. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Прекрати, — выдохнул он, голос сорвался. — Прекрати это.
— Прекратить? — переспросил Люцифер. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Аластора. Его глаза горели диким, безумным огнём, и в них была такая одержимость, что у священника перехватило дыхание. — Ты ударил меня ножом, а теперь просишь прекратить? Нет, Аластор. Ты сделал свой выбор.
Аластор попытался вывернуться, но Люцифер прижал его к стене сильнее, и его тело было твёрдым, горячим, неумолимым.
— Ты не хочешь этого. Ты просто хочешь сломать меня.
— Конечно, хочу, — хохотнул Люцифер, поглаживая его бока через султану. — Я хочу сломать тебя. Я хочу разорвать твою святость на части. Я хочу увидеть, что останется, когда ты перестанешь быть идеальным.
Он снова наклонился и провёл языком по шее Аластора, оставляя влажный след. Священник вздрогнул, чувствуя, как его тело предаёт его, как оно тянется к этому прикосновению, даже когда он сопротивляется.
— Ты чувствуешь это? — прошептал Люцифер, его голос был низким, почти рычащим. — Ты чувствуешь, как твоя кожа горит под моими губами? Это не страх, Аластор. Это желание.
— Нет, — выдохнул Аластор. — Я не хочу этого.
— Ты хочешь, — повторил Люцифер и прикусил кожу на плече Аластора, оставляя след. — Ты хочешь, и ты не можешь отрицать это. Твоё тело говорит мне всё, что ты не хочешь говорить словами.
Он провёл рукой по груди Аластора, сжимая ткань сутаны, и Аластор почувствовал, как его дыхание становится прерывистым.
— Ты такой чистый, — сказал Люцифер, его голос был полным тёмного, извращённого восхищения. — Ты такой святой.
Он наклонился и поцеловал Аластора — грубо, жадно, с привкусом золотой крови и серы. Аластор пытался отвернуться, но Люцифер сжал его подбородок, заставляя его смотреть в глаза.
— Ты мой, — сказал он твёрдым, абсолютным тоном. — Ты мой, и я сделаю тебя грязным. Я сделаю тебя таким же грязным, как я.
Аластор чувствовал, как его тело сдаётся, как его сопротивление тает под пальцами Люцифера. Он знал, что это неправильно. Он знал, что это грех. Но он не мог остановиться.
Люцифер рванул ткань сутаны на груди Аластора — грубо, нетерпеливо, с таким звуком, будто разорвал паутину. Пуговицы отскочили в стороны, покатились по каменному полу, затерялись в тенях. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи священника, и он вздрогнул, задёргался, пытаясь прикрыться, но Люцифер крепче прижал его запястья к стене над головой, вжимая его всем телом в камень.
— Не прячься, — прошептал он. — Я хочу видеть тебя. Я хочу видеть эту святую кожу, которую никто никогда не касался.
Аластор отвернул лицо, чувствуя, как его щёки заливает жар стыда и страха. Он чувствовал, как каменная стена холодит его спину, как пальцы Люцифера сжимают его запястья с такой силой, что кости начинают ныть. Он пытался вырваться, дёргался, но каждое движение только сильнее прижимало его к стене, и он слышал, как Люцифер тихо, довольно усмехается.
— Ты даже не представляешь, как я хочу тебя, — он провёл носом по груди Аластора, вдыхая его запах, как голодный зверь. — Ты пахнешь ладаном, потом... и страхом. Это самый сладкий запах, который я когда-либо чувствовал.
Он провёл языком по ключице Аластора, оставляя влажный след, и священник вздрогнул, чувствуя, как его тело предаёт его, как оно тянется к этому прикосновению, даже когда он пытается отвернуться.
— Прекрати, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Прекрати это. Ты не имеешь права...
— Не имею права? — переспросил Люцифер — Ты ударил меня ножом. Ты пролил мою кровь. И теперь ты говоришь мне о правах?
Он снова наклонился, его губы коснулись кожи на груди Аластора. Он целовал его медленно, смакуя, оставляя влажные следы, которые остывали на воздухе и заставляли кожу покрываться мурашками.
— Твоя святость... Она так хрупка. Она так легко рассыпается под моими пальцами.
Он провёл рукой по груди Аластора, сжимая его кожу, оставляя красные следы. Аластор застонал, пытаясь оттолкнуть его, но его руки были прижаты к стене, и он не мог пошевелиться.
— Ты чувствуешь это? — низко спросил Люцифер. — Ты чувствуешь, как твоя святость уходит? Как она тает под моими пальцами?
Он наклонился и прикусил кожу на плече Аластора, оставляя глубокий след. Аластор вскрикнул от боли, и его тело выгнулось, прижимаясь к Люциферу.
— Да... Я хочу слышать этот звук. Я хочу слышать, как ты кричишь, когда я касаюсь тебя.
Он провёл языком по следу от укуса, собирая кровь, и Аластор почувствовал, как его тело начинает дрожать от страха и унижения.
Он разорвал сутану ещё ниже, обнажая живот Аластора, и провёл пальцами по его коже, оставляя на ней следы золотой крови. Аластор смотрел вниз, на свои руки, на свою грудь, которая была покрыта следами укусов и поцелуев, и чувствовал, как его мир рушится.
— Ты не можешь этого сделать. Ты не можешь...
— Я уже сделал, — ответил Люцифер, и он наклонился, касаясь губами его уха. — Ты уже мой. Ты уже грязный. Ты уже не святой.
Аластор закрыл глаза, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь стать чистым снова. И он не был уверен, что хочет этого.
***
Аластор вжался в стену, чувствуя, как камень холодит его обнажённую спину. Сутана была разорвана, пуговицы разбросаны по полу, и он чувствовал себя голым, беззащитным, выставленным напоказ. Люцифер стоял над ним, и его тень накрывала Аластора, как крыло хищной птицы. — Встань на колени, — сказал Люцифер, его голос был тихим, почти спокойным, но в нём слышалась сталь. Аластор поднял на него глаза. Его тело дрожало, дыхание было прерывистым, и он чувствовал, как его лицо заливает жар стыда. — Нет, — сглотнул он. — Я не буду. Люцифер наклонил голову, его глаза сузились. В них мелькнуло что-то новое — удивление, смешанное с интересом. — Нет? — переспросил он мягче. — Ты отказываешься? — Я не буду делать это, — сказал Аластор, его голос стал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Я не буду унижаться перед тобой. Люцифер усмехнулся, но его улыбка была хищной, голодной. — Ты уже унижен, — сказал, шагнув ближе. — Ты стоишь передо мной с разорванной сутаной, с моей кровью на своих губах. Ты думаешь, что у тебя есть выбор? Он протянул руку и схватил Аластора за волосы, сжимая их в кулак. Аластор вскрикнул от боли, чувствуя, как его голова откидывается назад. — Ты не имеешь права, — выдохнул он, пытаясь вырваться. — Ты не имеешь права заставлять меня... — Не имею права? Я — Король Ада. Я имею право на всё. Он дёрнул его за волосы, заставляя опуститься на колени. Аластор сопротивлялся, упираясь руками в пол, пытаясь не поддаться, но сила Люцифера была нечеловеческой. — Ты будешь на коленях. Ты будешь на коленях, как и подобает священнику, который молится. Аластор чувствовал, как его тело начинает сдаваться, как его колени касаются холодного камня. Он зажмурился, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я не буду молиться тебе, — прошептал он. — Ты и не будешь молиться, — хмыкнул Люцифер. — Ты будешь делать другое. Аластор открыл глаза и встретился с ним взглядом. В глазах Люцифера горел тёмный, безумный огонь — голод, одержимость, желание, которое не знало границ. Аластор смотрел на него, чувствуя, как его тело дрожит от страха и унижения. Он знал, что Люцифер не остановится. Он знал, что у него нет выбора. Аластор стоял на коленях, чувствуя, как холодный камень впивается в его босые колени, оставляя на них красные полосы. Каждая косточка его тела дрожала, мышцы сводило от напряжения, а в горле стоял комок, который не давал дышать. Сутана была разорвана до самого пояса, обнажённая грудь покрыта следами укусов, ссадин и засосов, которые Люцифер оставлял на его коже с болезненной, жадной тщательностью. На его плече запеклась золотая кровь, которая уже начала темнеть, смешиваясь с потом и грязью, которой была покрыта его кожа от падения на каменный пол. Люцифер стоял над ним, его тень накрывала Аластора, как крыло хищной птицы. Он смотрел на священника сверху вниз, и его глаза горели диким, голодным огнём, в котором не было ни капли человеческого — только одержимость, голод и желание, которое не знало границ. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и он облизнул губы, обнажая клыки. — Ты даже не представляешь, как я ждал этого. Я смотрел на тебя годами. Я видел, как ты молишься, как ты опускаешься на колени перед своим Богом. Но теперь ты опускаешься на колени передо мной. Он медленно, почти лениво, расстегнул брюки. Звук металлической пряжки, скользящей по ткани, прозвучал в тишине как приговор. Он вытащил свой член, уже твёрдый и возбуждённый, с блестящей головкой, на которой выступила прозрачная капля, медленно стекающая по стволу. От него исходил резкий, мускусный запах, смешанный с серой и потом, который ударил в нос Аластора, заставляя его желудок сжаться. — Открой рот, — приказал Люцифер. Аластор зажмурился, пытаясь отодвинуться, пытаясь встать, но Люцифер уже схватил его за волосы, сжимая их в кулак так сильно, что Аластор вскрикнул от боли. Он чувствовал, как его волосы вырываются из корней, как его голова откидывается назад, и его рот открывается — не по своей воле, а от боли, которая пронзала его голову. — Не сопротивляйся, — прошептал Люцифер почти нежно. — Ты знаешь, что хочешь этого. Он придвинулся ближе, и член Люцифера скользнул в открытый рот Аластора, касаясь его языка, нёба, заполняя его полностью. Аластор почувствовал его вкус — солёный, горький, с примесью серы, который осел на его языке и распространился по всему рту. Он ощущал, как член упирается в его горло, вызывая рвотный рефлекс, но Люцифер не дал ему отстраниться. — Да... Именно так. Ты создан для этого. Он начал двигаться — медленно, глубоко, насаживая Аластора на свой член. Священник чувствовал, как слюна начинает стекать по его подбородку, смешиваясь со слезами, которые текли из его глаз. Он слышал влажные, грязные звуки — чавканье и хлюпанье, которые разносились по пустой комнате, смешиваясь с его собственными всхлипами. — Ты даже не представляешь, как давно я мечтал об этом, — сказал Люцифер, ускоряясь. — Я хотел чувствовать твой рот, твой язык, твой страх. Я хотел слышать, как ты задыхаешься, когда я заполняю тебя. Аластор пытался дышать через нос, но воздух застревал в груди. Он чувствовал, как член Люцифера касается его горла, как его язык пытается оттолкнуть его, но тщетно. Слюна и слёзы текли по его лицу, стекая на обнажённую грудь, смешиваясь с потом и кровью, покрывающей его тело. — Ты такой красивый, когда плачешь, — сказал Люцифер, проводя пальцами по щеке Аластора, собирая его слёзы и слюну. — Твои слёзы так же сладки, как твой страх. Я хочу пить их. Он ускорился, его движения стали грубее, быстрее, почти жестокими. Аластор чувствовал, как его рот наполняется, как он задыхается, как его горло сжимается вокруг члена Люцифера. Он слышал, как демон тяжело дышит, как его дыхание становится прерывистым, как он произносит его имя — тихо, почти молитвенно. Он достиг финиша. Аластор почувствовал, как его рот наполняется горячей, густой жидкостью. Он попытался отстраниться, но Люцифер держал его за волосы, не давая ему уйти. Он чувствовал, как жидкость стекает по его горлу, заполняя его рот, заставляя его кашлять и давиться. Она была солёной, горькой, с примесью серы, и она оседала на его языке, на его нёбе, в его горле. — Проглоти, — сказал Люцифер, его голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Проглоти всё. Ты не смеешь выплюнуть ни капли. Аластор закрыл глаза, чувствуя, как его тело дрожит, а дыхание становится прерывистым. Он дёрнулся, сжимая горло, но пальцы впились в его волосы с новой силой. Он тяжело проглотил, чувствуя, как жидкость стекает по его горлу, оставляя после себя горький привкус. Он ощутил, как Люцифер медленно вынимает свой член из его рта, как рука отпускает его волосы, а король отступает на шаг. Аластор остался на коленях. Его лицо было покрыто слезами, слюной и потом, его губы были припухшими и красными, а на подбородке блестела прозрачная смесь, медленно стекающая на обнажённую грудь. Он чувствовал вкус Люцифера на своих губах, на своём языке, в своём горле. Он знал, что никогда не сможет избавиться от этого. — Ты мой, — сказал Люцифер, восстанавливая дыхание. — Ты всегда был моим. И теперь ты знаешь это. Он протянул руку и провёл пальцем по губам Аластора, собирая остатки своей жидкости, и заставил его облизать палец. Аластор подчинился, чувствуя, как его тело сдаётся, как его сопротивление тает под пальцами Люцифера. — Хороший мальчик. Аластор продолжил стоять на коленях, чувствуя, как его тело дрожит от холода, унижения и осознания того, что только что произошло. Слюна и чужая жидкость стекали по его подбородку, смешиваясь со слезами и потом, капая на обнажённую грудь. Его лицо горело, дыхание было прерывистым, а в горле стоял привкус, от которого хотелось вырвать. Он смотрел в пол, не в силах поднять глаза на Люцифера. — Ты так красиво выглядишь, когда ты грязный, — нежно сказал Люцифер. — Ты даже не представляешь, как я люблю это зрелище — священник, который пахнет мной. Он взял Аластора за подбородок и заставил его поднять голову. Их взгляды встретились, и Аластор увидел в глазах Люцифера отражение своего унижения — разорванная сутана, обнажённая грудь, покрытая следами укусов и ссадин, заплаканное лицо, растрёпанные волосы, на которых всё ещё были пальцы Короля Ада. — Ты не представляешь, как я хочу видеть тебя таким всегда, — сказал Люцифер, его голос был хриплым, почти рычащим. — Грязным, сломленным, моим. Ты создан для этого, Аластор. Ты создан для того, чтобы быть моим. Аластор закрыл глаза, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он хотел исчезнуть, провалиться сквозь землю, но он знал, что это не конец. Он знал, что Люцифер не остановится. — Теперь, — сказал Люцифер твёрже, — я хочу, чтобы ты сказал это вслух. Я хочу, чтобы ты сказал мне, что ты мой. Аластор открыл глаза и посмотрел на него. Он чувствовал, как его тело дрожит, как его дыхание становится прерывистым. — Я... — начал он, но не смог закончить. — Скажи это. Скажи это вслух. Скажи мне, что ты мой. Аластор смотрел в его глаза, в них горел тёмный, безумный огонь. Он знал, что это неправильно. Он знал, что это грех. Но он не мог остановиться. Он не мог остановить Люцифера. Он не мог остановить себя. — Я твой, — прошептал он тихим, почти неслышным голосом. Люцифер улыбнулся. — Ещё раз. — Я твой, — повторил Аластор, голос дрогнул. Люцифер наклонился и поцеловал его — грубо, жадно, с привкусом серы и крови. Аластор чувствовал, как его тело сдаётся, как его руки сжимают плечи Люцифера, притягивая его ближе. — Ты мой. Он поднялся на ноги и посмотрел на Аластора сверху вниз. — А теперь, — сказал он, и его голос стал деловым, почти будничным, — я хочу посмотреть, на что ты ещё способен. Аластор смотрел на него, чувствуя, как его тело дрожит, как его сердце колотится, как его дыхание сбивается. Он знал, что это только начало. И он не был уверен, что сможет выдержать то, что будет дальше.***
Аластор лежал на полу, лицом вниз, прижимаясь щекой к холодному камню. Его обнажённое тело было покрыто потом, следами укусов, засохшей золотой кровью и белесыми разводами, которые всё ещё медленно стекали по его бёдрам. Сутана валялась рядом — разорванная, грязная, бесполезная. Он тяжело дышал, и каждый вдох отдавался в груди болью. Его руки, всё ещё дрожащие, лежали вдоль тела, пальцы слабо сжимались и разжимались, будто он пытался ухватиться за что-то, чего уже не было. Вокруг него, как молчаливые свидетели его падения, стояли иконы — Богородица, Спаситель, Иоанн Креститель. Их деревянные лица смотрели на него с привычным выражением святости, но сейчас их взгляды казались ему судом. Он чувствовал, как их глаза проникают в него, как они осуждают его, как они напоминают ему о том, кем он был — и кем он стал. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и грязью, оставляя на камне тёмные пятна. Он не пытался их сдерживать. Он не мог. Его тело сотрясали беззвучные рыдания, и он слышал, как дыхание становится прерывистым, сердце колотится, мысли путаются. Он знал, что он больше не чист. Он знал, что его святость, его вера, его идеал — всё это было разрушено. Он чувствовал себя грязным, опустошённым, потерянным. Люцифер стоял рядом, но он не смотрел на Аластора. Он медленно обходил комнату, разглядывая иконы, стены, старые деревянные скамьи. Его шаги были лёгкими, почти танцующими, и он тихо напевал мелодию, которую Аластор не мог узнать. Он казался совершенно спокойным, довольным, как будто только что насладился изысканным ужином. — У тебя красивая церковь, — сказал он. Его голос был ленивым, почти мечтательным. — Я не обращал на это внимания раньше. Эти иконы, этот запах воска и ладана... Это так по-человечески. Так трогательно. Он остановился перед иконой Богородицы и наклонил голову, рассматривая её с любопытством. — Она смотрит на тебя. Она видит тебя. Она знает, что ты сделал. И она молчит. Как всегда. Аластор слышал его слова, но не мог ответить. Он лежал на полу, чувствуя, как его тело дрожит от холода и унижения. Он чувствовал, как жидкость Люцифера всё ещё стекает по его бёдрам, оставляя влажные следы на камне. Он хотел закрыть глаза, хотел исчезнуть, но он не мог. Люцифер повернулся и посмотрел на него. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но в его глазах всё ещё горел тёмный, удовлетворённый огонь. — Ты плачешь, — сказал он мягко. — Ты плачешь, потому что думаешь, что ты больше не чист. Ты думаешь, что твоя святость была реальной, что она была чем-то, что ты мог потерять. Но ты ошибаешься. Он подошёл ближе и остановился над Аластором, глядя на него сверху вниз. — Святость — это иллюзия. Это клетка, которую ты сам себе построил. Ты думал, что она защищает тебя, но она только держала тебя в плену. Ты гнался за идеалом, который никогда не существовал. Идеалом, который был создан людьми, чтобы контролировать других людей. Он опустился на корточки перед Аластором. Аластор чувствовал его дыхание на своей коже, чувствовал его запах — серу, яблоки, древнюю тьму. — Ты не потерял ничего. Ты просто освободился от того, что тебя сковывало. Ты теперь настоящий. Ты теперь человек, а не статуя. Он протянул руку и провёл пальцем по щеке Аластора, собирая его слёзы. — Ты даже не представляешь, как ты красив, когда ты не пытаешься быть идеальным. Ты такой живой. Такой настоящий. Я хочу запомнить тебя таким. Он поднялся на ноги и посмотрел на Аластора сверху вниз. Его улыбка была мягкой, почти нежной. — и, знаешь, что бы ты ни говорил, этот день ты запомнишь навсегда. Потому что сегодня ты наконец-то почувствовал себя живым, бегая от меня по всему храму. Ты ведь чувствовал страх? Адреналин? Даже если скажешь, что ты сожалеешь, я всё равно не поверю. Потому что твоё сердце впервые билось чаще, чем должно. Люцифер круто развернулся, стукнув тростью по полу. — Наше время на сегодня закончилось, — сказал он буднично. — Но мы ещё встретимся. Я хочу увидеть, как ты будешь жить с этим. Я хочу увидеть, как ты будешь пытаться стать чистым снова. И я хочу увидеть, как ты поймёшь, что это невозможно. Он направился к двери. Его шаги были лёгкими, почти невесомыми. У самой двери он остановился и обернулся. — И знаешь, — задумчиво протянул он, — ты был великолепен. Я действительно наслаждался каждым мгновением. До встречи, священник. Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим стуком. Аластор остался лежать на полу, чувствуя, как его тело дрожит, как его дыхание становится прерывистым. Он смотрел на иконы, которые окружали его. Он знал, что Люцифер был прав. Он знал, что он больше не чист. Он знал, что его святость была иллюзией. Но он также знал, что он не мог перестать гнаться за этим идеалом. Он не мог перестать верить. Он не мог перестать надеяться, что однажды он сможет стать чистым снова. Но глубоко внутри он знал, что это было невозможно. Он знал, что Люцифер оставил на нём свой след — не только на его теле, но и на его душе. И он знал, что он никогда не сможет избавиться от этого.Встретимся в аду.
