Свадебный марш в миноре

Родственный бунт

Гримёрка элитной фотостудии в Каннаме была заставлена вешалкам с дизайнерской одеждой, но сейчас здесь было пусто — съёмочная группа ушла на обеденный перерыв. Иван сидел перед огромным зеркалом с подсветкой, прикрыв глаза. Стилисты только что закончили поправлять его макияж для второй части кампейна. Лицо парня казалось высеченным из мрамора — безупречное, холодное, лишённое каких-либо живых эмоций. Дверь резко распахнулась, и в гримёрку быстрым, уверенным шагом вошла Суа. Она с глухим стуком бросила на столик перед Иваном свежий глянцевый журнал, на обложке которого уже красовалось его совместное фото с Хан Че Вон. Иван даже не вздрогнул. Он медленно открыл глаза и равнодушно посмотрел на кузину через отражение в зеркале. — Ты пришла поздравить меня с удачным контрактом? — сухо спросил он, поправляя рукав дорогого пиджака. — Избавила бы меня от этого. У меня через двадцать минут выход на площадку. — Поздравить? — Суа горько, зло усмехнулась, скрестив руки на груди и делая шаг к его креслу. — Иван, прекрати этот цирк хотя бы со мной. Ты вообще сошёл с ума? Что это за дешёвый фарс с помолвкой? — Это бизнес-союз, одобренный моей и её семьёй, — ровно, словно заученный текст, отчеканил он. — Пресса в восторге, акции конгломерата растут. Хан Че Вон — идеальный выбор. — Хан Че Вон заслуживает того, чтобы её любили, а не использовали как щит от твоих разбитых чувств! — Суа резко подалась вперёд, и её голос упал до яростного, свистящего шёпота. — Ты думаешь, я не вижу, что ты делаешь? Твой Тилл вышвырнул тебя из своей жизни, назвал всё ошибкой, и ты решил врубить режим абсолютного уничтожения? Решил доказать ему, что тебе плевать? Иван, очнись. Эта твоя «месть» — просто детский лепет! Ты ведёшь себя как уязвлённый ребёнок, которому сломали игрушку! Эти слова наконец пробили его ледяную броню. Челюсть Ивана судорожно сжалась, а пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, впились в кожу так, что побелели костяшки. В его тёмных глазах на секунду промелькнула дикая, удушающая боль, смешанная с яростью. — Тилл здесь ни при чём, — хрипло, сквозь зубы произнёс Иван, поднимаясь с кресла и вырастая перед Суа. — Он получил то, что хотел — свою драгоценную свободу в своём грязном подвале. А я вернулся туда, где должен быть. На этом всё. — Нет, не всё, — Суа не отступила ни на шаг, бесстрашно глядя ему прямо в глаза. — Ты ломаешь сердце себе, ты ломаешь сердце Че Вон, которая смотрит на тебя как на бога, пока ты мыслями торчишь в Итхэвоне. Ты строишь жизнь на абсолютной, гнилой лжи, Иван. И когда эта глянцевая стена рухнет — а она рухнет, — погребёт вас двоих. Она резко развернулась и вышла, с силой захлопнув за собой дверь. Иван остался стоять посреди пустой гримёрки. Его дыхание было рваным, а слова кузины про «детский лепет» и «месть» продолжали набатом бить в ушах, выжигая остатки его мнимого каннамского спокойствия.

Рождение нового ритма

В подвале Тилла было удушливо и темно, горел лишь тусклый экран монитора. После того как новостные ленты заполонили идеальные фотографии Ивана и этой Че Вон, Тилл заперся изнутри, обрубив любые контакты с внешним миром. Внутри него полыхал злой, неуправляемый пожар, который требовал выхода. Он резко сорвал с крюка электрогитару, сел перед микшерным пультом и с силой ударил по струнам. По подвалу разнёсся тяжёлый, рваный, диссонирующий аккорд. Пальцы двигались быстро, почти лихорадочно. Тилл крутил ручки эффектов, выкручивая перегруз на максимум, пока музыка не стала звучать грязно, давяще и зло — совсем не так, как его предыдущий трек о долгожданном возрождении. На этот раз из-под медиатора вырывалось что-то рвущее, душное, заставляющее стены вибрировать от напряжения. Он открыл чистый текстовый файл на компьютере и начал швырять туда строчки, едва успевая за собственным рваным ритмом.

Общий круг

Спустя несколько часов Тилл всё же заставил себя выйти наружу. Голова раскалывалась от бесконечных грязных гитарных риффов и удушливого дыма в подвале. Ему нужно было банально купить воды и немного остыть. Он дошёл до небольшой студии-мастерской Мизи, где они часто пересекались, надеясь просто посидеть в тишине. Однако, стоило ему толкнуть дверь, как он замер на пороге. Мизи внутри не было, зато у рабочего стола стояла Суа. Она забирала какие-то эскизы и документы для агентства и как раз укладывала их в папку. Увидев Тилла — взъерошенного, с тёмными кругами под глазами и наэлектризованного от скрываемой злости, — Суа даже не удивилась. Она окинула его долгим, проницательным взглядом и спокойно застегнула замок на сумке. — О, явился, — сухо бросила она, выпрямляясь. — Выглядишь паршиво для человека, который празднует «независимость». — Не твоего ума дело, Суа, — Тилл мгновенно встал в оборонительную позу, опёршись о косяк двери и пряча руки в карманы куртки. — Пришла проверить, как дела у нищих музыкантов из Итхэвона? Шла бы лучше к своему кузену. У него там, я смотрю, вовсю глянец, помолвки, идеальная каннамская сказка. Журналы только и успевают печатать его счастливую рожу под руку с этой... как её там. Тилл попытался выплюнуть это как можно более небрежно и язвительно, но в его интонации всё равно просочилась глухая, дёрганая фальшь. Суа на секунду замолчала. Она подошла ближе к выходу, остановилась прямо напротив Тилла и посмотрела на него с такой острой, леденящей жалостью, что парню захотелось ударить по стене. — Ты думаешь, что искусно прячешь свои эмоции, Тилл, — тихо, но невероятно чётко произнесла Суа. — Но твоя напускная злость слишком громко кричит. Вы двое стоите друг друга. Один от страха прыгнул в фиктивную петлю и ломает жизнь себе и невиновной девушке, а второй сидит в темноте и брызжет ядом на обложки журналов, упрямо доказывая себе, что он «прав». Она сделала шаг мимо него, но у самого порога обернулась и безжалостно добавила: — Продолжай в том же духе. Уверена, твоя новая песня выйдет отличной. Вот только от неё будет нести не свободой, а твоим собственным удушьем. Суа ушла, оставив за собой лишь шлейф дорогого парфюма и хлопок входной двери. Тилл остался стоять в пустой мастерской, тяжело дыша. Слова Суа попали точно в цель, вскрывая ту самую нарывающую рану, которую он так тщательно пытался замаскировать под социальный протест. Он до боли сжал зубы, понимая, что возвращаться в подвал и дописывать трек теперь будет ещё невыносимее.