Свадебный марш в миноре

Финальные штрихи и запись

Вернувшись от Мизи, Тилл с силой захлопнул железную дверь подвала и запер её на все засовы. Слова Суа про «собственное удушье» намертво засели в голове, смешиваясь с глянцевыми образами Ивана и Че Вон из утренних новостей. Внутри всё горело. Тилла буквально трясло от переизбытка этой тёмной, ядовитой энергии. Он швырнул куртку на пол, врубил микрофон и надел наушники. В уши ударил тяжёлый, рваный бас, который он свёл пару часов назад. Тилл подошёл к стойке, вцепился пальцами в металл и закрыл глаза. Ему не нужно было читать текст с экрана — эти строчки уже были выжжены у него на подкорке. Он начал вкрадчиво, хрипло, почти шепотом, выплевывая слова прямо в мембрану микрофона: «수백 개의 렌즈, 그 비릿한 조명 아래... Перед глазами стояла та самая фотография Ивана у ресторана. Вспышки камер, фальшивые улыбки. Тилл прибавил голосу наглости и злости, вспоминая, как Че Вон держала Чона за плечо: 누구의 허락도 없이, 그 어깨를 훔쳐대는 손, 이 화려한 지옥이 내 숨통을 조여와... Ритм ускорялся, бас начал бить по барабанным перепонкам как молот. Тилл чувствовал, как теряет контроль. Его вела не музыка, его вела чистая, слепая ярость. Он перешёл на надрыв, голос опасно задрожал, срываясь на хриплый крик: 너를 비추는 카메라가 — 왜 내 피부를 긁어대?! 그놈들의 손길이 닿은 네 모습이 역겨워! Тилл задыхался. Ему казалось, что если он прямо сейчас не выкричит всё это, его грудную клетку просто разорвёт. В припеве он уже откровенно орал, вкладывая в микрофон всю свою боль, которую упрямо продолжал называть «борьбой с системой»: 강남의 화려함 뒤에 숨은 — 썩어가는 가짜들! 누구의 것도 아닌데, 함부로 탐하지 마! В этот момент музыка в наушниках резко затихла, оставив лишь пульсирующий, как раненое сердце, низкий бас. Тилл стоял, прижавшись губами к микрофону, его дыхание было тяжёлым, рваным. И именно в этой тишине его подсознание окончательно сорвало тормоза. Спрятать это под «социальный протест» больше не получалось. Голос ушёл в глухой, пугающий хрип: 사회 비판? 아니, 이건 그냥 내 피가 끓는 비명, 건드리지 마. 그건... 오직 나만의 것이니까... Инструментал оборвался резко, словно кто-то с силой выдернул провод из пульта. Тилл замер в абсолютной, звенящей тишине подвала, уставившись в темноту угла. С его губ сорвался последний, едва слышный, безумный шепот: ...내 거야, 다 태워버릴 거야». Он сорвал наушники и бросил их на стол. Сердце бешено колотилось в ребра. Трек был записан с одного дубля. Идеально. Грязно. Но Тилл всё ещё отказывался понимать, что эта песня — не манифест свободы, а его капитуляция перед собственной ревностью.

Взгляд со стороны

Тилл сидел перед монитором, тупо уставившись на звуковую дорожку только что записанного трека. Пальцы до сих пор подрагивали от адреналина. Напряжённую тишину подвала нарушил резкий скрежет железной двери наверху — Тилл в спешке забыл запереть верхний замок, и по бетонной лестнице быстро спустилась Мизи. В руках она держала распечатанный лист с какими-то графиками, но, увидев Тилла — тяжело дышащего, взъерошенного, со злым и потерянным взглядом, — она замерла. — Тилл? Ты чего? Я сверху услышала, как ты орал, думала, случилось чего-то… — Она осторожно подошла к столу и заглянула в монитор, где всё ещё светился открытый текстовый файл. — Ты… записал демо? — Записал, — огрызнулся Тилл, резко отворачиваясь к пульту и пытаясь вернуть себе привычный наглый вид. — Новый трек. Называется «가면의 무게». Злая социальщина. Окончательно закрою тему с Каннамом, этими фальшивыми ублюдками, прессой и их гнилой системой. На, послушай, если хочешь. Он грубо ткнул пальцем в кнопку воспроизведения и бросил наушники на стол перед Мизи. Девушка вздохнула, сочувственно посмотрела на его сжатые кулаки и надела амбушюры. Тилл демонстративно отвернулся, скрестив руки на груди, уверенный, что подруга сейчас оценит его «протестный дух». Но по мере того как трек продвигался к финалу, атмосфера в подвале становилась всё более душной. Мизи слушала молча. Её глаза округлялись всё сильнее. Когда в наушниках зазвучал рваный припев про «сгнившие фальшивки» и «чужие руки, крадущие плечи» , она невольно прижала ладонь к губам. А на кульминации, когда голос Тилла сорвался на сумасшедший хрип: «Социальный протест? Нет, это просто крик моей кипящей крови. Не трогай. Это... принадлежит только мне» — Мизи резко сбросила наушники на стол, словно они её обожгли. Она уставилась на Тилла широко раскрытыми, шокированными глазами. — Ну? — буркнул Тилл, не глядя на неё и упрямо дёргая ногой. — Качает? Жестоко я по их глянцевому мирку прошёлся? Самое то для инди-чартов. — Тилл… — голос Мизи задрожал от смеси жалости и подступающего ужаса. — Какой, к чёрту, социальный протест? О чём ты вообще говоришь? — В смысле о чём?! — Тилл наконец резко повернулся к ней, в его глазах снова вспыхнула защитная агрессия. — Ты текст слышала? Про камеры, про фальшивые улыбки , про то, как вся эта элита сходит с ума по пиару! — Тилл, остановись! — Мизи перебила его, сделав шаг вперёд и заставляя посмотреть себе в глаза. — Ты сам-то себя слышишь? «Камера, что снимает тебя — почему она царапает мою кожу?» , «Мне противен твой образ, к которому прикоснулись их руки» , «Не трогай, это принадлежит только мне» … Тилл, ты поёшь это не про систему. Ты написал песню про Ивана и его невесту! Слова Мизи ударили по Тиллу как ледяной душ. Он замер, его рот приоткрылся для очередного гневного ответа, но звуки словно застряли в горле. — Это… это метафора! — попытался выдавить он, но его голос прозвучал жалко и фальшиво. — Да какая метафора?! — Мизи едва не плакала от того, насколько слеп и упрям был её друг. — Ты буквально исходишь ядом из-за того, что Ивана фотографируют с другой девушкой! Из-за того, что она прикасается к его плечам! Ты написал трек, полный дикой, безумной ревности, Тилл! Ты кричишь на весь мир, что он принадлежит только тебе , и собираешься выпустить это в сеть! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! Тилл стоял посреди подвала, бледный, с бешено колотящимся сердцем. Ложь, которой он бережно укутывал свою гордость всю эту неделю, с треском рассыпалась от пары точных фраз Мизи. Он перевёл взгляд на экран, где светилось финальное: «...내 거야». Его собственная музыка только что предательски вывернула его душу наизнанку, и бежать от этой правды больше было некуда.

Эхо глянца

Несмотря на шок и предупреждения Мизи, Тилл не стал ничего удалять или переписывать. Напротив, упрямая гордость и злость заставили его нажать кнопку «загрузить». Спустя сутки трек «가면의 무게» уже штурмовал инди-чарты, а под постом с релизом множились тысячи комментариев от фанатов, гадающих, против кого именно направлен этот новый, пугающе агрессивный сингл. В это же время в Каннаме, в вип-зоне пятизвёздочного отеля, проходил закрытый банкет в честь скорой помолвки Ивана и Хан Че Вон. Вокруг звенели бокалы с шампанским, спонсоры и родственники вели неторопливые беседы, а вспышки фотокамер то и дело освещали пару, сидевшую в центре внимания. Иван, как и всегда, был безупречен. Он вежливо кивал гостям, держа на лице идеальную маску спокойствия. Че Вон сидела рядом, мягко улыбаясь прессе. В какой-то момент, пока менеджеры отвлекли её отца, она заметила, что Иван вытащил из кармана беспроводной наушник и вставил его в ухо, уткнувшись в экран телефона. Его менеджер только что прислал ему ссылку со словами: «Тот парень из Итхэвона выпустил новый трек. Сеть гудит, что это камень в наш огород. Взгляни». Иван нажал на воспроизведение. В уши с первых секунд ворвался хриплый, вкрадчивый голос Тилла . Иван слушал, и его лицо, минуту назад казавшееся живым, начало медленно каменеть. С каждым куплетом музыка Тилла безжалостно сдирала с него каннамский лоск. «수백 개의 렌즈, 그 비릿한 조명 아래... — пел Тилл, и Иван невольно обвёл взглядом софиты банкетного зала. Но когда трек дошёл до припева и кульминации, Иван перестал слышать шум вокруг. В наушнике Тилл уже откровенно кричал, захлёбываясь от ярости: 너를 비추는 카메라가 — 왜 내 피부를 긁어대?! 그놈들의 손길이 닿은 네 모습이 역겨워! А затем этот безумный, ревнивый финальный хрип: 건드리지 마. 그건... 오직 나만의 것이니까, ...내 거야». Иван замер, перестав дышать. Сердце в груди пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой. Он узнал этот почерк. Он слишком хорошо знал Тилла, чтобы не понять: этот трек не имел никакого отношения к критике общества . Это был рваный, дикий крик собственничества. Тилл бесился. Тилла наизнанку выворачивало от ревности. — Иван? Всё хорошо? — тихо спросила Че Вон, коснувшись его ладони. Она внимательно всматривалась в его лицо. Че Вон была слишком умна и слишком хорошо знала Ивана, чтобы не заметить, как в его обычно пустых, стеклянных глазах впервые за долгое время вспыхнуло живое, раненое и одновременно торжествующее пламя. Его ледяная маска дала глубокую трещину. Иван медленно вынул наушник и убрал его в карман. Он посмотрел на Че Вон, затем на гостей, но мыслями он был уже далеко. Тилл думал, что этой песней он ставит точку и объявляет войну. Иван же, едва заметно и очень опасно улыбнувшись, понял: Тилл только что сам, своими руками, отдал ему ключи от своей мнимой свободы.