Свадебный марш в миноре

Кровавые аккорды

Слова Ивана повисли в сыром воздухе подвала тяжёлым, удушливым аккордом. «Я всё равно не твой». Они резанули Тилла по самому живому — по той ране, которую он так старательно прятал за ломанными строчками песен и молчанием. Ревность, копившаяся неделями, вспыхнула внезапно, яростно, как порванная струна, которая наконец-то вырвалась на свободу. Тилл не думал. Он просто сорвался. Один резкий шаг вперёд — и его пальцы вцепились в воротник рубашки Ивана, притягивая того к себе с такой силой, что дорогая ткань затрещала по швам. Их губы столкнулись жёстко, почти болезненно. Это был не поцелуй. Это было столкновение двух миров, которые так долго кружили друг вокруг друга на безопасном расстоянии. Губы Ивана были горячими, чуть солоноватыми от недавнего дождя. Тилл целовал его яростно, жадно, словно пытался выжечь из этого идеального рта весь чужой вкус — запахи съёмочной площадки, улыбки посторонних, обещания, которые Иван давал кому-то другому. Зубы прикусили нижнюю губу, язык ворвался глубже, требуя ответа. В поцелуе не было нежности — только голод, только злость, только отчаянное желание доказать, что этот человек, этот холёный, недостижимый Чон Иван принадлежит ему. Хотя бы в эти несколько секунд. Иван ответил. Не сразу, но мощно. Его ладонь легла на затылок Тилла, пальцы запутались в пепельных волосах и потянули сильнее, углубляя поцелуй. В этом движении не было покорности — только та же самая яростная страсть, которую он так редко позволял себе показывать. Иван кусал в ответ, язык сплетался с языком Тилла, дыхание смешивалось в жарком, прерывистом ритме. Тилл чувствовал всё: твёрдую стену груди Ивана под своей ладонью, быстрое биение сердца, которое било в такт его собственному, лёгкую дрожь в пальцах, вцепившихся в его волосы. Запах дорогого парфюма смешивался с запахом дождя и кожи, и от этого у Тилла кружилась голова. Он прижал Ивана спиной к холодной бетонной стене, вдавливаясь в него всем телом, словно хотел оставить отпечаток — свой, только свой. — Ты врёшь, — выдохнул Тилл ему в губы, не размыкая поцелуя. Его голос был хриплым, сорванным, как после долгого крика на сцене. — Ты мой. Даже если завтра снова наденешь свою проклятую маску и пойдёшь к ней. Иван тихо, почти болезненно рассмеялся прямо в его рот — низко, бархатисто, с той самой ядовитой интонацией, которая всегда выводила Тилла из себя. — Тогда забери меня, — прошептал он, прикусывая губу Тилла сильнее. — Покажи, насколько я твой, пока никто не видит. Поцелуй стал ещё глубже, ещё отчаяннее. Тилл целовал так, будто хотел проглотить Ивана целиком — его дыхание, его стоны, его вкус. Руки скользили по груди, по плечам, по шее, оставляя горячие следы. Иван отвечал с не меньшей силой: его ладони прошлись по спине Тилла, ногти слегка царапнули кожу сквозь ткань, притягивая ещё ближе. Между ними не осталось ни миллиметра пространства — только жар тел, только бешеный ритм сердца и тяжёлое, прерывистое дыхание. В какой-то момент Тилл отстранился всего на пару сантиметров, чтобы посмотреть Ивану в глаза. Взгляд модели был тёмным, почти чёрным, губы припухшие и влажные от поцелуев. В них не было привычного холода — только огонь, который Тилл сам и разжёг. — Не смей больше говорить, что ты не мой, — выдохнул Тилл, тяжело дыша. Его лоб прижался к лбу Ивана. — Не смей. Иван провёл большим пальцем по его нижней губе, стирая капельку крови от укуса. На его лице мелькнула та самая снисходительная, но теперь уже по-настоящему тёплая улыбка. — Тогда не отпускай, — тихо ответил он. Они снова впились друг в друга — уже медленнее, но не менее яростно. Поцелуй превратился в долгую, тягучую мелодию: языки сплетались, дыхание смешивалось, руки блуждали по телам, оставляя следы прикосновений. Ревность Тилла постепенно перетекала в нечто более глубокое — в отчаянную, почти болезненную нежность, которую он так боялся назвать вслух. В сыром, пропахшем пылью и старым деревом подвале два полярных мира снова столкнулись — и на этот раз не разошлись.

Холодное утро

Утро встретило Ивана серым, безликим рассветом, едва пробивавшимся сквозь панорамные окна его каннамской квартиры. На часах было чуть больше шести. Времени на сон почти не осталось — тяжелое, безмолвное прощание в подвале, когда город ещё спал, заставило его вернуться в свой мир полностью выжатым. Иван стоял перед огромным зеркалом в ванной. Он уже принял ледяной душ, но смыть с кожи фантомное ощущение чужих рук и жар того отчаянного поцелуя так и не удалось. Он медленно поднял голову и посмотрел на свое отражение. На обычно безупречном, холодном лице отчетливо выделялась нижняя губа — припухшая, с небольшой запекшейся капелькой крови в том месте, где Тилл укусил его в порыве дикой, собственнической ярости. Иван коснулся ранки подушечкой большого пальца. Вспышка боли заставила его сощуриться, но на дне его потемневших глаз вместо злости отразилось странное, почти пугающее удовлетворение. Впервые за долгие месяцы он чувствовал себя по-настоящему живым. Эйфория от жестокого триумфа на подиуме испарилась, уступив место глухой, ноющей осознанности: бросив Тиллу вызов «я всё равно не твой», Иван сам же попался в свои сети. Тилл не отпустил. Он доказал это так, что у Ивана до сих пор перехватывало дыхание при воспоминании о бетонной стене подвала. Дверь в ванную без стука приоткрылась. На пороге стояла Че Вон — она заехала рано утром вместе с его личным стилистом, так как сегодня у них была запланирована встреча с продюсерами и крупными спонсорами «Esther Group». — Иван, ты скоро? Стилист уже… — Она осеклась на полуслове, внимательно вглядываясь в его лицо. Че Вон сделала шаг ближе. Её взгляд моментально зафиксировался на его губе. Как будущая невеста и как человек, который знал всю подноготную вчерашнего скандала, она всё поняла в ту же секунду. В её глазах промелькнула сложная гамма чувств: отголосок той самой щемящей горечи, разочарование и усталость от того, что её подозрения подтвердились самым очевидным образом. — Боже, Иван… — тихо, едва слышно произнесла она, качая головой. — Ты всё-таки поехал туда. К нему. После всего, что устроил на показе. Иван медленно опустил руку, возвращая лицу привычную маску ледяного безразличия. — Это просто царапина. Зацепился на площадке. — Не лги мне хотя бы сейчас, — Че Вон горько усмехнулась, скрестив руки на груди. — Стилисту придётся наложить три слоя плотного тонального крема, чтобы спонсоры не задавали лишних вопросов о том, кто так яростно кусает лицо главного манекенщика Каннама за пару недель до свадьбы. Ты понимаешь, что ты творишь? Ты пытаешься привязать его к себе этой жестокостью, но в итоге ломаешь нас всех. Иван промолчал, упрямо сжав челюсть. Ему нечего было ей сказать, потому что Че Вон была права. Он разыграл безупречную партию, вернул контроль, но эта метка на его губе, оставленная Тиллом, была прямым доказательством того, что каннамская броня Чон Ивана дала трещину, которую уже невозможно скрыть никаким гримом.

Отрезвление

День в Хондэ тянулся серо и неподвижно. В подвале царила мёртвая, звенящая тишина. Тилл сидел на полу, прислонившись спиной к той самой бетонной стене, которая ещё несколько часов назад хранила жар их тел. Он не спал ни минуты. Его толстовка насквозь пропиталась едва уловимым, но упрямым запахом дорогого парфюма Ивана, и этот аромат сейчас казался Тиллу петлёй на шее. Он медленно провёл пальцами по своим припухшим губам, всё ещё чувствуя солоноватый вкус дождя и крови. Внутренний бунт утих, оставив после себя лишь выжженное пепелище. Сказать «ты мой» было легко, сорваться в эту ярость — ещё легче. Но Иван ушёл. Он вернулся в свой Каннам, к своей идеальной жизни и своей невесте, оставив Тилла один на один с осознанием собственной сокрушительной зависимости. Железная дверь наверху скрипнула, и по лестнице осторожно спустилась Мизи. Она искала его всё утро, напуганная вчерашним скандалом на подиуме и тем, что Тилл полностью пропал с радаров. Увидев его — бледного, с залёгшими тенями под глазами, растрёпанного и пугающе тихого, — она замерла, прижав к груди планшет. — Тилл... — мягко позвала она, делая шаг вперёд. — Боже, на тебе лица нет. Ты всю ночь здесь просидел? Тилл даже не поднял головы, продолжая тупо смотреть в одну точку на полу. — Уходи, Мизи. Пожалуйста. — Не уйду, — упрямо ответила девушка, присаживаясь перед ним на корточки. — Тилл, послушай меня. Да, вчера на показе всё пошло наперекосяк. Но твой трек... «Вес маски» прямо сейчас на первом месте во всех инди-чартах! Сеть буквально взрывается, все только и говорят о твоём голосе, о твоей силе. Ты победил, понимаешь? Твоя музыка доказала всё этой системе! Тилл наконец медленно поднял на неё глаза. В них не было привычной дерзости или злости — только бесконечная, пустая усталость. Он посмотрел на экран компьютера, где всё ещё светилась открытая звуковая дорожка песни, которая должна была стать его манифестом свободы. — Победил? — его голос прозвучал глухо, сорванно. — Да плевать мне на чарты, Мизи. Эта песня... она больше ничего не значит. — О чём ты? — нахмурилась она, не понимая причин его внезапного надлома. — Ты ведь так хотел заставить их всех слушать! Заставить Ивана услышать! — Он услышал, — Тилл горько, едва заметно усмехнулся, и эта улыбка больше походила на судорогу. — Он пришёл сюда. Ночью. Мизи потрясенно замолчала, её глаза округлились. Она перевела взгляд на покусанные, разбитые губы друга, и пазл в её голове мгновенно сложился. — Тилл... Что он тебе сказал? Тилл закрыл глаза, и в его ушах снова прозвучал тихий, бархатистый шёпот Ивана, который перечеркнул всю его прошлую жизнь: «Тогда не отпускай». Иван думал, что этой жестокостью он окончательно сломает Тилла, заставит его признать поражение перед каннамскими устоями. Но Чон просчитался в одном: Тилл больше не собирался прятаться. Ревность и гордость, которые раньше сжигали его изнутри, переплавились в нечто монолитное и опасное. В глухое упрямство человека, которому больше нечего терять. Тилл медленно поднялся с пола, расправил плечи и уверенным движением закрыл текстовый файл с песней на мониторе. Он повернулся к Мизи, и в его взгляде впервые за это утро загорелся холодный, решительный огонь. — Он сказал мне не отпускать его, — тихо, но твёрдо произнёс Тилл. — И я не отпущу. Больше никаких песен в подвале, Мизи. Если он хочет играть в эту каннамскую свадьбу, я разрушу её прямо у него на глазах.