Свадебный марш в миноре

Дорога в никуда

Дорога на юг тянулась тёмной, блестящей лентой под непрекращающимся дождём. Дворники работали на максимальной скорости, но всё равно не успевали разгонять воду, превращая огни встречных машин в размытые акварельные пятна. Иван вёл уверенно, но молча, крепко сжимая руль. Его смокинг давно промок насквозь, ткань неприятно липла к телу, но он даже не думал останавливаться, чтобы переодеться. Тилл сидел на пассажирском сиденье, откинувшись назад и закрыв глаза. Адреналин, который гнал его весь вечер, начал медленно отступать, оставляя после себя тяжёлую, ноющую усталость. В ушах всё ещё стоял шум погони — крики охраны, вспышки камер, рёв двигателя. Он то и дело открывал глаза, проверяя боковое зеркало, будто ожидал, что за ними до сих пор гонится весь Каннам. Минуты тянулись медленно. За окном проносились редкие огни пригородов, постепенно сменяясь густой темнотой. Дождь стучал по крыше машины ровным, гипнотическим ритмом, словно пытался заглушить все мысли. — Ты в порядке? — наконец нарушил молчание Иван. Голос прозвучал хрипло, устало, будто он долго держал эти слова внутри. Тилл не сразу ответил. Он повернул голову и посмотрел на профиль Ивана, освещённый тусклым светом приборной панели. На его лице не было привычной холодной маски — только напряжение и что-то почти уязвимое, что Тилл видел у него крайне редко. — Не знаю, — честно сказал Тилл. — Я только что взорвал твою свадьбу на глазах у всей элиты. А ты сидишь тут и везёшь меня куда-то в деревню. Я должен спрашивать, в порядке ли ты. Иван тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Его пальцы чуть сильнее сжали руль. — Я сам выбрал этот путь. Когда увидел тебя в зале… понял, что уже не смогу вернуться и сделать вид, что ничего не произошло. Хотя, наверное, должен был. Между ними снова повисло молчание. Дорога постепенно становилась уже, фонари встречались всё реже. Сеул остался далеко позади, превратившись в слабое, едва заметное зарево на горизонте. Теперь вокруг была только тёмная, влажная ночь, шум дождя и два человека, которые только что сожгли все мосты за своей спиной. Через полтора часа они свернули с основной трассы на узкую просёлочную дорогу. Фары выхватили из темноты старые деревянные ворота и силуэт большого, но явно давно заброшенного дома. Иван заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно только, как дождь стучит по листьям деревьев и по крыше машины. — Добро пожаловать в Гурён, — тихо сказал Иван, глядя на тёмный силуэт дома. — Здесь когда-то жила моя бабушка. Отец давно забыл об этом месте. Думал, что сюда никто никогда не приедет. Они вышли из машины. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принеся с собой запах мокрой земли, сосен и старого дерева. Тилл поёжился, оглядываясь вокруг. Здесь не было неонового сияния Каннама, не было шума машин и вспышек камер. Только тишина, нарушаемая дождём, и тёмный дом, который казался одновременно убежищем и началом чего-то совершенно нового и пугающего. Иван достал из багажника небольшой пакет с вещами, который всегда есть в его машине на случаи форсмажора, и направился к крыльцу. Тилл пошёл следом, чувствуя, как каждый шаг по мокрой земле уносит его всё дальше от прежней жизни.

Ссора в тишине

Внутри старого дома пахло пылью, сухим деревом и едва уловимой сыростью. Иван включил тусклый свет в гостиной — старая лампа под потолком осветила просторное, но давно заброшенное пространство: массивную деревянную мебель, покрытую чехлами, старый камин и большие окна, за которыми продолжал шуметь дождь. Они молча разошлись по комнатам. Тилл принёс из кладовки пару одеял и бросил их на большой диван в гостиной. Иван тем временем пытался разжечь камин, используя старые газеты и сухие поленья. Огонь разгорелся не сразу, потрескивая и отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Тишина становилась невыносимой. Тилл стоял у окна, глядя на тёмный двор, и чувствовал, как внутри него снова начинает закипать всё то, что он пытался заглушить всю дорогу. — Знаешь, что самое смешное? — вдруг резко начал Тилл, не оборачиваясь. Голос был низким, но в нём уже клокотала злость. — Это я тогда, после той ночи в пабе, сказал тебе, что ты — ошибка. Я сам оттолкнул тебя. Перестал отвечать на сообщения, перестал открывать дверь. Думал, что так будет легче. А потом… потом меня сожрала ревность. Я увидел твои фото с Че Вон, прочитал про вашу «идеальную пару» в новостях и понял, что не могу без тебя. Я пытался вернуть всё. А ты? Ты то приезжал ко мне посреди ночи, целовал так, будто я тебе нужен больше воздуха, то исчезал на недели и прятался за своей каннамской бронёй. Иван медленно выпрямился у камина. Его лицо в свете огня выглядело напряжённым, почти болезненным. — Ты правда думаешь, что мне было легко? — голос Ивана тоже стал жёстче. — Ты оттолкнул меня первым. Сказал, что я — ошибка, которую ты не хочешь повторять. И я поверил. Я пытался жить дальше, пытался быть тем, кем меня воспитали. А потом ты появлялся снова — в моих плейлистах, в моих снах, в каждом чёртовом треке, который я слушал. Я приезжал к тебе, потому что не мог иначе. А потом уходил, потому что боялся. Боялся, что если останусь, то окончательно сломаю и тебя, и себя. Тилл резко развернулся. Его глаза горели. — Так вот в чём дело? — он сделал шаг вперёд, голос сорвался. — Ты боялся сломать меня? А как насчёт того, что ты уже сломал? Каждый раз, когда ты уходил после того, как мы… — он не договорил, только зло мотнул головой. — Ты целовал меня так, будто я единственный человек на земле, а потом исчезал и возвращался к своей невесте, к своим контрактам, к своему глянцу. Я устал быть твоей тайной, Иван. Устал быть тем, кого ты используешь, когда тебе становится слишком душно в твоей золотой клетке. Иван сделал ответный шаг. Между ними осталось меньше метра. Его глаза потемнели. — А ты думаешь, мне не было душно?! — почти выкрикнул он. — Я приходил к тебе, потому что только рядом с тобой я чувствовал себя живым. А потом уходил, потому что знал: если останусь, моя семья уничтожит тебя. Они уже начали копать под тебя после того скандала на показе. Я пытался защитить тебя, идиот! Тилл горько, почти истерично рассмеялся. — Защитить? Ты называл меня ошибкой в глаза, а теперь говоришь, что защищал? Прекрасно, Чон. Просто идеально. Тогда зачем ты здесь? Зачем поехал за мной, если я — ошибка, от которой ты так долго пытался избавиться? Иван схватил его за воротник толстовки и притянул к себе почти вплотную. Его дыхание было тяжёлым, глаза — яростными. — Потому что я не могу без этой ошибки, — почти прошипел он. — Потому что эти четыре дня молчания чуть не убили меня. Я думал, что ты наконец-то сдался. А ты вместо этого взорвал весь мой мир. И я… я не смог остаться там. Не смог. Тилл долго смотрел ему в глаза. Напряжение между ними было почти осязаемым. А потом он резко обнял Ивана, прижимаясь к нему всем телом. Иван ответил — крепко, почти отчаянно, зарываясь лицом в мокрые волосы Тилла. — Не смей больше называть нас ошибкой, — глухо прошептал Тилл ему в плечо. — Не буду, — так же тихо ответил Иван. — Больше никогда. Они стояли так долго, обнявшись посреди старой гостиной, пока огонь в камине потрескивал, а дождь за окном продолжал свой бесконечный рассказ. Впервые за долгое время между ними не было ни масок, ни стен, ни невысказанных обид — только усталость, облегчение и осторожное, хрупкое тепло.

Вдали от суеты

Утро пришло тихо и серо. Дождь к рассвету почти прекратился, оставив после себя влажную, свежую прохладу и тяжёлые капли, которые всё ещё падали с листьев старых сосен. Тилл проснулся первым. Он лежал на широком деревянном диване в гостиной, укрытый одним из старых одеял. Рядом, прижавшись спиной к его груди, спал Иван — дыхание ровное, лицо расслабленное, без привычной напряжённой маски. Тилл осторожно высвободился, стараясь не разбудить его, и подошёл к большому окну. За стеклом открывался вид, который казался почти нереальным после бесконечного неона Сеула. Старый сад за домом зарос высокой травой и дикими цветами. Дальше начинался густой лес — тёмные стволы сосен уходили вверх, а между ними пробивались первые робкие лучи солнца, окрашивая всё в мягкие золотисто-зелёные тона. Где-то вдалеке слышалось тихое пение птиц и журчание ручья. Ни машин, ни сирен, ни голосов. Только природа и тишина. Тилл вышел на широкую деревянную веранду. Воздух был чистым, влажным, с лёгким ароматом хвои и мокрой земли. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются этой непривычной свежестью. Здесь, в Гурёне, время будто замедлилось. Не было давления Каннама, не было необходимости прятаться или притворяться. Только они двое — и этот старый дом, который теперь стал их временным убежищем. Через некоторое время на веранду вышел Иван. Он успел накинуть на плечи старую шерстяную кофту, которую нашёл в шкафу. Волосы были растрёпаны, на лице — следы усталости, но глаза смотрели ясно. — Красиво здесь, — тихо сказал он, останавливаясь рядом с Тиллом и глядя на лес. — Я почти забыл, как это выглядит. Без стекла, без камер, без расписания. Тилл кивнул, не отрывая взгляда от деревьев. — Здесь можно дышать, — ответил он. — Не думал, что когда-нибудь скажу такое про место, куда меня увёз человек из Каннама. Они стояли плечом к плечу. Между ними не было напряжения вчерашней ссоры — только тихая, немного неловкая нежность. Иван осторожно взял Тилла за руку, переплетая их пальцы. — Я не знаю, что будет дальше, — признался он тихо. — Моя семья не простит. Они начнут искать. Контракты, пресса, возможно, даже полиция. Но я не жалею. Впервые за долгое время я не жалею. Тилл сжал его пальцы сильнее. — Я тоже. Даже если придётся прятаться здесь месяцами. Даже если придётся начинать всё заново. Главное — не возвращаться к тому, что было. Солнце наконец пробилось сквозь кроны деревьев, осветив мокрую траву и старый деревянный забор. В воздухе витал запах влажной земли и хвои. Где-то вдалеке прокричал фазан. Мир вокруг казался огромным, спокойным и совершенно чужим для них обоих. Иван повернулся к Тиллу и мягко поцеловал его в висок. — Спасибо, что не отпустил, — прошептал он. Тилл ответил лёгкой, усталой улыбкой. — Я же сказал. Ты мой. Даже если весь Каннам будет против. Они стояли на веранде старого дома, глядя на просыпающийся лес, и впервые за долгое время чувствовали, что будущее — каким бы оно ни было — принадлежит только им.