Зверь Третий — Мор

      Следующие три дня Элоди называла про себя «днями списков».       Не потому что любила списки. Она их терпеть не могла. Они создавали иллюзию порядка там, где порядка не было. Но сейчас иллюзия была нужна. Что-то, за что можно держаться, пока остальное расползается в стороны, как чернила по мокрой бумаге.       Список первый: что взять. Список второй: что устроить до отъезда. Список третий: неписаный, существовавший только в голове — люди, с которыми нужно поговорить. Что сказать. Что не стоит говорить.       За окном кабинета отца моросил дождь. Тот самый сольверский, который висит в воздухе, оседая на волосах и ресницах прежде, чем успеваешь его заметить. Камин горел хорошо, с ровным гудением, которое бывает, когда дрова сухие и тяга правильная. Элоди сидела у огня, а не за столом, потому что пришлось бы сидеть прямо и делать вид, что всё обдумано.       Рено Левре вошёл и сел напротив. Тоже у огня. Это было необычно: отец предпочитал разговаривать через стол, за которым удобно держать дистанцию.       Она не просила разрешения. Просто сообщила:       — Уезжаю на север. В Предельные горы. Через несколько дней.       Рено смотрел на неё поверх сложенных рук. С особым вниманием, с которым смотрят, когда слова уже сказаны, а возражения остались, но произносить их бессмысленно.       — С кем? — спросил он наконец.       — Киран. С ним человек Замира — надёжный. Остальные Источники тоже должны ехать, но я не знаю, как их убедить. Ещё женщина. Она знает, что мы ищем.       — Что за женщина?       Элоди помолчала секунду, потому что признаться в сущности Мор — значит напугать отца и весь Ровер. Она выбрала старое прикрытие Ландри.       — Учёная. Знает то, что нам нужно. Этого достаточно.       Отец кивнул. Медленно принимая что-то, что принять трудно, но необходимо, потому что другого выхода нет.       — Мне не нравятся Предельные горы, — сказал он. — Туда не ходят.       — Туда не ходят, потому что не знают дороги.       — А ты знаешь?       — Почти, — сказала Элоди.       Это было не совсем правдой. Но и не совсем ложью. Альхан обещал поговорить со своим человеком.       Рено помолчал. Смотрел на огонь. Угли уютно потрескивали, совершенно не сообразно тому, о чём шёл разговор.       — Элоди.       Она уже стояла у двери.       — Будь осторожна.       Она обернулась. Отец уже смотрел в огонь, а не на неё. Но в том, как он произнёс эти два слова, было что-то такое, что она взяла с собой и унесла. Спрятала куда-то глубоко, туда, куда прячут вещи, которые не хочется потерять.       Мор она нашла там, где меньше всего ожидала.       Не в таверне, не на постоялом дворе, а в саду Матильды. Среди голых кустов и перекопанных на зиму грядок, под серым небом, которое никак не могло решить: проясниться или окончательно затянуться. Мор стояла у ограды и смотрела на улицу с видом человека, которому любое место подходит для того, чтобы в нём находиться.       Матильда стояла у крыльца, скрестив руки, в накинутом на плечи платке. Смотрела на гостью.       — Она сказала, что подождёт тебя, — объяснила Матильда Элоди без предисловий. — Я решила, что лучше здесь, чем внутри.       Мор обернулась на звук шагов легко, без усилий, и улыбнулась.       — Леди Элоди. Хорошее утро.       — Зависит от того, как смотреть, — ответила Элоди.       Она прошла в сад. Трава была жёсткой, прибитой первыми заморозками, и под подошвой слегка похрустывала. Пахло мокрой землёй и горьковатым дымом. Сосед жёг листья где-то за оградой. Матильда осталась у крыльца. Не ушла, но и не приближалась.       — Ты пришла убедить Матильду? — спросила Элоди.       — Это сделает за меня Альхан. — Мор кивнула. — Сейчас важнее Узор.       Она непринуждённо опустилась на низкую скамью у ограды, словно это был её собственный сад. Элоди осталась стоять.       — У Кирана есть схема, — сказала Мор. — Я видела такие раньше — Вихрь любит оставлять записи. Он думает структурами, всегда. — Она чуть помолчала, и что-то в этой паузе было похоже на настоящую задумчивость, без прикрас. — Мне нужно на неё посмотреть.       — Зачем?       — Потому что Узор притяжения Страха был создан Вихрем. А я не он. — Мор сказала это просто, без извинений. — Это его концепция, его язык. Создать новый Узор так, чтобы он работал, я не смогу. Но изменить готовый — другое дело.       — Ты хочешь его изменить, чтобы он сработал на Ландри? Как?       Мор внимательно посмотрела на неё тем избыточным взглядом, который Элоди уже заметила в ней. Как будто она всегда видела чуть больше, чем следовало, и при этом не считала нужным это скрывать.       — Узор работает через Источники. Вихрь вписал в него себя, свою связь с тем, кого хотел извлечь в наш мир. — Она сложила руки на колене. — Я могу встать на его место. Использовать свою природу как основу. И направить это к Вихрю.       За оградой проехала телега. Колёса скрипели, лошадь шлёпала копытами по мокрым камням. Обычный городской звук. Совершенно не вязавшийся с тем, о чём шёл разговор.       Элоди смотрела на неё и думала о том, что они с Кираном, Альханом, Матильдой и Леру уже дважды стояли в Узорах. Знали, что это такое. Знали, что значит держать. Это не было разговором о чём-то незнакомом. Это был разговор о том, готовы ли они сделать это снова, зная, чем всё может кончиться.       — Мор, — Элоди не могла не спросить. — Он опасен? Я имею ввиду, в том виде, что он сейчас?       — Думаю, что нет. Прошло сколько времени? Если бы он хотел напасть на людей, то уже бы это сделал.       — Мне нужно поговорить со всеми, — сказала Элоди.       — Конечно, — Мор откинулась к ограде. — Я никуда не тороплюсь.       Это прозвучало без иронии. Что почему-то было хуже, чем с ней.       Схему Киран отдал без лишних слов.       Они собрались в комнате постоялого двора. Все четверо. Элоди у окна, Кубат у стены, Киран напротив Мор. На столе стояли кружки, которые никто не трогал. Три свечи горели в медном подсвечнике, отбрасывая тёплый неровный свет на бумагу, когда Киран развернул лист и положил перед Мор.       Та склонилась над схемой.       Элоди наблюдала за её лицом и за тем, что происходило с ним, пока она читала. Просто привычка: смотреть на людей, когда они думают, что никто не смотрит. Лицо было спокойным, даже слишком. Один раз она провела пальцем вдоль линии в левом углу, не касаясь бумаги, чуть выше, и что-то неуловимо изменилось в её позе. Как будто подтвердила то, что уже знала. И это её не обрадовало, но и не удивило.       — Да, — сказала она негромко. — Это то, что нужно.       Она выпрямилась. Долго смотрела на схему сверху, как смотрят на карту незнакомой местности, которую предстоит пройти.       — Вихрь думает архитектурой. Строит Узоры, как здания, с опорами, с нагрузкой, с запасом прочности. — Она указала на центр схемы, где несколько линий сходились в один плотный узел. — Здесь место Зверя. Только теперь Страха заменит сам Вихрь.       — Когда ты сможешь изменить Узор? — спросила Элоди.       — Не сейчас. — Мор сложила схему аккуратно, по прежним сгибам, и вернула Кирану. — Мне нужно понять, что именно менять. И нам нужно добраться до Разлома. Без этого всё остальное пустые слова.       — Значит, сначала горы.       — Сначала горы, — согласилась Мор.       Свечи мигнули. Все три разом от сквозняка, которого никто не почувствовал.       Альхан пришёл на следующий день. Сам. Без предупреждения. Просто появился на пороге особняка Левре с тем видом, с каким приходят люди, принявшие решение раньше, чем успели его как следует обдумать, и теперь несущие это решение перед собой.       — Я иду с вами, — сказал он. — Матильда тоже. Узор требует всех пятерых.       — Вы оба понимаете, что это значит, — сказала Элоди.       — Понимаем. — Альхан прошёл в гостиную, сел на скамью у стола. Сапоги у него были в грязи по щиколотку, значит, шёл пешком и быстро.       Это было сказано просто. Без пафоса, без героики. Как говорят о вещи, которую уже обдумали в одиночестве и пришли к выводу. Элоди почувствовала что-то тёплое, словно облегчение, похожее на благодарность.       — Человек, которого я упоминал, — тот, что из приграничных. — Альхан оперся локтями на колени. — Я поговорил с ним. Он знает дорогу до деревни у подножия. Той, что в записках торговца. Она называется Вернхольд. Выше сам не поднимался. Но говорит, что в деревне есть тот, кто поднимался. Он сказал его имя. Тибо.       — Этого достаточно для начала, — сказала девушка.       Элоди записала имя. Тибо. Подчеркнула дважды.       — Мне не нравится эта женщина. Мор. В ней есть много скрытого. Она явно играет в свою игру.       — Я тоже не знаю, как к ней относиться, — сказала Элоди честно.       — Но доверяешь?       — Я доверяю тому, что у нас одна дорога. Пока она ведёт туда же, куда нам нужно.       Альхан долго смотрел на неё. Потом кивнул. Внутренне он уже согласился сам с собой и просто ждал подтверждения от другого.       Леру нашла Мор.       Элоди узнала об этом на третий день. Пришла на постоялый двор и обнаружила, что Мор нет с утра. Кубат полировал пряжку у седла на крыльце, невозмутимый, как всегда.       — Уехала утром, — сообщил он. — Сказала, вернётся к вечеру.       — Куда?       — Не сказала.       Элоди посмотрела на него.       — И ты её отпустил?       Кубат поднял взгляд. Спокойный, чуть удивлённый.       — Я не её сторож.       Это была правда, и возразить было нечего.       Мор вернулась к вечеру, как и обещала. Вошла, сняла плащ, повесила на крюк у двери. В трактире было людно, потому что наступил вечер с ужином, гомоном, запахом жареного лука и мокрой шерсти от вошедших с улицы. Кто-то в углу неумело перебирал струны. Мор, казалось, ничего этого не замечала.       — Нашла, последний Источник, — сообщила она, садясь за стол.       — Отца Леру? — Элоди не сразу поверила.       — Он в Бриале. В приюте. Прижился там. Не священником, конечно. Просто работает. Колет дрова, чинит, что сломалось. — Мор потянулась за кувшином. Налила себе воды, не вина. — Ушёл в тихое место.       — Ты с ним говорила?       — Говорила.       Элоди ждала. Мор помолчала, и это само по себе было необычно. Что-то в паузе было тяжелее обычного.       — Он сломан, — сказала она наконец. — Не безнадёжно. Но сломан. — Она покрутила кружку в пальцах. — Всё, во что он верил, встало в один ряд с тем, что произошло с вами. Вихрь был для него Знаком, Воином Единого, доказательством того, что его вера имеет смысл. Что мир устроен так, как он думал. Когда это рухнуло…       Она не договорила. Не нужно было.       — Ты убедила его? — спросил Киран.       — Нет, — Мор покачала головой. — Я его не убеждала. Убеждать человека, который потерял веру, всё равно что лить воду в дырявый кувшин. Он скажет «да», выйдет за дверь и вернётся туда, откуда пришёл.       — Тогда что ты сделала? — спросила Элоди.       Мор помолчала ещё немного. За соседним столом кто-то громко расхохотался. От души, не к месту.       — Я рассказала ему о нём, — сказала она наконец. — Не то, что он хотел услышать. То, что есть. — Она смотрела на воду в кружке. — Что Вихрь выбрал людей. Не в слабости. В самом выборе. Что Зверь — это не конец его пути и не доказательство того, что путь был ложным. Это… другая часть того же пути. — Пауза. — Я сказала ему, что его бог, возможно, оказался правее, чем он думает. Просто не в той форме, в какой ожидал.       — И он согласился ехать?       — Не сразу, — Мор поставила кружку. — Мы говорили долго. Он больше молчал, чем говорил. Но в конце — да. Согласился.       В трактире кто-то ударил кулаком по столу в знак согласия с чем-то, что сказал сосед. Звякнули кружки.       Бывший святой отец пришёл утром.       Элоди его почти не узнала. Он не сильно изменился внешне, хотя и это тоже. Похудел, осунулся, под глазами залегло что-то тёмное. Возможно, усталость или то, что остаётся после неё. Но главным было другое. Раньше в нём было что-то прямое, открытое, немного смешное и доверчивое, как у человека, который не знает, что делает и зачем. Сейчас это ушло. Осталось что-то тихое. Осторожное. Как у человека, который научился не держать ничего слишком крепко, потому что знает: крепко держишь, значит, больнее падать.       Он поздоровался с Кираном первым. Потом с Элоди. На Мор посмотрел отдельно. Без враждебности. Особым взглядом, каким смотрят на человека, который сказал тебе что-то важное, и ты ещё не знаешь, поблагодарить или обидеться.       Сел. Долго молчал, смотрел на руки, сложенные на столе. Они были у него загрубевшие, со въевшейся в кожу смолой. Руки человека, который последний месяц ими работал, а не молился.       — Мне надо снова увидеть его, чтобы понять.       Вернхольд они увидели на восьмой день пути.       Это если считать честно, без скидок на то, что первые два дня дорога была ещё сносной, а потом раскисла под октябрьскими дождями и превратилась в нечто среднее между грязью и льдом, по которому лошади шли осторожно, выбирая каждый шаг. Потом дождь кончился, и стало хуже, потому что температура упала, и всё, что было мокрым, стало твёрдым и скользким. Потом пошёл снег. Сначала несерьёзный, крупными хлопьями, который таял, не долетев до земли. Потом настоящий.       К пятому дню снег лежал уже везде.       Элоди ехала, закутавшись в плащ до самых глаз, и думала о том, что север это не место, это состояние. Способ существования, при котором тело постоянно тратит силы на то, чтобы просто оставаться живым, и на всё остальное ресурсов остаётся меньше. Разговоров в отряде тоже становилось меньше с каждым днём. Говорить было не о чем, холод сжимал всё лишнее, оставляя только необходимое.       Деревня появилась из-за перевала внезапно.       Полтора десятка домов, не больше. Они стояли так, будто жались друг к другу. Плотно, без промежутков, словно пытались общими стенами сохранить тепло. Крыши низкие, почти придавленные к земле, стены из тёмного камня, проконопаченные чем-то серым. Дымы из труб поднимались вертикально. Ветра не было, только холод, сухой и плотный, который не гулял, а просто стоял, как хозяин. Снег лежал везде: на крышах ровными пластами, на заборных столбах, на узких тропах между домами, где его не убирали, а только утаптывали до твёрдого наста.       А за деревней виднелись горы.       Предельные.       Элоди видела их с первого дня, как только они выехали из предгорий. Но там они были далёкими. Тёмной полосой на горизонте, которую легко было не замечать, если не смотреть специально. Здесь, в Вернхольде, они были другими. Другими настолько, что Элоди остановила лошадь и просто смотрела несколько секунд, не думая ни о чём.       Острые. Как зубья пилы. Как что-то, что росло прямо из земли и не остановилось, когда должно было. Они поднимались прямо из-за крайних домов, без предисловий, без предгорий, сразу, отвесно, уходя вверх туда, где небо становилось белым и пустым. Снег на них не лежал, он был частью самого камня, вмёрзшим в него намертво, серовато-белым, сливавшимся с цветом скал так, что было непонятно, где заканчивается одно и начинается другое. Ни одного прохода. Ни одной седловины, которую можно было бы назвать тропой. Просто отвесная, равнодушная стена, уходящая и влево и вправо, насколько хватало глаз.       Элоди смотрела на них и понимала, почему сюда не ходят.       — Красиво, — сказала Матильда. Без иронии. Просто назвала своими словами то, что видела.       — Да, — согласилась Элоди.       — И совершенно непроходимо на вид, — добавила Матильда.       — На вид, — сказал Альхан.       Они двинулись дальше.       Встретили их так, как встречают чужих в деревнях, где давно привыкли, что ничего хорошего с юга не приходит.       Несколько мужчин у крайнего дома не подошли, а просто встали и смотрели. Женщина с вязанкой дров остановилась на тропе и прижала вязанку к груди, не двигаясь. Детей на улице не было вообще. То ли их здесь было мало, то ли их убрали при виде чужаков, Элоди не знала.       Старик у кузни вышел сам.       Седой, широкий в кости, с лицом, задублённым северными зимами до цвета старой коры. Он вышел без торопливости. Просто встал поперёк тропы и смотрел, как они подъезжают. В этом молчании не было враждебности, только сдержанный интерес, когда человек давно решил, что незнакомцев следует сначала рассмотреть, а потом уже делать выводы.       Альхан спешился первым. Назвал имя Тибо.       Старик слушал, не меняя выражения лица. Потом коротко кивнул в сторону приземистого дома у восточного края деревни. Сказал несколько слов, повернулся и ушёл к кузне, давая понять, что разговор закончен.       — Что он сказал? — тихо спросила Матильда.       — Что Тибо здесь, — ответил Альхан. — И что у вдовы Эрны есть место, если заплатим за дрова.       — Щедро, — заметил Кубат.       Угол у вдовы Эрны оказался двумя низкими комнатами с потолком, в который Кубат упирался теменем, и печью, которую хозяйка топила с таким усердием, что с мороза первые несколько минут было почти больно. Горячий воздух ударял по задубевшей коже. Сама Эрна была маленькой, крепкой женщиной лет пятидесяти, может, больше, северные лица плохо поддаются угадыванию возраста, с короткими серыми волосами. Она взяла ровены, не считая, показала жестом на комнаты и ушла, не сказав ничего лишнего.       — Гостеприимная, — произнесла Матильда, оглядывая комнату.       — На севере не принято быть гостеприимными, — сказала Мор. Она стояла у стены, снимая перчатки, будто это был её собственный дом. — Принято быть полезными. По-моему, это честнее.       Матильда коротко посмотрела на неё. С осторожностью, которую она не считала нужным прятать.       И ничего не сказала.       Тибо пришёл вечером.       Элоди ожидала чего угодно: охотника, старого солдата, кого-то, кто выглядел бы так же, как эти горы. Но Тибо оказался молодым, едва за тридцать, невысоким, жилистым, с тихими движениями человека, привыкшего ходить там, где лишний шум ни к чему. Он кивнул Альхану, как старому знакомому, и сел к столу, не дожидаясь приглашения.       Эрна принесла похлёбку из корнеплодов, густую, почти не солёную, но горячую, что сейчас перевешивало всё остальное. Хлеб был чёрным, плотным, с запахом тмина. Тибо ел молча, не торопясь, да никто его и не торопил. Элоди успела заметить, что на севере это было бы невежливо.       Только когда он отставил миску, заговорил сам.       — Вы ищете горных, — сказал он. Не вопрос.       — Мы ищем тех, кто живёт в Предельных, — сказал Альхан. — Тех, кого ты упоминал.       Тибо помолчал. Смотрел на стол.       — Мы называем их по-разному, — сказал он наконец. — Горные. Те, кто сверху. В старых разговорах — хранители. Сами себя они называют Эрвин-Тал. Я с ними не говорил.       — Но видел?       — Видел. — Он поднял взгляд. — Раз в несколько лет кто-то из них спускается. Не сюда, а в деревню восточнее, там есть старик Бран, он с ними торгует. Меха, горные травы, камни. Берут соль, металл. Приходят и уходят быстро. Не разговаривают.       — Как они выглядят? — спросила Элоди.       Тибо посмотрел на неё оценивающе.       — Высокие. Одеваются в белое и серое — шкуры, хорошо выделанные. Глаза светлые. Очень. — Он помолчал. — И все молчаливые.       — Язык?       — Свой. Не роверский. Что-то старое, мне кажется. Бран несколько слов знает — торговые. Больше никто.       — Они опасны? — спросил Киран.       Тибо подумал.       — Нет, — сказал он. — Не то слово. Они закрытые. Как горы. Горы не опасны, если знаешь, как с ними обращаться. Если не знаешь, то другое дело.       — Ты пытался подняться? — спросила Элоди.       — Один раз, — сказал Тибо. — По следам. — Он снова опустил взгляд на стол. — Второе ущелье выглядит как тупик. Я полдня там ходил. Потом вернулся. — Он помолчал. — Горы не пускают тех, кого не хотят пускать.       — Ты покажешь нам это ущелье? — сказала Элоди.       — Поэтому и пришёл. — Тибо встал. — Завтра утром попробуем подняться. Ничего не обещаю. Место такое, может много чего случиться, а с вами три женщины и старик. Но раз вы так стремитесь туда… Не буду даже спрашивать, зачем. Вы только оплату заранее приготовьте. А то потом с кого мне взять причитающееся?       Когда требуемая сумма была передана прямо в руки, он коротко кивнул всем сразу и ушёл так же, как пришёл: без лишних слов, без прощаний.       После его ухода в комнате стало тише.       Эрна принесла ещё дров и ушла. Огонь в печи загудел сильнее. Снаружи ветер, которого весь день не было, наконец поднялся и теперь ходил вдоль стен.       Они расселись у печи: кто на скамьях, кто на полу, на кинутых шкурах. Леру сидел отдельно, у стены, обхватив кружку с горячим обеими руками. Матильда что-то тихо говорила Альхану. Кубат устраивался рядом с Кираном.       Элоди заметила это краем глаза. Не специально.       Киран потянулся за шкурой, и Кубат подал её раньше, чем тот успел дотянуться. Сказал что-то тихое. Киран кивнул. Потом Кубат почти незаметно, одним движением переложил его сумку так, чтобы та оказалась под больной ногой. Не рядом. Именно под ногой, правильно. Без слов. Без объяснений. Как делают то, что знают наизусть.       Элоди отвела взгляд.       Подождала несколько секунд. Снова посмотрела.       Кубат уже сидел у стены с обычным своим видом человека, которому всё вокруг в меру интересно и никак его не касается. Как будто ничего не было.       Элоди смотрела на него и думала, что не понимает.       Она мало знала Кубата. Правая рука Замира. Надёжный, молчаливый, с той закрытостью, которая не враждебность, а просто способ существования. Она думала, что составила о нём более или менее точное представление.       Но вот эта тихая, бытовая нежность, с которой он передвигал чужую сумку… В её представление не укладывалось совсем.       В её понимании Кубат был не из тех мужчин, кто обладал теми же страстями, что и Киран. Она не могла бы объяснить, почему. Просто казалось, что он вообще не из тех, кто увлекается кем бы то ни было. Что он устроен иначе. Что у него внутри нет этого места или оно закрыто на что-то очень тяжёлое.       Оказывается, есть.       Оказывается, открыто.       Она почти улыбнулась. Что-то похожее на тёплое удивление, которое бывает, когда человек оказывается глубже, чем ты думал.       Мор заговорила позже, когда большинство уже думало о сне. Кто-то спросил её о Ландри. Она не торопясь полезла в сумку, как ищут что-то привычное, и достала бутыль из тёмного стекла без метки. Поставила на колено, посмотрела на огонь.       — Вихрь. Это он открыл Разлом. Брешь. В этот мир, — сказала она.       Никто не переспросил. Она продолжила говорить так, как говорят, когда решение рассказать уже принято, и слова просто идут следом.       Вытащила пробку, не глядя.       — Он всегда был любопытным. Изобретательным. Он нашёл путь сюда, и я пошла следом. Думала, что это что-то значит для него.       Огонь потрескивал. Никто не двигался.       — Но правда в том, что он полюбил этот мир. — В её голосе не было горечи. Или она была спрятана так глубоко, что наружу не проступала. — Людей, за которыми наблюдал. Он даже стал одним из них. Принял облик орвелианского юноши и просто… остался.       Она замолчала. Подняла бутыль и глотнула прямо из горлышка, не предложив никому.       — Я тогда сильно разозлилась, — сказала она. Её голос звучал ровно, и в этот момент Киран подумал о Ландри. Его спокойствии и неторопливости во всём. И о том, как они иногда похожи с Мор в своей манере говорить.       — Я была его тенью. Тем, кого он никогда не замечал. Он смотрел на людей, на их города, на их семьи, а я ходила следом и злилась, что он не смотрит на меня. — Она чуть качнула бутылью, глядя, как жидкость движется внутри.       Потом она коротко рассмеялась, негромко, с тем звуком, в котором было что-то настоящее, личное, тёмное.       — Так что я знаю его так давно, что уже сменились королевства. И облик Ландри, — она помолчала секунду, — это самое правильное, что с ним случалось. Он стал тем, кем хотел быть.       Киран смотрел на неё. В его взгляде было что-то, что Элоди уже видела раньше и теперь опознала точнее — ревность. Человек, что узнаёт о важном для него человеке вещи, о которых не знал. И рассказывает это кто-то другой.       — Когда ты видела его в последний раз? — спросил он тихо.       — В Сером Пределе. Ночью накануне. Возле лагеря, — сказала Мор.       Киран побледнел, и Элоди заметила, как сжались его кулаки.       — Он что-то говорил? Обо мне?       Мор посмотрела на него. Но что-то в этом взгляде было осторожным.       — Что ты — тот, от кого ему следует держаться подальше, — пауза. — И что это стоит ему больших усилий.       Что-то в лице Кирана изменилось. Он отвернулся к огню. Ничего не сказал.       Кубат рядом с ним не шевелился. Но Элоди видела, как он посмотрел на Кирана коротко, вполоборота. И снова отвёл взгляд.       Мор вернула пробку в бутыль. Убрала в сумку. Закрыла глаза, как закрывают дверь, потому что сказано уже достаточно.       Все разошлись почти одновременно. Молча, по одному, как это бывает, когда усталость берёт своё без предупреждения. Киран ушёл первым, Мор чуть позже, тихо, как будто её и не было.       Элоди осталась у огня.       Кубат тоже остался. Она не знала, почему, да и не спрашивала. Они сидели на лавке рядом, огонь уже догорал. Молчание было не неловким, а просто тяжёлым. Когда говорить необязательно, но и уходить не хочется.       Она заговорила первой.       — Кубат. Спасибо, что заботишься о Киране. Хоть он и не показывает — ему сейчас нужна поддержка.       — Не за что, — ответ прозвучал тихо.       Элоди посмотрела на огонь.       — Думаю, у него никогда не было настоящих друзей. Я бы могла назвать себя его подругой, но… — Она помолчала. — Но вряд ли он думает так же.       Кубат не ответил сразу. Пауза была достаточно долгой, чтобы она успела решить, что он не ответит вообще.       — Вы были вместе?       Она не удивилась вопросу. Почему-то не удивилась.       — Недолго, — она чуть качнула головой. — Сложно соперничать… сам знаешь с кем.       — Да. Знаю.       В его голосе было не просто согласие. Там была тихая боль. Та, которую не объясняют и не показывают, но которая слышна, если слушать внимательно. Элоди услышала.       И поняла, что зашла туда, куда не следовало. Туда, где почва зыбкая и каждое следующее слово может провалиться.       Она сменила направление. Настоящий вопрос, тот, что сидел внутри всё последнее время, сам нашёл выход раньше, чем она успела его остановить. Она даже не заметила, как пальцы нашли край платья и начали его теребить. Бессознательно, как всегда, когда она нервничала.       — Кубат. Замир… — Она чуть запнулась на имени. — У него есть кто-то, кто ему дорог?       Кубат посмотрел на неё.       Она почувствовала его взгляд раньше, чем повернулась. Что-то изменилось в воздухе рядом с ним, какая-то смена внимания.       — Женщина?       — Да, — Элоди смотрела в огонь. — Он никогда при мне не говорил ни о ком. Возможно, не посчитал меня достойной доверия в этом вопросе.       Кубат помолчал иначе, чем раньше.       — Да говорить особо не о чем. За все годы, что я был с ним, ни разу не видел никого рядом. Но иногда бывает…       Он замолчал на полуслове.       — Что?       Элоди видела, как он обдумывает каждое слово.       — Когда мы приходим в поселение, он выбирает кого-то. Женщину. Кто понравится. Предлагает золото. Многие соглашаются.       Элоди почувствовала, как жар поднимается к щекам. И это был не огонь из очага.       Она не хотела представлять это. Не должна была.       Но образ возник сам, против воли, против всякого приличия.       Замир в каком-то чужом селении. Большой, тёмный, неспешный. Смотрит на кого-то. Выбирает. Та же спокойная уверенность, с которой он делал всё остальное. Золото переходит из руки в руку. У женщины горят глаза и полыхает румянец. Он берет её за руку и уводит в комнаты.       Элоди уставилась в огонь с таким усилием, как будто могла сжечь в нём эти мысли.       Она не позволяла себе думать о таком даже с Кираном. А с Кираном у неё было что-то настоящее, пусть и недолгое. Это было неприлично. Это было недостойно. Её учили, что хорошая женщина не представляет подобных вещей просто так, без причины.       Но Замир умудрялся быть причиной без всякого усилия с его стороны. Просто существовал и этого было достаточно.       Она почувствовала волну жгучего, почти физического стыда.       — Понятно, — сказала она.       Голос вышел ровным. Она была этим почти горда.       Пальцы отпустили край платья.       Огонь потрескивал. Кубат больше не смотрел на неё. И она не знала, заметил ли он что-нибудь. Даже то, как она ушла.       Элоди не спала долго.       Лежала на спине, смотрела в тёмный потолок и слушала, как дышат вокруг люди, и как ветер работает снаружи. Печь остывала медленно, всё ещё держа тепло. Это было хорошо.       Элоди не понимала, когда именно это началось. Не было момента, который можно было бы назвать точкой — вот здесь всё изменилось. Было постепенное, почти незаметное смещение. Как смещается берег под водой. Ты не видишь этого, но однажды встаёшь, и земля уже не там, где была.       Она помнила, как впервые увидела Замира. Как он стоял перед открытой дверью её повозки. Она смотрела тогда на него с тем холодным вниманием, с каким смотрят на противника.       Потом что-то начало медленно меняться без её на то разрешения. Разговор в святилище Айдара, их прогулка по Дрогосу, и как он держал её, когда с сарайским Зверем было покончено. Он усадил её на свою лошадь, и они долго скакали в Хамар-Сар. Она чувствовала его тепло, дыхание, стук сердца. А потом, когда Киран метался в лихорадке, Замир нашёл самого лучшего и быстрого лекаря, который без вопросов принялся за дело. В те дни их разговоры становились длиннее, чем нужно. Взгляды, которые задерживались дольше, чем нужно. Момент, когда она поняла, что рассказывает ему что-то, что не рассказывала никому, возник внезапно. Как вода, которая течёт туда, где ниже.       Она скучала по нему.       Просто скучала. По тому, как он говорит, как думает. По тому, как он смотрит на неё иногда. Как на равного, без поправки на то, что она женщина. И без поправки на то, что она леди.       Любовь к Кирану, что была раньше, юная, горячая, казавшаяся ей единственно возможной, как-то сама собой прошла. Не в один день, не через обиду. Просто однажды она обнаружила, что думает о нём как о близком человеке, как о том, кого хочет уберечь, но уже не как о том, по кому болит. Это было удивительно, немного грустно и немного облегчающе. Как когда долго несёшь что-то тяжёлое и наконец отпускаешь.       Теперь её сердце открылось чему-то новому.       Она не сразу это признала. Долго называла благодарностью, объяснимой обстоятельствами. Всё это было правдой, но не всей. Полную правду она признала только недавно. Тихо, про себя, не вслух, потому что вслух она не знала, что с ней делать.       Они были далеки друг от друга во всех смыслах, в каких только можно быть. Географически, политически и религиозно. Между ними не было общей дороги.