Зверь Третий — Мор

      Тибо пришёл точно в срок.       Киран не был уверен, что ждал именно этого. Что человек, который накануне взял деньги вперёд и ушёл без прощаний, действительно появится на рассвете у постоялого двора. Но Тибо появился. Без лишних слов, без разговоров. Посмотрел на них всех по очереди и сказал:       — Надеюсь, вы готовы.       Темнота ещё не ушла. Только начала бледнеть на востоке, и этот свет был холодным, почти синим, без тепла. Мороз к утру стал злее. Плотным, стоячим, таким, который забирается под одежду не сразу, а постепенно, пока не понимаешь, что уже не чувствуешь пальцев.       Лошадей оставили в Вернхольде. Выше их было не поднять.       Тибо шёл впереди короткими быстрыми шагами, как человек, которому эта дорога знакома. Не оглядывался. Киран шёл третьим — за Альханом, перед Леру. Мор сразу за Тибо, почти вровень с ним. Это было странно, но никто ничего не сказал.       Первый час был ещё терпимым.       Склон поднимался ровно. Снег здесь был плотным. Кто-то когда-то ходил этой дорогой, и она помнила это. Ветер шёл снизу, в спину, что было почти хорошо. Можно было идти и не думать.       Потом тропа кончилась. Без предупреждения.       Дальше был склон: камень под снегом, снег поверх камня, и между ними лёд. Тонкий, невидимый, который не чувствуешь, пока не поскользнёшься. Тибо шёл осторожно. Не так уверенно, как раньше, а медленнее, проверяя каждый шаг. Здесь его знание заканчивалось, и начиналась осторожность. Остальные скользили.       Киран скользил тоже.       Нога.       Он почувствовал её на третьем шаге по льду. Не боль ещё, но хуже. Неуверенность. Здоровая нога давила в камень и держала, находила опору там, где её почти не было. Правая делала то же самое, но с опозданием. На крошечную долю секунды.       Он не смотрел вниз. Смотрел на спину Альхана.       Кубат шёл сзади. Киран иногда чувствовал его присутствие и близость. Как чувствуешь рядом человека, присматривающего за тобой.       Он не оборачивался.       Первый привал Тибо объявил без предупреждения.       Просто остановился у выступа скалы, где ветер не доставал, снял с плеча сумку и сел. Остальные тоже остановились. Кто молча, кто с облегчением, которое предпочли не показывать. Матильда опустилась на камень и некоторое время просто смотрела вниз. Туда, откуда пришли. Вернхольд отсюда уже не был виден. Только снег и серое небо, и где-то там внизу угадывались очертания долины.       Воды хватало. Еды тоже, на первый день.       Тибо жевал что-то, глядя на склон. Он не торопил и не медлил, просто ждал, пока люди отдышатся, с терпением, присущим тем, кто ходит в горы не в первый раз и знает: спешка здесь ничего не даёт.       Киран сидел чуть в стороне. Нога равномерно гудела, как бывает, когда мышца долго держит то, что ей не очень-то даётся. Он размял колено, не привлекая внимания. Встал. Встал нормально. Это было важно.       — Идём, — сказал Тибо.       Где-то на втором часу после привала подъём изменился.       Уклон незаметно стал круче. Киран понял это не сразу, только когда бёдра начали гореть от нагрузки. Ветер тоже изменился: перестал идти снизу, начал ходить боками. То справа, то слева, всегда непредсказуемо, выбивая равновесие в самый неподходящий момент.       Мор шла молча. Не торопясь, не медля, как будто у неё был какой-то внутренний счёт шагам, которого остальные не слышали. Киран поймал себя на том, что следит за ней так, как следят за маяком в штормовом море.       Позади слышались голоса, приглушённые ветром. Матильда что-то сказала Альхану, тот ответил коротко. Леру шёл молча. Молчание у него было не таким, как у Кубата. Пустым. Как комната, из которой вынесли мебель и пока не решили, что поставить взамен. Элоди же держалась стойко, что было удивительно для девушки её положения и комплекции. Киран снова подумал о словах Ландри: «Она сильнее нас всех».       Потом все мысли ушли. Остались только шаги.       Это было, как ни странно, почти хорошо. Никаких Разломов, никаких Узоров. Только камень. Только лёд. Только место, куда поставить ногу. Обе ноги. По очереди.       Правую медленнее. Это он принял. Не боролся, просто принял, как принимают погоду. Не потому что нравится. Потому что другой нет.       Камень под снегом. Лёд под камнем. Нога на льду.       Второй привал был короче.       Тибо выбрал небольшую впадину между двумя валунами, где можно было укрыться от ветра хотя бы с трёх сторон. Сели. Поели молча. Небо к тому времени начало темнеть той особой горной темнотой, которая сгущается быстро.       — Дальше сегодня не пойдём, — сказал Тибо. — Ночевать будем здесь.       Никто не возражал.       Место для ночёвки он выбрал чуть ниже. Там, где скала образовывала что-то вроде навеса. Не укрытие, но лучше, чем открытый склон. Огонь развели небольшой. Такой, чтобы не замёрзнуть, но недостаточный, чтобы согреться по-настоящему. Ветер время от времени менял направление и норовил задуть его, и тогда кто-нибудь прикрывал пламя руками или телом, пока оно не выравнивалось снова.       Говорили мало. Все устали за дневной переход. Горы не щадили никого.       Киран лежал, глядя в тёмное небо. Звёзды здесь были другими. Одновременно ближе и холоднее, без той мягкости, которая бывает на равнине. Нога затихла. Не прошла, просто взяла паузу до утра.       Он думал о Ландри. Возможно, он поднимался сюда когда-то по этому склону, с этим же ветром. Ночевал, может быть, в таких же местах. О чём он думал тогда? Чего хотел? О чём мечтал?       Рядом повернулся Кубат. Киран заметил, что он не спит.       — Если станет совсем тяжело, скажи мне.       Киран улыбнулся.       — Я справлюсь. Она не так уж болит.       Взгляд сарайца говорил о том, что он ни на секунду не поверил. Тогда Киран протянул руку к его лицу и аккуратно убрал выбившуюся прядь за ухо. Это вышло непроизвольно, само собой. И он тут же пожалел об этом. Лицо Кубата переменилось, он перехватил руку Кирана на весу. Они долго смотрели друг на друга.       — Дай ноге хорошо отдохнуть, — сказал он наконец.       Киран кивнул, и тот отпустил руку.       Утром было холоднее.       Огонь давно погас. Тибо уже не спал, сидел, смотрел на склон, и ждал, пока остальные проснутся. Киран встал. Нога была жёсткой, как бывает после холодной ночи на камне, но держала.       Выступили едва рассвело.       День был другим. Тяжелее вчерашнего. Склон становился круче, снег — глубже, местами по колено. Тибо выбирал путь медленно, иногда останавливался, смотрел вперёд, менял направление. Это уже была не та дорога, которую он хорошо знал. Здесь кончалась память, и начиналось чутьё.       Третий, вынужденный, привал случился уже в полдень. Матильда поскользнулась, не упала, но остановилась и несколько секунд просто стояла, держась за камень. Этого хватило, чтобы Тибо объявил остановку.       Склон здесь был открытым. Широким, почти плоским относительно того, что было раньше. Хорошее место для перехода.       Первым что-то почувствовал Тибо.       Он остановился так резко, что Мор едва не налетела на него. Замер. Голова чуть повернулась влево. Медленно, почти незаметно. Потом он очень тихо сказал:       — Стоять. Всем стоять.       Киран остановился. Почувствовал, как тишина изменилась. Стала другой. Той особой тишиной, в которой что-то есть. В которой что-то уже движется, просто ты ещё не видишь.       Он увидел первого бирга через секунду.       Зверь вышел из-за валуна справа — большой, тяжёлый, с густой пятнистой шерстью, сливавшейся со снегом так, что он был невидим ещё секунду назад. Он не спешил. Смотрел на них с тем холодным, расчётливым вниманием, которое бывает только у хищников, привыкших выбирать.       Второй появился слева.       Третий — сзади. Киран не видел его, но услышал лёгкий, почти неразличимый хруст снега, и обернулся.       — Их трое, — сказал Альхан. Голос ровный. Рука уже на рукояти.       — Четверо, — поправил Тибо. — Последний за камнем. Вон там.       Он показал взглядом. И Киран увидел: тёмный силуэт за большим валуном в двадцати шагах. Неподвижный. Ждущий.       — Мор, — сказал Альхан, не повышая голоса. — Женщин и отца Леру медленно отведи к скале. За спину.       Мор уже двигалась, держа в руке большой, охотничий нож. До этого момента Киран не знал, что он у неё есть. Она не говорила ничего, просто встала спиной к скале, лицом к склону, и поставила за собой Матильду, Элоди и Леру. Как ставят то, что нужно защитить.       — Не двигайтесь, — сказал Тибо остальным. — Пока они не…       Четвёртый прыгнул первым.       Всё случилось сразу.       Тибо ушёл в сторону с неожиданной быстротой, и бирг промахнулся, зацепив его плечо краем лапы. Охотник крутанулся, выхватил оружие. Альхан уже рубил широко, с разворота, и второй зверь отскочил, зашипел, начал кружить.       Третий пошёл на Кирана.       Он успел увидеть, как зверь оттолкнулся от снега, низко, почти горизонтально, с той стремительностью, которая не оставляет времени думать. Киран успел потянуться к оружию, и тогда что-то тяжёлое ударило его сбоку, сбило с ног.       Не бирг.       Кубат.       Он выбросил Кирана из-под прыжка целиком, всем телом, резко и без предупреждения, и бирг приземлился туда, где Киран только что стоял. Приземлился и сразу развернулся. И прыгнул снова.       На Кубата.       Киран услышал звук. Короткий, тупой. Зубы в плоти. Кубат не закричал, только выдохнул резко, как будто из него выбили воздух, и бирг потащил его. По склону. Вниз. Тяжело и упрямо, как тащат добычу.       — Кубат! — Киран был на ногах раньше, чем успел подумать.       Правая нога подломилась предсказуемо, почти обидно, и он упал на колено, поднялся. Побежал.       Бирг тащил Кубата, и расстояние между ними всё росло. Медленно, но росло. Киран бежал и не мог догнать, и понимал это. Паника была холодной и ясной, как сам этот воздух, делающей отчётливым до боли.       Рука сжимала рукоять кинжала, большого и тяжёлого. Киран остановился на один шаг и выровнял дыхание. Свет бил в глаза.       Один вдох.       Кинжал попал биргу в заднюю лапу.       Зверь дёрнулся, не выпустил свою добычу, но замедлился. Захромал. Кубата волочило по снегу, оставляя тёмный кровавый след, и Киран бежал, не думая о ноге, не думая вообще ни о чём.       Догнал и прыгнул на спину зверю, вцепившись в густую шерсть левой рукой. Бирг рванулся, попытался сбросить. Киран держался. Правая рука нашла маленький кинжал, и он не думал, куда бить, просто бил туда, куда мог дотянуться.       Маленький клинок вошёл в глаз зверя.       Бирг дёрнулся раз. Другой. Огромное тело под ним медленно обмякло, как будто не сразу поняло, что уже мертво.       Киран сполз со зверя. Встал на колени. Кубат лежал рядом.       Крови было много. Слишком много. Она была везде — на снегу, на шерсти зверя, на руках Кирана, и он не понимал, чья именно. Он подполз к Кубату и начал быстро и лихорадочно оттирать её с лица, с шеи, со лба, пытаясь понять, где рана, насколько глубоко.       — Кубат... — Голос вышел чужим. — Кубат, смотри на меня.       Он стянул плащ, не думая, свернул, подложил под голову. Руки не слушались толком. Пальцы не гнулись от холода. Или страха. Он не был уверен.       Кубат открыл глаза.       Медленно, с усилием, как открывают что-то тяжёлое. Посмотрел на Кирана и улыбнулся. Ясно, спокойно, как улыбаются люди, которые знают, что скоро всё закончится.       — Истинное счастье воина, — сказал он, — отдать жизнь за того, кого он любит.       — Заткнись, — сказал Киран.       Получилось громче, чем он хотел. Потом ещё громче:       — Заткнись! Ты не умираешь, слышишь меня? Ты не…       — Киран.       — Нет, — он сильно, до боли сжал руку Кубата. — Нет. Это не обсуждается. Ты не умираешь. Я не позволю.       Кубат смотрел на него. Улыбка не ушла, только стала тише.       Снег вокруг них был красным. Широкими полосами, тёмными на белом. Киран смотрел на него и не мог понять, почему так много крови, откуда столько.       Альхан прибежал первым. Встал над ними, тяжело дыша, огляделся на мёртвого бирга, на кровь в снегу, на Кирана с Кубатом, и опустился рядом на колено. Руки его уже спокойно двигались, ощупывая рану сарайца.       За ним прибежал Тибо.       Мор появилась последней. Остановилась в нескольких шагах, посмотрела на Кубата, потом на Кирана.       Элоди тихо охнула где-то за спиной.       Киран не двигался. Сидел на снегу рядом с Кубатом, держал его руку и смотрел на красные полосы вокруг них. Его трясло от холода, от паники, но это было неважно. Это было совершенно неважно.       Кубат смотрел в небо. Дышал.       Киран услышал их раньше, чем увидел.       Когда кто-то стоит и смотрит, не движется и ждёт. Животная тишина, без дыхания, без скрипа снега под ногой. Такую тишину делают только те, кто давно стал частью места, в котором живёт.       Он поднял голову.       Их было пятеро.       Они неподвижно стояли на уступе выше, как стоит часть горы, которая до этого просто не обращала на тебя внимания. Высокие. Одеты в белые и серые шкуры, хорошо выделанные, с тем особым кроем, который не роверский и не сарайский, а какой-то третий, выработанный не модой, а необходимостью. Капюшоны откинуты. Лица открыты. Спокойные лица, глаза светлые, как лёд на поверхности горного ручья, под которым ещё течёт вода, но уже не поймёшь, в каком направлении.       Они смотрели молча. На всех сразу и на каждого отдельно. Киран не смог бы объяснить, как это возможно, но так оно и было.       Тибо замер. Не от страха, а от того узнавания, которое иногда хуже страха. Когда встречаешь то, о чём слышал всю жизнь и во что почти перестал верить.       Альхан медленно опустил руку туда, где под плащом был меч. Не взялся за рукоять. Просто опустил с осторожностью, как опускают свечу рядом с порохом.       Никто из пятерых не двинулся. Они смотрели не угрожающе. Как смотрят на то, что ожидали увидеть.       Один из них шагнул вперёд.       Он был старше других. Или казался таким. Лицо без морщин, но выражало особое спокойствие, которого не бывает у молодых. Это было спокойствие не характера, а долгого, намеренного времени, прожитого в одном и том же месте, с одними и теми же горами вокруг. Шёл он уверенно, без проверки каждого шага, как ходят по собственному полу в темноте.       Остановился в пяти шагах. Посмотрел на них по очереди, без торопливости. Задержался на Мор. Потом на Киране. И заговорил.       Язык был незнакомым. Старым, гортанным, с длинными гласными и паузами не там, где они стоят в роверском. Слова падали тяжело и отдельно, как камни в воду. Что-то в нём казалось одновременно чужим и смутно узнаваемым.       Потом мужчина переключился. Медленнее. С усилием, как переходят с одной ноги на другую на неудобном склоне. Роверский давался ему, как даётся любой язык, которому учились давно и пользовались редко.       — Я — Линар, — сказал он. — Мы знаем, кто вы. Айна ждёт.       Ветер прошёл по склону тихо, почти неслышно, как проходят мимо люди, которым до тебя нет дела. Снег не поднялся, а просто прошелестел по насту и затих, оставив после себя только ощущение, что что-то прошло и ушло.       Тибо стоял рядом с видом человека, у которого только что вежливо переставили всё, во что он верил, с одной полки на другую. Без объяснений.       — Мне плевать на вашу Айну.       Это вырвалось раньше, чем Киран успел подумать. Он не контролировал себя сейчас. Он шагнул вперёд, к Линару, и тот не отступил, только смотрел с тем же спокойствием, непробиваемым, как скала, которую не задевают слова, потому что она существует в другом времени.       — Ему нужна помощь, — Киран кивнул в сторону Кубата. Тот лежал на снегу, где Альхан прижимал к его плечу тёмную от крови ткань. — Сейчас. Помогите ему!       Линар не ответил сразу.       Повернул голову и посмотрел на Кубата долго, без торопливости. На повязки. На кровь, уже потемневшую и пропитавшую ткань насквозь. На то, как он часто и неглубоко дышит, как не должен дышать живой человек. Его лицо не выражало ни жалости, ни равнодушия.       Потом он обернулся к своим.       Несколько коротких слов. Распоряжение.       Четверо двинулись без промедления.       Они скинули тяжёлые шкуры-плащи — широкие, с рыжевато-серым мехом снаружи и чем-то тёмным внутри. Расстелили прямо на снегу, один за другим, так, чтобы получилось достаточно толсто. Один из них жестом указал «туда».       Предложение было ясным без слов.       Кубата перенесли осторожно. Альхан придерживал плечо, один из Эрвин-Тал взял ноги, третий подстраховал голову. Они делали это слаженно, как делают то, что знают, без лишних движений, без суеты, без мучительно неловкого перекладывания, которое причиняет боль даже тогда, когда человека несут с самыми добрыми намерениями. Кубат не издал звука. Только ненадолго закрыл глаза, когда его опустили.       Четверо взялись за края шкур. По одному с каждой стороны.       Линар снова повернулся к Кирану.       — Идти с нами, — сказал он. И указал на свои глаза ладонью. — Глаза. Никто не должен знать дорогу.       Киран посмотрел на Элоди. Она встретила его взгляд. Чуть качнула головой. Что-то похожее на «не стоит спорить».       — Хорошо, — сказал Киран.       Линар коротко кивнул, как закрывают сделку.       Повязки были из мягкой тёмной кожи, выделанной до бархатистости, без единой щели. Один из Эрвин-Тал завязал их ловко, без лишней грубости. Киран стоял в темноте и слушал, как рядом то же самое делают с остальными. Никто ничего не сказал.       Потом чужая рука легла на его локоть, и они пошли.       Снег под ногами был сначала плотным и утоптанным, звучал коротким сухим хрустом, который отличает его от рыхлого. Потом наклон стал круче, и Киран шёл тщательнее, перенося вес с носка на пятку, давая правой ноге чуть больше времени, чем она хотела брать. Рука на его локте корректировала направление только тогда, когда было нужно. И он давал ей это делать.       Потом снег кончился.       Звук изменился. Шаги стали глуше, гуще, воздух сделался плотнее и холоднее иначе, не так, как на открытом склоне. Горный холод был сухим и злым. Этот же был другим: влажным, тяжёлым, пахнущим камнем и чём-то ещё, чему Киран не нашёл названия. Древностью, может быть. Запахом вещей, которые давно не видели солнца и привыкли к этому.       Пещера. Или то, что ею стало после многих поколений людей, которые её расширяли, укрепляли, делали из природной случайности что-то намеренное.       Эхо было коротким, поглощённым. Звуки не отражались, а уходили в камень.       Эрвин-Тал изредка тихо переговаривались. Их язык в пещере звучал иначе, чем на склоне. Мягче. Привычнее. Как звучит язык дома, а не напоказ.       — Они говорят на орвелианском, — произнёс изумлённый голос Элоди слева — Я думала, никто на нём уже не говорит.       Он не ответил.       Впереди несли Кубата, и Киран слышал шорох шкур, равномерные шаги четверых, несущих одинаковую часть веса. И хриплое, неровное дыхание, с паузой посередине каждого вдоха, которой там быть не должно.       Киран шёл и не думал ни о чём, кроме этого дыхания.       Пещера несколько раз поворачивала. Под ногами появился деревянный, плотно уложенный настил, скрипнувший один раз. Потом снова камень. И снова подъём.       Время в темноте работает иначе. Оно не тянется и не летит, а просто существует, ровно, без ориентиров.       Они шли долго.       Когда повязку сняли, первое, что Киран увидел, был свет.       Закатный. Красноватый, почти медный, бьющий горизонтально через открытое пространство. После темноты он был почти болезненным, и Киран зажмурился, подождал и открыл глаза снова.       Небольшое плато.       С трёх сторон вырастали острые пики, уходящие в небо прямо, без предгорий, словно земля в какой-то момент решила, что хватит быть горизонтальной, и встала. Жилища были врезаны прямо в скалы. Низкие входы, тёмные провалы окон с толстыми каменными откосами, кровли из плоских плит, засыпанных снегом. Кое-где горели мягкие оранжевые огни.       Несколько фигур в белых шкурах замерли при их появлении. Посмотрели на них секунду, потом так же молча двинулись по своим делам.       Всё это Киран заметил краем глаза.       Потому что сразу за плато, за острыми пиками, за снежной грядой, которую закатное солнце красило в цвет расплавленной меди, был он.       Вихрь.       Далеко, или только казалось, что далеко. Он двигался на горизонте пугающей бурей, обладающей той особой волей, которая отличает живое от неживого.       Тёмный, клубящийся, многослойный, где каждый поток жил отдельно и вместе, как живёт толпа, которая при этом остаётся одним существом. В нём было движение, которого не должно быть у бури — сосредоточенное в себе, как сжатый кулак. Могущественный. Ужасающий в той холодной, нечеловеческой красоте, которая не зовёт и не отталкивает — просто существует, и ты смотришь на неё так, как смотришь в пропасть.       Отсюда не были различимы глаза. Слишком далеко. Но Киран знал, что они там есть. Тёмные, многочисленные, живые. Он видел их однажды вблизи и не забыл, потому что такое не забывается.       — Ландри, — прошептал он.       Имя вышло само. Простое движение губ и воздух между ними. Он не отводил взгляда.       Никто рядом не говорил.