Зверь Третий — Мор

      На третий день пути от Эрвин-Тал Киран взвыл.       Не вслух. Вслух он молчал, шёл, ел, отвечал односложно на вопросы. Но внутри что-то скручивалось всё туже, и к вечеру третьего дня он уже не был уверен, что выдержит четвёртый.       После ночной бойни с мертвецами они старательно обходили деревни стороной. Двигались по дороге, когда она была, уходили в лес, когда не было. Ночевали у небольших костров, которые скупо жгли. Всё это было терпимо. Всё это Киран умел переносить. Холод, усталость, неудобство он знал давно и давно с ними договорился.       Проблема была в другом.       Проблема шла рядом с ним. Спала в нескольких шагах. Иногда говорила что-то вполголоса Элоди или Альхану. Этот голос проходил сквозь Кирана, как нож сквозь масло, и Киран ничего не мог с этим сделать. Просто стоял, смотрел в сторону и чувствовал, что совершенно теряет голову.       Ночью было хуже всего.       Он ложился у костра, закрывал глаза, и перед ними вставало святилище. Темнота, прохлада чужого тела, длинные волосы, скользнувшие сквозь пальцы. То, как Ландри откинул голову назад, позволяя. То, как руки его медленно сомкнулись за спиной Кирана, когда тот его целовал.       Киран лежал, смотрел в ветки над головой и с ненавистью думал о том, что он, кажется, единственный, кого это всё ещё занимает.       Потому что Ландри вёл себя так, будто ничего не было.       Совсем. Ни одного лишнего взгляда в его сторону. Ни одного движения, которое можно было бы истолковать как что угодно, кроме обычной вежливости. Он шёл, ел, отвечал, думал о чём-то своём, и Киран мог смотреть на него сколько угодно, это всё равно ничего не меняло. Ландри не смотрел в ответ. Или смотрел так же, как смотрел на всех остальных, спокойно и без выражения.       Это сводило с ума. Тело бунтовало. Требовало немедленной разрядки, требовало Ландри.       Киран ходил по кругу, спотыкаясь об одни и те же мысли, снова и снова, не находя выхода.       На третью ночь он понял, что либо уведёт Ландри в лес, либо сойдёт с ума.       Второе казалось вероятнее.       Лагерь спал.       Матильда лежала, завернувшись в плащ, Альхан за её спиной. Элоди дышала ровно. Леру не двигался. Костёр горел небольшим, правильным огнём, каким горит, когда за ним следят. Снег вокруг лагеря был синеватым в темноте. Стволы деревьев стояли тёмными столбами, и между ними не было ничего, только темнота и тишина, и где-то там, в этой темноте, изредка с ветки с лёгким глухим звуком падал снег.       Ландри сидел чуть в стороне от огня, куда свет почти не доставал. Ему не нужно было тепло, Киран теперь это знал, но сейчас смотрел на него и думал об этом снова. Как он сидит совершенно спокойно в холоде, который у Кирана через несколько минут выбивал чувствительность из пальцев. Как смотрит в темноту между деревьями.       Киран встал и медленно, стараясь не скрипеть снегом, обошёл костёр.       Остановился рядом. Достаточно далеко, чтобы это ещё можно было истолковать как случайное соседство.       Молчал.       Долго. Дольше, чем хотел. В голове складывались и рассыпались какие-то начала фраз. Каждое звучало либо слишком прямо, либо слишком трусливо, либо просто глупо. Он стоял и слушал, как его собственное сердце бьётся чуть быстрее обычного, и злился на себя за это, потому что взрослый мужчина не должен стоять вот так, не умея выговорить простых слов.       Он откажется, решил Киран с внезапной, острой уверенностью. Просто посмотрит на него и откажется. Или хуже. Посмотрит и не откажется, а просто промолчит, и это будет хуже любого отказа.       Потом он подумал, что дальше молчать уже некуда.       — Пойдёшь со мной в лес?       Голос вышел тихим. Ровным. Сам удивился, что получилось ровно.       Ландри обернулся.       Киран почувствовал, как что-то внутри сжалось, и шумно выдохнул. Пар от дыхания растаял в холодном воздухе.       — Позволь мне коснуться тебя.       Тишина.       С ветки над головой тихо осыпался снег. Маленький звук в большой тишине. Киран стоял и ждал, и ощущение было такое, будто он стоит на краю чего-то, и сейчас либо упадёт, либо нет.       И тогда раздался голос. Ровный, как всегда.       — Разбуди Альхана. Кто-то должен следить за костром.       Ландри двигался среди сосен так, словно видел в темноте. Киран же несколько раз споткнулся и выругался. Они ушли достаточно далеко от лагеря, чтобы их могли услышать. Ландри остановился и развернулся к нему, чуть склонив голову и ожидая.       Киран шагнул вперёд.       Их губы встретились.       Киран пытался совладать с собой и с собственной дрожью в каждой части тела. Это было восхитительно. Губы Ландри мягкие, нежные, невероятные и такие спокойные, что от этого спокойствия у него перехватывало горло. Он сомкнул объятия и почувствовал стройное тело в руках, холод одежды, промёрзшей за ночь.       Ландри не обнял его в ответ. Но руки мягко легли на плечи, и Киран почувствовал это как удар. Каждый скупой жест отзывался волной, он принял это давно, смирился с тем, что называл отстранённостью. Теперь понимал.       — В этот раз я поведу, — прошептал он в ухо Ландри.       Тот отстранился. Посмотрел на него. В темноте глаза были совсем тёмными, почти чёрными.       — Хорошо, — плавным движением он вывернулся из объятий. — Только если сможешь меня поймать.       Киран широко распахнул глаза.       — Что? Прямо сейчас?       — Да.       Вокруг лес. Снег. Ночь. Спящий лагерь в сотне шагов.       Киран думал секунду. Потом сделал резкий выпад рукой, целясь в шею.       Ландри отклонился назад и прошёл под его локтем. Бесшумно. Снег под ногами не скрипнул.       Киран развернулся. Пальцы прошли мимо, едва тронув край рубашки. Кровь закипела.       Лес превратился в поле боя.       Ландри двигался между деревьями с той грацией, которая не бывает человеческой. Киран знал это, видел это каждый раз, но сейчас это обращалось против него лично, и это было невыносимо прекрасно. Длинные пряди летели за ним тёмной волной при каждом развороте, почти неразличимые в полумраке ночи. Киран тянулся к ним, но они выскальзывали. Тянулся к плечу — Ландри уходил под руку, отвечал стремительной контратакой, которая всякий раз заставала врасплох.       Один раз Кирану удалось схватить его за плечо и прижать к стволу сосны. Ландри подсёк его ногу, и Киран едва не рухнул в снег. Это лишь раззадорило.       Он отчаянно, со злостью, прыгнул вперёд и схватил за волосы. Намотал длинную прядь на кулак. Тёмные волосы обвились вокруг пальцев.       На этот раз Ландри не увернулся. Не успел или не захотел.       И Киран опрокинул его в снег.       Они упали вместе глухо, между двумя старыми елями. Снег взметнулся и осел. Киран прижал его коленями к сугробу, руки сомкнулись на запястьях. Ландри не сопротивлялся, лежал под ним ровно, дышал спокойно, глаза были неразличимы в темноте.       Киран стянул с него штаны, сорвал мешающий плащ, задрал рубашку, потом развернул лицом вниз, подхватывая его за бёдра и ставя перед собой. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что нужно быть нежнее, быть обходительнее, но вид Ландри, стоящего на коленях с растрёпанными длинными прядями, отмёл всё, что могло сдержать Кирана.       Он вошёл в него без прелюдий, без осторожности.       Ландри не дёрнулся. Не вздрогнул. Ровная спина, ровное дыхание, тёмные волосы свисают вперёд. Наверняка ему больно, но Киран не мог себя контролировать. Совсем. Он вбивался в тело Ландри с той яростью, которая могла затмить любого хищника. Он был ужасно узкий и горячий по сравнению с обычной прохладой его кожи. Через несколько минут Киран понял, что не выдержит, и всё закончится слишком быстро. Он остановился выровнять дыхание.       Потянулся рукой вперёд, но Ландри перехватил её и вернул на своё бедро. Молча.       — Прости, прости... — Киран погладил его спину. Длинные пряди скользнули под ладонью. Боже, какой же он дурак.       И тогда почувствовал, как Ландри изменил положение тела. Совсем немного, едва заметно, словно просто менял угол, смещая вес. И сквозь мутную пелену Киран почувствовал, что он начал двигаться.       С присущей ему точностью. Выверенностью. С тем темпом, который выбирал сам.       Мягко. Соприкасаясь ровно настолько, насколько позволяли их тела. Уходя, соскользывая, чтобы потом вернуться с точным толчком. Длинные волосы качались при каждом движении тёмной волной по белому снегу.       Киран внутренне взвыл.       Жар вернулся с удвоенной силой. Он не понимал, что делал Ландри — просто таял в собственных ощущениях, в темноте леса, в снегу под коленями, в звуке его собственного дыхания, слишком громкого для ночи. Ландри контролировал его тело даже так. Даже в этой позе. Он вёл, и Киран следовал.       Колени горели о мёрзлую землю под снегом.       Ландри двигался, меняя ритм, меняя само представление Кирана о том, как должно быть между мужчинами. Несколько раз Киран думал, что уже не сможет сдержаться, тогда Ландри останавливался. Давал передышку. Ровно столько, сколько нужно. Потом начинал снова.       Последний толчок накрыл с головой.       Он думал, что закричал, но лес впитал только его протяжный стон. Судороги прошли от головы до пяток. Он держал Ландри за бёдра, полностью растворяясь в нём, высвобождаясь и выпадая из реальности.       Когда Киран медленно отстранился, холод вернулся сразу. Он смотрел на спину Ландри, с ужасом думая, что сказать ему, как посмотреть в лицо. Пытался придумать, как исправить ситуацию, как доставить Ландри удовольствие, о котором он в своём безумии не подумал.       Он осторожно прикоснулся к его плечу:       — Ландри?       Тот не отреагировал. Кирана накрыла волна липкого ужаса. Он быстрым движением перевернул Ландри на спину, всматриваясь в его лицо. И замер.       Ландри лежал, прикрыв глаза. Длинные чёрные пряди разбросаны по снегу вокруг него. На бледных щеках едва заметный румянец. На обнажённом животе блестели густые капли.       Когда он... Как он...       Киран не смог продолжить мысль.       Он наклонился и прижался губами к его животу. Провёл медленно языком. Никогда прежде он такого не делал, это просто не приходило ему в голову, но сейчас была острая, почти болезненная потребность впитать в себя эти следы, эти доказательства.       Ландри лежал в каком-то отстранённом состоянии. Дыхание ровное. Как будто дремлет или находится где-то, куда Киран не мог заглянуть.       Потом Киран почувствовал руку на своей голове.       — Ты же поддался, да? — тихо спросил Киран.       — Да.       — Зачем?       Молчание.       — Хотел почувствовать, как ты теряешь контроль.       Киран лежал щекой на его животе и смотрел в тёмное небо между ветками.       — Прости. Всё, что касается тебя... Я не могу совладать с собой.       — Моё тело способно выдержать гораздо больше, чем твоя страсть, Киран.       — К тому же, — продолжил он мгновение спустя, — я иногда забываю, как ты нуждаешься в физической близости.       Лес дышал вокруг них тихо и ровно. Где-то в стороне спал лагерь.       Киран проснулся от шума.       Что-то резко дёрнуло его обратно в явь. Он открыл глаза и увидел серое утреннее небо сквозь ветки над головой.       Костёр рядом ещё тлел. Вокруг него в примятом снегу лежали свёртки, оставленные с вечера кружки, плащи.       Голоса рядом были слишком многочисленными для их маленького отряда.       То, что он увидел, не сразу уложилось в голове.       По опушке, там, где лес расступался перед дорогой, стояли всадники. Человек тридцать или сорок, в плащах с золотым шитьём по краю, с вымпелами, ещё не развернувшимися на утреннем ветру и висевшими тяжёлыми складками на пиках. Лошади тяжёлые, военные, с перезвоном кольчужной сбруи. Люди спешивались, переговаривались, кто-то уже разводил отдельный огонь в стороне от их лагеря.       Королевский легион Ровера.       Альхан уже шёл навстречу командиру отряда без спешки, с видом человека, который узнал кого-то издалека и идёт к нему не как к чужому, а как к равному. Оно и понятно: Альхан сам был из гарнизонных капитанов, и встреча с легионом была для него встречей со своими.       — Видар, — сказал он и протянул руку.       Командир, крепкий, лет сорока пяти, с короткой седеющей бородой и глазами, смотрящими на мир так, будто заранее ожидали худшего и редко в этом ошибались, спрыгнул с коня с лёгкостью, которой не ждёшь от такого возраста, и ответил на рукопожатие.       — Альхан. Рад видеть тебя живым.       — Взаимно.       — Кровавый мор идёт по стране, — произнёс Видар без предисловий, оглядывая лагерь с тем профессиональным прищуром, с которым осматривают место, а не людей. — Его Величество велел выслать отряды. Вас искали.       Альхан отвечал. Видар слушал и кивал.       Киран слушал краем уха. Ощущение, что что-то не так, накрыло его неожиданно. Матильда у тлеющего костра с кружкой в руке. Элоди поднимается с земли, прищуривается, потирает лицо. Леру сидит в стороне, обхватив колени руками.       Ландри не было.       Мор тоже не было. Там, где она сидела вчера вечером, связанная ветром, было пусто.       Киран встал так резко, что потемнело в глазах.       — Элоди!       Она вскинулась мгновенно.       — Где Ландри?       Девушка ответила не сразу. Что-то в её лице изменилось почти незаметно, но он увидел.       — Элоди.       — Ушёл, — сказала она. — На рассвете.       Киран смотрел на неё.       — И Мор забрал с собой, — добавила она ровным голосом. Как говорят о вещах, которые уже успели принять. — Разбудил меня и Альхана. Сказал, что уходит. Сказал: продолжайте двигаться к Сольвере, расскажите всё королю.       Киран молчал.       В голове было пусто, словно что-то вырвали с корнем, и на месте вырванного ещё ничего нет. Только дыра.       — Почему мы не с ним? — спросил он наконец. Голос вышел тихим. Слишком тихим для того, что клокотало внутри.       Элоди посмотрела на него.       — Киран.       — Почему он снова всё делает в одиночку?       Она встала. Подошла ближе. Не вплотную, но достаточно.       — Слияние только между ними, — сказала она. — Вихрь и Мор. Нам там делать нечего.       — Ты знала.       Киран отвернулся. Сделал несколько шагов в сторону, остановился. Снег под ногами скрипел. Этот звук был очень обычным. Очень нормальным для мира, в котором сейчас всё было неправильно.       Что-то в груди у Кирана сжалось с такой силой, что на секунду стало трудно дышать.       Нет.       Не снова. Не ещё раз.       Он знал это чувство наизусть, оно было вшито в него намертво, как шрам, который уже не болит, но всегда там. Хамар-Сар. Утро после той первой ночи. Тишина, в которой не было ничего, кроме понимания того, что что-то ушло, и ты стоишь по другую сторону закрытой двери и не знаешь, откроется ли она снова, и кто за ней окажется, если откроется.       Прошлой ночью Ландри лежал рядом с ним на снегу и дышал ровно, и рука его была тёплой, и Киран думал про себя, что вот это и есть то, что нельзя потерять.       И всё равно ушёл. Снова.       — Киран! — Элоди крикнула ему вслед. — Подожди, мы не знаем, куда...       — Киран, стой! — сказал Альхан резко от дороги, где всё ещё говорил с Видаром. — Нам нужно выслушать всё, прежде чем...       — Пустите его! — крикнула Матильда кому-то из легионеров, оказавшемуся на пути.       Киран не стал объяснять.       Он бросился к коням легиона, стоявшим вдоль опушки. Ближайший, вороной и крупный, с той широкой грудью, за которой чувствуется выносливость и много пройденных дорог, посмотрел на него спокойно. Хороший знак.       — Эй! — Один из легионеров шагнул вперёд. — Это чужой конь!       — Верну, — бросил Киран и поставил ногу в стремя.       Нога отозвалась привычным тупым напоминанием. Он не стал об этом думать. Конь принял его вес без возражений, переступил, выровнялся.       Сзади ещё кричали что-то. Потом голоса растворились в стуке копыт, и лес принял его. Деревья, снег между ними, серое утро впереди.       Он не знал, куда ехать.       Это была проблема, о которой он не успел подумать, потому что думал только о том, что нужно ехать немедленно, прямо сейчас, не теряя ни секунды. Ландри ушёл на рассвете. Это час, может, два. Они могли уйти далеко в любую сторону, и следов на утреннем снегу было слишком много, чтобы читать их.       Он осадил коня на краю поляны, где тропа расходилась в три стороны. Конь переступил копытами, фыркнул.       Киран сидел и думал о слиянии. О том слове, которое каждый раз ударяло под рёбра с той тупой настойчивостью, с которой бьёт что-то, что не хочет быть понятым. Ландри ушёл один, не разбудив его, несмотря на всё, что было между ними этой ночью в лесу. Несмотря на снег под коленями, тёмные волосы в кулаке и тихое прикосновение руки потом.       Потом он подумал о том, что Вихрь всегда знает, где его Источники.       Всегда. В любом городе, на любом расстоянии, через любые стены. Ландри находил его, и это была часть его природы, нечто настолько глубокое, что отделить это от него так же невозможно, как отделить ветер от движения.       Но нить обычно идёт в обе стороны.       Она всегда идёт в обе стороны.       Киран закрыл глаза.       Он не умел этого. Не знал, получится ли. Но у него не было ничего другого, кроме этой мысли и желания, которое не вмещалось ни в какие слова. Он начал думать о Ландри. Не о слиянии, не о Мор, не о том, что будет или не будет. Просто о нём. О том, каким он был прошлой ночью в темноте леса. О том, как он опрокинул его на снег. О том, как двигался внутри него. О том, как они лежали на снегу, и на щеках Ландри был едва заметный румянец. О тёмно-синих глазах, смотревших на него с многовековой мудростью.       Что-то дёрнулось в груди. Резко, ощутимо, как дёргается натянутая нить, которой наконец коснулись.       Киран открыл глаза.       Направо.       Не было голоса. Не было знака. Только слабая, почти неощутимая тяга, похожая на запах дыма, когда огня ещё не видно, но знаешь, что он есть и что он живой. Направление, которое не выбирают, а просто чувствуют, как чувствуют то, что связано с тобой крепче, чем ты успел это осознать.       Он дал коню шпоры.       Думал только о Ландри. О каждой черте, которую помнил. Как он ходил, как стоял, как молчал тем особым молчанием, как смотрел на мир. Тяга не пропадала. Она вела так же верно, как раньше вёл Ландри, только теперь по другому концу той же нити, которую Киран раньше не замечал, потому что не думал, что она может работать в обе стороны.       Теперь знал.       Конь шёл галопом. Ветки хлестали по плечам. Снег летел из-под копыт. Лес расступался и снова смыкался, и Киран не думал о дороге, не думал о ноге, не думал ни о чём, кроме этой тяги и того, к кому она вела.       Рощица. Пригорок. Спуск к узкому ручью, почти замёрзшему. Через ручей, не снижая скорости, брызги в разные стороны, холодные капли на лице.       И тогда ветер принёс голос.       Не с неба, не из воздуха, а так, как приносит ветер то, чему доверили: осторожно, издалека, сложив из звука, расстояния и утреннего холода нечто почти невесомое, почти неслышимое, но совершенно узнаваемое. Тихий, ровный голос, который Киран знал с первой встречи, который вошёл в него тогда и так и остался там, не спрашивая разрешения, и который Киран слышал теперь с той отчётливостью, с которой слышат только то, что боятся потерять.       — Киран, остановись.       Конь под ним замедлился сам, почуяв изменение в посадке.       Киран выпрямился.       Сжал зубы так, что заломило.       — Никогда! — крикнул он ветру, и голос поднялся между деревьями, разлетелся в утреннем воздухе громко и зло, с той яростью, которая рождается не из злости, а из страха. Из самого честного и самого невыносимого страха потерять то единственное, ради чего стоит скакать, и падать, и подниматься, и снова скакать, пока есть нить, и пока она ведёт.       Конь прыгнул вперёд.       Нить тянула.       Он скакал.       Небо окрасилось в фиолетовый.       Словно кто-то опрокинул над миром что-то тёмное и живое, и оно растеклось от горизонта до горизонта, не оставив ни одного чистого куска. Деревья под ним стали другими, тёмными, почти чёрными, и тени от них упали неправильно, не туда, куда должны.       Одновременно поднялся ветер. Злой, нетерпеливый.       Конь под ним сбился с шага.       Захрапел, прижал уши, попытался развернуться. Киран удержал его, стиснув коленями, чувствуя, как животное дрожит мелкой непрерывной дрожью. Не испуг, что-то глубже. То, что бывает, когда живое существо чувствует, что нужно повернуть назад.       Он не позволил.       Впереди, там, куда вёл его этот невидимый поводок, деревья расступались. Не сразу, постепенно, как расступается толпа перед чем-то большим. И за ними, в той прогалине, которая открывалась в фиолетовом утреннем свете, Киран увидел стены.       Точнее то, что от них осталось.       Руины чего-то древнего, времён Орвелина.       Камень, поросший мхом, тёмно-зелёным, почти чёрным в этом свете. Стены, которые когда-то были высокими, теперь стояли только наполовину, с обломанными верхушками, похожими на сломанные зубы. Арки без крыш. Провалы, где были окна. Что-то, что раньше было башней, теперь было просто горой камней, из которой росло молодое дерево, нелепо и упрямо, не спрашивая ни у кого разрешения.       Это место было мёртвым четыреста лет.       Ветер над руинами двигался иначе, чем вокруг них. Закручивался. Уходил вверх и возвращался. Фиолетовое небо над этим местом было гуще, плотнее, как будто сгустилось именно здесь, над этими камнями, ради чего-то, что сейчас происходило или вот-вот произойдёт.       Киран спрыгнул с лошади.       Бросил поводья на ветку и пошёл вперёд, к пролому в стене, где когда-то были ворота.       Нить была натянута, как струна.       Он шёл быстро, потом побежал, не думая о ноге, не думая вообще ни о чём, кроме этой тяги, этих руин и двух фигур, которых он увидел сквозь пролом.       Они стояли друг напротив друга посреди того, что было когда-то внутренним двором крепости. Старые плиты под ногами, трава между ними, несколько деревьев, выросших там, где раньше, наверное, было что-то другое.       Фиолетовый свет лежал на всём этом ровно, без теней.