Зверь Третий — Мор

      Приют Святой Марты располагался в восточной части Сольвера, где улицы становились уже и тише, а фонари горели реже, чем в центре. Элоди всегда любила этот район именно за такую его неспешность, за ощущение, что город здесь дышит иначе. Она задержалась дольше, чем планировала: дети не отпускали, цеплялись за рукава платья и требовали ещё одну историю, потом ещё одну, и она не умела отказывать, никогда не умела, особенно сейчас, когда несколько приютских детей погибло от Кровавого Мора. Элоди помнила, как тяжело восстанавливался Ровер после эпидемии. Ландри тогда сделал всё, что мог, чтобы остановить болезнь, хлынувшую на них. Они стояли в Узоре, в центре которого был сам Ландри. Необычный и неправильный Узор, но Вихрь смог впитать в себя остатки растущей болезни, чтобы смогли спастись хотя бы те, кто заразился, но всё ещё был жив. Ландри тянул, сжимал, собирал мор по кусочкам со всего Ровера. И Источники стояли столько, сколько было нужно.       Когда они прибыли в Сольверу, всё было кончено. Люди приходили в себя. Они шли по улицам столицы и улыбались, не веря, что всё наконец закончилось.       Когда повозка тронулась, небо над городом было уже тёмным и густым, усыпанным звёздами, которые в столице почти не видны за дымом очагов и светом фонарей, но сегодня были отчётливы и холодны.       Лошади остановились внезапно, без предупреждения, и Элоди качнулась вперёд, придержавшись рукой за деревянный борт. Она отодвинула занавеску и выглянула в окно, ожидая увидеть застрявшую телегу или подгулявшего прохожего посреди мостовой, однако то, что она увидела, было совершенно иным. Несколько всадников перекрывали дорогу. Она смогла заметить в неверном свете фонаря то, как они прямо сидят в сёдлах, их тёмные плащи и нагрудники, блеснувшие эмблемой черного волка. Эркин-Атлы.       Элоди выдохнула медленно и откинулась на спинку сиденья.       Один из всадников подъехал к дверце повозки и произнёс негромко, но отчётливо, что госпоже Левре желают засвидетельствовать своё почтение, и что её просят проследовать с ними. Элоди слушала его, и пока он говорил, в голове её уже складывалась картина, потому что она знала только одного человека, которому принадлежит этот знак, и которому могло понадобиться встретиться с ней именно так, без предупреждения, поздним вечером на тёмной улице.       Замир-бей.       Повозка двинулась снова, теперь уже в сопровождении всадников, и Элоди смотрела в окно на проплывающие мимо дома, на тёплые квадраты освещённых окон, на редких прохожих, которые оглядывались на маленький эскорт с любопытством и тут же отводили взгляды.       Дом, к которому они приехали, находился в средней части города, там, где улицы уже не такие тесные, как на востоке Сольверы, но ещё не такие широкие и самодовольные, как в аристократических кварталах. Дом был обычным с виду, без украшений, с тяжёлой тёмной дверью, и именно эта обычность говорила о многом.       Элоди вышла из повозки сама, не дожидаясь помощи, и пошла к двери, которую уже держали открытой. Страха не было. Она поймала это ощущение и немного удивилась ему. На его месте сидело то, что она назвала бы предвкушением.       Внутри горели свечи, много свечей, расставленных без какой-либо видимой системы по полкам и подоконникам, отчего комната казалась живой и подвижной от колеблющегося света. На диване у дальней стены, вытянув одну ногу и положив руку на спинку, сидел Замир. Всё в его фигуре говорило о непринуждённости, которую невозможно изобразить и которая бывает только у людей, привыкших чувствовать себя хозяевами любого пространства.       Он поднял взгляд, когда она вошла, и на лице его появилось выражение, которое она запомнила как приветственное.       — Леди Элоди, добрый вечер.       Она остановилась посреди комнаты и смотрела на него с искренним недоумением, потому что, несмотря на то, что сразу поняла, к кому её сопровождают, видеть его здесь, в Сольвере, было всё равно неожиданно, но приятно.       — Замир? Откуда ты здесь?       — Со мной связался Кубат, — ответил он, и в голосе его не было никакой спешки, как будто они встретились в самом обычном месте в самое обычное время. — Он пока слишком слаб, чтобы добраться до Кара-Таша самостоятельно.       Элоди чуть склонила голову, изучая его.       — И ты решил сделать это лично?       — У меня есть дела в Сольвере.       — Назначать поздние встречи леди? — спросила она и услышала в собственном голосе лёгкость, которая не была притворной.       Замир засмеялся, негромко и искренне, и это было удивительно, потому что смех шёл ему меньше, чем молчание, и оттого казался чем-то редким и потому более настоящим. Он сделал жест рукой, приглашающий и неторопливый, указав на место рядом с собой на диване. Элоди посмотрела на него с лёгким вызовом, который не стала скрывать, потому что скрывать его было бы глупо и неправдиво. Затем подошла и села рядом, расправив юбку с тем спокойствием, которое давалось ей всегда, когда она не позволяла себе нервничать.       — Итак, — произнёс он, — твой Киран получил своего Зверя.       — Сомневаюсь, что Ландри можно «получить», — сказала она, и это была не защита Ландри, а просто точность, потому что слово казалось ей неверным.       Замир снова улыбнулся, и в этот раз улыбка была почти незаметной.       — Надеюсь, Киран умеет быть благодарным за помощь.       Элоди посмотрела на него внимательнее.       — Значит, всё это было только ради Зверя?       — Всегда существует некая выгода, — сказал он и на секунду замолчал, как будто взвешивая следующее слово, — и удовольствие.       Молчание между ними было небольшим, но ощутимым.       — И в чём твоё удовольствие? — спросила она.       Замир замолчал. Он повернул голову, посмотрел на неё, и в прищуре тёмных глаз было что-то такое, что она не успела ни назвать, ни спрятаться от него.       — Я думал, ты уже раскусила меня. С Хамар-Сара.       Элоди замерла на долю секунды, а потом почувствовала, как щёки начинают гореть, медленно и неотвратимо, и это было совершенно нелепо. Это было именно то, чего она не хотела. Потому что краснеть перед этим человеком, перед Замиром, который был старше её и опаснее, чем большинство людей, которых она знала, и который смотрел на неё сейчас с тем спокойным прищуром, в котором не было ни тени смущения, было невыносимо глупо и по-детски. И именно это понимание почему-то делало румянец только ярче.       — Думаю, ты всё понимаешь, — повторил он, и голос его был тише, чем прежде, почти доверительным. — Но при этом ты согласилась приехать сюда. Одна.       Элоди только сейчас осознала это по-настоящему, не умом, а всем телом, той мгновенной, острой ясностью, которая приходит слишком поздно. Глаза её метнулись к двери, закрытой и тяжёлой, и она поймала этот свой взгляд и устыдилась его.       Замир рассмеялся, негромко и без насмешки.       — Не волнуйся, леди Элоди. Я не трону тебя.       Возмущение поднялось в ней быстрее, чем она успела его удержать.       — Потому что я северянка?       Он встал. Движение было неспешным, плавным, как всё, что он делал, и когда он выпрямился в полный рост, комната как будто стала меньше.       — Нет, — сказал он просто. — Потому что я уважаю тебя, несмотря на твоё происхождение.       Он помолчал, и в паузе этой было что-то взвешенное, как будто он говорил не то, что думал сейчас, а то, что думал уже давно.       — Когда ты скакала к Сарайскому Зверю в тот день, я понял, что в тебе больше духа степи, чем во многих наших женщинах. Гордого, необузданного, свободного.       Элоди открыла рот и не закрыла его сразу, потому что слова эти застали её совершенно врасплох, и она не нашла, что ответить, и потому просто смотрела. Она не ждала этого от него. От Замира, чья ненависть к роверцам была не слухом, а фактом, она ждала чего угодно, только не этого.       — Что ты хочешь сказать? — спросила она тихо.       Он наклонился перед ней, медленно и намеренно, тяжёлые чёрные косы свесились вниз вдоль лица, и расстояние между ними стало таким, которое уже нельзя было назвать простым светским разговором.       — Я хочу, чтобы ты поехала со мной.       Голос его звучал негромко, почти интимно, и слова падали одно за другим, как будто он не собирался торопиться, потому что знал, что она слышит каждое из них.       Сердце её билось сильно и неровно, и она чувствовала каждый удар с той отчётливостью, которая бывает только тогда, когда тело знает что-то раньше головы. Но было ещё кое-что, странное и неожиданное. Что-то горячее вдруг обожгло изнутри, разлилось по бёдрам, словно она случайно коснулась раскалённого камня и не могла отдёрнуться. Такого не было с Кристианом, мягким и знакомым. Такого не было с Кираном, которого она любила тем чувством, которое не жжёт, а греет. Но Замир, стоявший перед ней сейчас, заставил её почувствовать именно то, о чём говорили только шёпотом, то, о чём она читала и верила, что это всё выдумка.       — В качестве кого? — спросила она, и голос вышел не таким твёрдым, каким она хотела его сделать.       Он усмехнулся, и в усмешке этой не было торжества, только что-то тёплое и почти мягкое, что не вязалось с тем, каким она его знала.       — Конечно, моей гостьи.       Глаза её расширились. Губы приоткрылись сами.       — Гостьи?       — Я позабочусь о тебе. Никто в Кара-Таше не посмеет даже взглянуть на тебя.       Он наклонился ещё ниже, и голова у неё закружилась по-настоящему, как от слишком быстрого подъёма, и дыхание сбилось, и она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, застряв где-то между тем и другим. И это тоже было ново, и тоже было странно. Она совсем не понимала, что с этим делать.       Замир смотрел на её приоткрытые губы с тем спокойным вниманием, которое было хуже любого откровенного взгляда.       — Леди Элоди, у тебя всё написано на лице.       — И что говорит моё лицо? — прошептала она.       — Поцелуй меня, Замир-бей, — сказал он негромко, и в голосе его было что-то, похожее на улыбку, которой не было на лице. — Прямо сейчас.       И тогда она поняла.       Не умом, а тем единственным способом, которым понимают такие вещи, поняла, что это не просто разговор и не просто вечер, и не просто случайная встреча на тёмной улице Сольверы. Что вот этот момент, прямо сейчас, пока свечи горят, и он стоит перед ней и ждёт, и есть та точка, после которой всё станет другим, и не будет возможности вернуться к тому, что было до.       Она может отказать. Она скажет нет, и он выпрямится, улыбнётся и уедет, и всё останется на своих местах, и она вернётся домой, и жизнь продолжится такой, какой она её знала. Она может согласиться, и тогда Замир станет для неё тем, кто откроет для неё неведомый мир желания и страсти. Чего она хотела от него? Чего ждала? Она думала о Киране и о том безумии, которое она наблюдала в нём, когда он смотрел на Ландри, том полном и необратимом безумии, которое не оставляло места ни для чего разумного, и примеряла его на себя, и спрашивала себя, может ли она, именно она, потерять голову так же полно и так же без сожаления.       Замир ждал. Наблюдал за каждой переменой в её лице с живым терпением и не торопил ни словом, ни жестом.       Тогда она решилась и посмотрела ему в глаза.       — Поцелуй меня, Замир-бей, — сказала она тихо, но голос всё равно дрогнул. — Прямо сейчас.       И мужчина не стал больше ждать.