Не смей

Париж три года назад всё изменил. Тогда, на парижской мостовой, Андреа Сакс бросила в фонтан телефон Миранды Пристли и уехала, хлопнув дверью. По крайней мере, так должна была закончиться эта история. Так было задумано. Но жизнь, как известно, любит вносить свои коррективы. Энди вернулась. Не через неделю, не через месяц — через полгода. К тому моменту, когда она поняла, что ни одна статья в мире, ни один редактор и ни один "нормальный парень" не заменят ей тот адреналин, тот вызов и ту странную, болезненную привязанность, которую вызывала у неё женщина по имени Миранда Пристли. Она приняла её обратно без единого вопроса. Только один короткий взгляд поверх очков и сухое: «Ты опоздала на рейс, Андреа. Не опаздывай больше». За три года брюнетка выросла из напуганной девочки-ассистентки в нечто большее. Теперь она носила титул старшего креативного помощника — должность, придуманную специально для неё, с полномочиями, от которых у других сотрудников перехватывало дыхание. Она сидела на совещаниях, утверждала обложки, вела переговоры с фотографами и дизайнерами. Она стала тенью Миранды — тенью, которая иногда отбрасывала собственный свет. И всё это время между ними росло что-то, чему обе боялись дать имя. Миранда зачем-то знала, какой Энди пьёт кофе (двойной эспрессо, без сахара, в белой чашке — никакой другой она не признавала). Сакс знала, что редактор снимает туфли под столом, когда думает, что никто не видит. Пристли отменяла встречи ради Энди, придумывая нелепые предлоги. Андреа оставалась в офисе до полуночи, хотя давно могла позволить себе уходить вовремя. Они не говорили об этом. Никогда. Потому что между ними стояли годы субординации, страх, профессиональная этика и одна простая, страшная правда: если произнести это вслух — можно потерять всё. Пока однажды зимой всё не перестало иметь значение. Снег валил уже вторые сутки. Роскошный уединённый шале в швейцарских Альпах, который Миранда арендовала для работы над зимним цифровым выпуском Подиума, превратился в снежный плен. Связи не было. Дороги замело. Персонал, который должен был приехать на замену, застрял в соседней деревне. В доме были только они вдвоем. Энди стояла у огромного панорамного окна, наблюдая, как метель стирает границы между небом и землёй. На ней был объёмный свитер грубой вязки и шерстяные носки — образ, за который в обычные дни Миранда лишила бы её премии, но сейчас это волновало меньше всего. — Если ты собираешься простудиться, Андреа, прошу, делай это в другой комнате. Твоё чихание нарушает мою концентрацию. Голос Миранды прозвучал из глубины гостиной. Она сидела в кожаном кресле у камина, укутанная в кашемировый плед цвета пыльной розы. На столе рядом с ней стоял нетронутый бокал виски. Энди обернулась. В свете пляшущих языков пламени Миранда казалась не всемогущей богиней моды, а просто уставшей женщиной. Под её глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже безупречный, как всегда, макияж. — Я не чихаю, Миранда, — тихо ответила брюнетка, подходя к камину. Она взяла со стола тяжёлый графин и долила виски в бокал старшей. — Просто думаю. — Это опасное занятие для моей старшего помощника, — Миранда сделала глоток, и Энди заметила, как та едва заметно вздрогнула от холода. Отопление в этой части дома дало сбой час назад. Камин был единственным источником тепла. Энди не стала отвечать колкостью. Она просто взяла со спинки дивана второй, более тяжёлый плед из овечьей шерсти и подошла к женщине. — Руки, — коротко сказала Сакс. Миранда подняла на неё свои ледяные голубые глаза. В них мелькнуло привычное возмущение — "кто ты такая, чтобы мне указывать?" — но она слишком устала, чтобы спорить. Она молча протянула руки, и Энди плотно укутала её плечи, заправляя края пледа так, чтобы сохранить тепло. Их пальцы случайно соприкоснулись. Кожа Миранды была ледяной. Энди задержала свои руки на её плечах на секунду дольше, чем того требовала забота. Она почувствовала, как под тонким кашемиром напряглись мышцы Миранды. Та не отстранилась. — Ты дрожишь, — констатировала Энди. — Я не дрожу, — автоматически парировала та, но её голос звучал тише обычного.— Это сквозняк. — Миранда. — Энди произнесла это имя мягко, почти шёпотом. Она медленно опустилась на корточки перед креслом, оказываясь с ней на одном уровне. — Здесь нет никого. Нет редакции. Нет камеры. Тебе не нужно быть железной. Пристли медленно сняла свои безупречные очки. Это был жест, который Энди видела лишь пару раз за все годы работы. Жест, означавший капитуляцию. Без очков она казалась уязвимой, а её взгляд — пугающе открытым. — Я ненавижу это, — вдруг тихо сказала Миранда. Её пальцы сжали край пледа. — Я ненавижу, когда не контролирую ситуацию. Когда я не знаю, что будет через час. — Ты контролируешь всё, что имеет значение, — Энди накрыла её холодную ладонь своей тёплой рукой. Миранда посмотрела на их сцепленные пальцы, но не отдёрнула руку. — Не всё, — горько усмехнулась Миранда, и в этой усмешке было столько боли, что у Энди сжалось сердце. — Я контролирую империю. Я контролирую тренды. Но я не контролирую... то, что происходит, когда ты входишь в комнату. Воздух в гостиной вдруг стал густым. Треск поленьев в камине казался оглушительным. Энди замерла. Её сердце забилось где-то в горле. Она знала, что стоит на краю пропасти. Один неверный шаг — и она рухнет, и Миранда закроется, построит вокруг себя стену из презрения и холода. Но смотреть на эту женщину, которая годами отдавала ей всё, скрываясь за маской стервы, было больше невыносимо. — А что происходит, когда я вхожу в комнату? — спросила Энди, не отводя взгляда. Миранда закрыла глаза. Ресницы дрогнули. — Я теряю дар речи, Андреа. А ты знаешь, как я ненавижу это. Энди медленно поднялась с ковра. Она встала между коленями Миранды, кладя руки на спинку кресла, заключая ту в своё пространство. Миранда подняла лицо, и в её глазах больше не было льда. Там был огонь, который они обе так долго боялись разжечь. — Ты думаешь, мне легко? — голос Энди дрогнул, но она не отступила. — Ты думаешь, я не замечаю, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу? Как ты запоминаешь, какой кофе я пью? Как ты отменила встречу с министром культуры, потому что я порезала палец, собирая тебе образы? Миранда открыла глаза. В них читалась паника и желание. — Энди... — Я не уйду, — твёрдо сказала Энди, наклоняясь ближе. Их лица разделяли какие-то сантиметры. Энди чувствовала аромат её дорогих духов, смешанный с запахом дыма и снега. — Я не брошу тебя. Ни сейчас, ни потом. Но я больше не могу притворяться, что мне всё равно. Я люблю тебя, Мира. Безумно, нелепо и навсегда. Миранда замерла. Словно весь воздух вышел из её лёгких. Она смотрела на Энди так, словно видела её впервые. Не как свою тень, не как помощницу, а как женщину, которая единственная в этом мире видела её настоящую и не боялась. Медленно, словно боясь спугнуть, Миранда подняла руку. Её холодные пальцы коснулись щеки Энди, скользнули по скуле, запутались в тёмных, слегка растрёпанных волосах. — Ты невыносима, Андреа Сакс, — прошептала Миранда, и в её голосе впервые за много лет слышалась нежность, от которой у Энди закружилась голова. — Ты разрушила все мои правила. Все мои границы. — Я исправлюсь, — выдохнула Энди, закрывая глаза и прижимаясь щекой к её ладони. — Нет, — Миранда слегка потянула её на себя. — Не смей. И когда их губы встретились, это было не похоже на робкий поцелуй. Это было столкновение, признание, капитуляция. Миранда целовала так, как делала всё в своей жизни — властно, глубоко, требуя полной отдачи. Но в то же время её руки, обвившие шею Энди, были полны такой отчаянной, хрупкой нежности, что у Энди на глаза навернулись слёзы. Энди ответила на поцелуй, притягивая Миранду ближе, чувствуя, как та наконец-то перестаёт дрожать. Снаружи выла метель, мир был отрезан от них, и впервые за долгие годы Миранда Пристли не чувствовала себя одинокой. Утром буря утихла. Солнце слепило глаза, отражаясь от нетронутых сугробов. Энди проснулась от того, что кто-то осторожно отстранял с её лица прядь волос. Она открыла глаза. Миранда сидела на краю кровати, уже одетая в безупречно сидящий кашемировый костюм, но волосы её были чуть менее идеальными, а на шее, чуть выше воротника блузки, Энди с удовлетворением заметила лёгкое багровое пятно, которое заботливо и самолично оставила сегодня ночью. Миранда поймала её взгляд и едва заметно улыбнулась — той самой улыбкой, которая теперь принадлежала только Энди. — Доброе утро, Энди, — произнесла она ровным, но тёплым голосом. — Одевайся. Вертолёт из Цюриха сможет сесть на поляне через час. — Да, мисс Пристли, — Энди хитро прищурилась, откидывая одеяло. — Мне собрать ваши образцы тканей? Миранда встала, подошла к краю кровати и наклонилась, касаясь губами виска Энди. — Сначала кофе, Андреа, — тихо сказала она, и в её глазах пляшали чёртики. — И потом... потом мы обсудим, почему мой старший помощник спит в моей постели, нарушая протокол. У нас впереди долгий полёт, чтобы придумать, как мы будем это скрывать от редакции. Энди рассмеялась, притягивая Миранду за лацканы пиджака для ещё одного, быстрого поцелуя. — А может, нам и не стоит это скрывать? Миранда выпрямилась, поправляя идеальную складку на брюках. В её взгляде снова появилась та самая сталь, но теперь Энди знала, что скрывается за ней. — Не будем спешить, дорогая. Сначала — выпуск. А потом мир узнает, кто на самом деле ведёт этот танец. Энди только усмехнулась, натягивая свитер. Она-то точно знала ответ на этот вопрос. И Миранда — тоже. Вернувшись в Нью-Йорк, они обе сделали вид, что ничего не изменилось. По крайней мере, на публике. В редакции всё осталось по-прежнему: Миранда — неприступная королева, Энди — её верная тень. Но теперь каждое утро начиналось с кофе, который Миранда приносила Энди сама, и каждый вечер заканчивался долгими разговорами в офисе в полной тишине. Лифт Runway поднялся на двадцатый этаж с привычным мягким щелчком. Энди поправила воротник нового пальто — тёмно-синего, с идеальной линией плеч, подарка, который она нашла утром на спинке стула рядом с кофе. Никакой записки. Никаких намёков. Просто безупречный выбор, который Миранда сделала бы для неё сама. Двери открылись, и привычный гул редакции ударил в уши. Найджел, склонившийся над образцами тканей, поднял голову. — О, блудная дочь вернулась. Надеюсь, в Альпах было достаточно холодно, чтобы ты оценила центральное отопление Нью-Йорка. — Холоднее, чем обычно по понедельникам, Найджел, — Энди улыбнулась, направляясь к своему столу. Дверь кабинета Миранды открылась ровно в ту секунду, когда Энди повесила пальто. Ни секундой раньше. Ни секундой позже. — Андреа. Кофе. И отчёт по съёмке с Линдберг. Пять минут. Голос был ровным. Холодным. Профессиональным. Но когда Энди вошла и положила папку на стол, Миранда на мгновение — буквально на одно, едва уловимое мгновение — задержала взгляд на её губах. И этого было достаточно. Через некоторое время Энди вышла из кабинета с лёгкой улыбкой и почти незаметность припухлостью на губах, которые пришлось быстро скрывать, столкнувшись у кофемашины с Эмили. — Что это у тебя за вид? — прищурилась та. — Ты что, в Альпах подхватила какой-то... солнечный вирус? — Просто хорошо выспалась, Эмили. Тебе тоже советую. Через три недели Миранда впервые пригласила её к себе по-настоящему. Не в шале. Не в отель. В квартиру на Верхнем Ист-Сайде, куда Энди за все эти годы ни разу не поднималась — только пару раз отвозила журнал и одежду, за исключением того случая, когда близняшки ее обманули. — Сними пальто, — сказала Миранда, принимая у неё тяжёлую сумку с правками к обложке. — И налей себе вина. Красное. В декантере. Энди вошла в гостиную и замерла. Никаких журнальных разворотов на каждом столе. Никаких образцов тканей на диванах. Только приглушённый свет, джаз с винила и два бокала, уже стоявшие на журнальном столике. Миранда вышла из спальни в шёлковом халате цвета шампанского, без макияжа, с влажными после душа — серебристыми волосами. Энди впервые видела её такой. — Ты смотришь на меня так, будто я призрак, — Миранда взяла бокал и протянула ей второй. — Я смотрю на тебя так, будто влюбилась впервые, — честно ответила Энди. Миранда усмехнулась, но в её глазах мелькнуло что-то уязвимое. — Тогда садись. И расскажи мне, что ты видишь. Только не смей говорить «редактора». Я слышу это слово пятьдесят раз в день. Энди села рядом. Не на противоположный диван. Рядом. Их плечи почти касались. — Я вижу женщину, которая знает, что я люблю тёмное вино, но покупает и светлое — на случай, если мне вдруг захочется чего-то другого. Я вижу женщину, которая... Она не договорила. Миранда поставила бокал и повернулась к ней, касаясь пальцем её подбородка. — Достаточно слов, Андреа. Сегодня — достаточно слов... Утро после того вечера с вином началось не с кофе и не с правок к обложке. Энди проснулась от запаха жареного хлеба и чего-то ещё — кажется, это были яйца. Она приоткрыла один глаз и увидела незнакомый потолок с лепниной, потом — свою одежду, аккуратно сложенную на стуле рядом с кроватью, и только потом вспомнила всё: вино, джаз, слова, которые оборвались на полфразе, и поцелуй, который не был похож ни на что, что она знала раньше. И безумно приятное продолжение вечера. Она натянула халат — теперь уже свой, тот самый, цвета шампанского, который Миранда вчера бросила ей со словами «не смей спать в том, в чём пришла» — и босиком вышла в гостиную. Миранда стояла у плиты в шёлковое халате. Волосы были заправлены за ушки, девственно чистые, без массивных украшений, на лице не было ни грамма макияжа. Она помешивала что-то на сковороде и напевала себе под нос — тихо, почти неслышно. Энди замерла в дверях. Она видела Миранду в сотнях образов: безупречной, грозной, великолепной. Но такой — домашней, растрёпанной, поющей себе под нос — она её ещё не знала. — Ты готовишь? — не удержалась Энди. Миранда обернулась, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на смущение, но тут же сменилось привычной усмешкой. — У меня есть персонал, Андреа. Но они приходят в девять. А я не могу ждать до девяти, когда хочу есть. — Она вернулась к плите. — Яйца. Тосты. Кофе уже готов. Садись. Энди подошла к островку, где уже стояли две чашки и тарелки. Она села, обхватив чашку ладонями, и наблюдала, как Миранда раскладывает еду по тарелкам — движения точные, уверенные, но в них не было той властности, с которой она делала всё остальное. Теперь в этом не было необходимости. — Мира, — тихо сказала Энди. Миранда подняла глаза. — Спасибо. Та на секунду замерла, потом поставила сковороду на подставку и села напротив. — За что? — в голосе звучала лёгкая насмешка, но глаза были тёплыми. — За всё. За то, что пустила меня сюда. За то, что... — Энди запнулась, не зная, как закончить. Миранда протянула руку через стол и накрыла её ладонь своей. — Не благодари, Андреа. Это раздражает. Просто ешь. У нас впереди долгий день. Энди улыбнулась и взяла вилку. Они ели молча, но это было не то молчание, которое бывает между чужими. Это было молчание двоих, которым больше не нужно заполнять каждую секунду словами. Когда они закончили, Миранда встала, забрала тарелки и понесла их к раковине. Энди хотела помочь, но та только махнула рукой. — Садись. Пей кофе. И не смей уходить, пока я не скажу. Энди усмехнулась, все равно встав из-за стола. Прежде чем Миранда оглянулась, чтобы грозно стрельнуть взглядом на брюнетку, девушка приобняла ее со спины, нежно и невесомо дразнящие проводя кончиком носа по шее Пристли. Из спальни доносился тихий звук — кажется, Миранда включила музыку. Джаз. Тот же, что играл вчера. И Энди подумала, что вот оно — то самое, чего ей не хватало все эти годы. Не роскошь, не адреналин, не вызов. А вот это — утро, когда не нужно никуда спешить. Когда можно просто быть. Через два месяца на Мет Гала всё пошло не по плану. Энди стояла рядом с Мирандой в зоне для прессы, поправляя ей шлейф кутюрного платья. Вспышки камер били безжалостно. Кто-то из журналистов — молодой, слишком смелый — выкрикнул: — Мисс Пристли! Ходят слухи, что ваша новая правая рука — нечто большее, чем просто ассистентка! Миранда замерла. Энди почувствовала, как напряглась её спина под тонкой тканью платья. Секунда тишины, которая могла бы разрушить всё. И тогда Энди сделала шаг вперёд. Не отступила — шагнула. — Я Андреа Сакс, — сказала она ровно, глядя прямо в камеру. — Старший креативный директор проектов Runway. И да, я правая рука мисс Пристли. Тишина. А потом — щелчок затвора. И ещё один. И смех Найджела где-то за спиной. Миранда не повернулась. Но Энди почувствовала, как её пальцы, скрытые под шлейфом, на долю секунды сжали её запястье. Крепко. Благодарно. А когда они наконец сели в машину, Миранда сняла туфли, откинулась на сиденье, закрыла шторку от водителя и произнесла: — Ты импровизировала, Андреа. — Я защищала то, что принадлежит мне, мисс Пристли. — Мм. — Миранда прикрыла глаза. — В следующий раз не смей называть меня так в машине. Энди рассмеялась, накрывая её холодные ступни своим пиджаком. — Как прикажете, моя госпожа. — Вот за это, — Миранда наконец открыла глаза, и в них плясал огонь, — я тебя и терплю. Не в силах сдерживаться, старшая накрыла губы брюнетки. Жадно. Горячо. Собственнически. Энди ахнула в поцелуе, но тут же крепче притянула Миранду к себе. Её пальцы зарылись в идеально уложенные волосы, которые теперь окончательно потеряли форму, и это почему-то возбуждало больше всего на свете — знать, что только она имеет право видеть Миранду Пристли такой. Растрёпанной. Жадной. Живой. Миранда отстранилась первой — естественно, первой, потому что она всегда контролировала, когда начинать и когда заканчивать. Её губы были припухшими, румянец на скулах невозможно было списать на что-то, кроме того, что только что произошло. Она поправила воротник блузки Энди, который сбился, и строго произнесла: — Ты помяла мне платье. — Это кутюр от Дидье, Мира. Его нельзя мять, — Энди хитро прищурилась, проводя большим пальцем по её нижней губе. — Придётся сказать прессе, что ты пострадала, защищая мою честь. — Не смей. — Но уголки губ Миранды дрогнули. — Если хоть кто-то узнает, что я целовалась в машине, как школьница, я уничтожу этот журнал, сожгу твой гардероб и... — И что? Миранда посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В нём было столько всего — и вызов, и нежность, и то странное, пугающее чувство, которое обе они так долго называли иначе. — И ничего, — тихо сказала она. — Потому что ты знаешь, что я не смогу. Энди замерла. Эти слова — простые, почти будничные — ударили сильнее, чем любое признание под снегом в альпийском шале. Потому что Миранда Пристли не говорила «я не смогу» никогда. Она не признавалась в слабостях. Она не оставляла лазеек. А сейчас — оставила. Для неё. Сакс наклонилась и поцеловала её — на этот раз медленно, бережно, как будто боясь разбить этот момент. — Я тоже, — прошептала она против её губ. — Я тоже не смогу. Миранда прикрыла глаза. Её пальцы нашли руку Энди и сжали — крепко, до побеления костяшек. Так она держалась за неё, когда боялась, что та исчезнет. Так она держалась за неё сейчас. Машина плавно остановилась у знакомых дверей с латунными цифрами. Водитель, как и всегда, вышел, открыл дверь и отвернулся, глядя куда-то в сторону небоскрёбов. Она обернулась, протянула Энди руку — жест, который в их мире значил больше, чем любые слова. Иди со мной. Я веду. Энди вложила свою ладонь в её холодные пальцы, и они вместе вошли в дом. Андреа стояла у окна, обнимая Миранду сзади, прижавшись щекой к её спине. Она чувствовала, как та дышит — ровно, спокойно, впервые за весь день по-настоящему расслабленно. — О чём ты думаешь? — тихо спросила она. Миранда накрыла её руки своими. — О том, Андреа, что я всю жизнь контролировала всё. Каждую деталь. Каждый кадр. Каждую эмоцию. — Она помолчала. — А потом появилась ты. И я поняла, что самое лучшее, что со мной случилось, я не контролировала ни секунды. Энди крепче сжала её в объятиях. — Я тоже, Мира. Я тоже. За окном горел Нью-Йорк. А в этой квартире, на двадцатом этаже, наконец-то горел их собственный свет.