Не смей

Они не планировали это. Ничто из того, что происходило между ними, никогда не было запланировано. Париж. Снова. Спустя три года после того, как Андреа бросила телефон в фонтан и уехала, хлопнув дверью. Теперь они вернулись — на съёмку февральского выпуска Runway, три дня в городе, который Миранда одновременно любила и ненавидела. Всё шло по плану до последнего вечера. Ужин с дизайнерами в ресторане отеля Ritz, бокалы шампанского, которые Миранда лишь касалась губами, бесконечные разговоры о тканях, крое, палитрах следующего сезона. Сакс стояла рядом — как всегда, на полшага сзади, с папкой, с ручкой, с безупречным платьем от Валентино, которое женщина выбрала для неё утром, даже не спросив. Платье было тёмно-синим, с открытой спиной, и Энди чувствовала на себе взгляды — но больше всего её волновало то, что Пристли обернулась ровно один раз за весь вечер. И задержала взгляд на три секунды дольше, чем было необходимо. Но потом был тот взгляд. Миранда обернулась через плечо — просто обернулась, проверяя, идёт ли Энди за ней, как делала тысячу раз. Но в этот раз что-то случилось. Их взгляды встретились, и Сакс увидела в её глазах то, что Миранда обычно прятала так тщательно, что никто в мире не смог бы догадаться. Желание. Брюнетка сглотнула. Миранда медленно повернулась обратно и пошла дальше — к лифту, к выходу, к машине. Но Энди уже не могла дышать нормально. Не выходило. Лифт поднимался слишком медленно. Они были одни — Миранда и Андреа, и между ними было ровно полшага, и этого расстояния хватало, чтобы не касаться, но не хватало, чтобы дышать. Зеркальные стены отражали их — две женщины в вечерних платьях, с безупречными причёсками, которые уже начинали терять форму после долгого вечера. Где-то за зеркалами простирался Париж — огни, Сена, крыши Монмартра. Но здесь, в этой кабине, существовали только они. — Ты смотрела на меня весь вечер, — сказала Миранда наконец. Её голос был ровным, но Энди знала эту нотку — ту, что появлялась, когда Миранда пыталась держать себя в руках. — Каждый раз, когда я оборачивалась. — Беспокоилась, — быстро ответила Энди. — Не лги мне, Андреа. Тишина. Лифт продолжал подниматься. На табло горели цифры: девять, десять, одиннадцать. Энди чувствовала аромат её духов — тот самый, дорогой, который Миранда носила каждый день, но сейчас, смешанный с чем-то ещё, он казался другим. Более интимным. — Хорошо, — выдохнула Энди. — Не беспокоилась. Я смотрела на тебя так, потому что не могла иначе. Потому что ты была в том платье, и свет падал на твои волосы, и ты... ты была невероятной, Мира. Ты была невозможной, и я думала только о том, чтобы увезти тебя отсюда. Миранда медленно повернула голову. В полумраке кабины её глаза казались почти чёрными. — И что же ты решила делать, когда увезёшь? Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Это был вызов. Миранда всегда проверяла — до последнего момента. Энди сделала те самые полшага. Теперь между ними не было ничего, кроме нескольких сантиметров и здравого смысла, который обе уже давно отправили в утиль. — Я решила, — тихо сказала Энди, — что ты сама мне скажешь. Миранда не отступила. Её пальцы — те самые, что весь вечер сжимали бокал с шампанским так, что побелели костяшки, — медленно поднялись и легли на воротник пальто Энди. Не на пальто. На воротник. Там, где кожа. Её пальцы были холодными, но от этого прикосновения Энди стало жарко. — Ты думаешь, я знаю, что делать? — в голосе Миранды впервые за вечер прозвучала та самая хрипотца, от которой у Энди подкашивались колени ещё три года назад, в первый день в редакции. — Я всю жизнь знала, что делать, Андреа. Каждую секунду. А сейчас... Лифт остановился. Двенадцатый этаж. Двери открылись. Они вышли в коридор молча, не сговариваясь. Ноги сами несли их к двери номера Миранды — люкс с видом на Эйфелеву башню, который она снимала каждый раз, когда приезжала в Париж. Энди знала номер этого отеля наизусть, как знала наизусть всё, что касалось Миранды. Ключ дрогнул в замке. Энди потом будет вспоминать, как Миранда смеялась — тихо, нервно, совсем не по-мирандовски — потому что ключ не поворачивался с первого раза. Её пальцы дрожали. У Миранды Пристли дрожали пальцы. А потом дверь открылась, и коридор исчез. Номер был огромным — две спальни, гостиная с камином, ванная комната размером с их нью-йоркскую квартиру. Но ни одна из них не обратила на это внимания. Первое, что Энди почувствовала — это запах. Её собственные духи. Эта женщина узнала, каким парфюмом пользуется сотрудница, чтобы заполонить запахом весь номер. Осознание, что женщина безумно скучает по ней каждую секунду, заставило сердце сжаться от грусти и разорваться от безграничной любви. Одновременно. Из панорамного окна в номер заливался золотой свет — Эйфелева башня мерцала в ночи, как огромная новогодняя ёлка, но ни одна из них не посмотрела в окно. — Сними это, — сказала Миранда. Её голос был хриплым. — Это платье. Оно мне мешает. — Мне тоже, — честно призналась Энди. Миранда рассмеялась — по-настоящему, не той сдержанной улыбкой, которую позволяла себе при посторонних. А брюнетке оставалось лишь чувствовать, как кружится голова и тяжелеет, будто от шампнского. От одного вида счастливой женщины. Чуть позже она поднимет вопрос о том, что ей нужно больше смеяться, потому что это безумно красиво. Теперь это жизненно необходимо Холодные пальцы уже нашли молнию на спине Энди, медленные, точные, как она делала всё — и одновременно дрожащие. Пока замочек медленно спускался вниз, Пристли перекинула темные волосы на другое плечо, наконец впиваясь жадным поцелуем в шею. Хрупкие плечи и спинка не остались без внимания. Как и место за ушком, которое совсем скоро обжёг горячий шёпот. Такие слова нужно запретить говорить. По крайней мере Миранде Пристли. Ткань скользнула по коже, и Энди почувствовала, как прохладный воздух коснулся её плеч, но тут же его заменило тепло — тепло ладоней Миранды, которые легли на её талию и на которые Сакс инстинктивно положила поверх свои, чувствуя мурашки на бархатной коже. — Ты дрожишь, — констатировала Энди, когда платье наконец скользнуло по полу. — Это возмутительно, — прошептала Миранда, и её губы были где-то у ключицы Энди. — Я не дрожу. Никогда. Запомни уже наконец. — Мм. — Энди запустила пальцы в её волосы, наконец-то растрёпанные по-настоящему. — Тогда что это? Миранда подняла голову. В её глазах было столько всего, что Энди на секунду забыла, как дышать. — Это ты, — просто сказала Миранда. — Это всегда ты, Андреа. С тех пор, как ты вошла в мой офис в этом ужасном свитере из синтетики три года назад. Это ты. И потом слов больше не было. В следующий миг обнаженные девушки оказались на кровати. Пока брюнетка наслаждалась множественными поцелуями и укусами, от которых останутся следы, старшая нависала сверху, исследуя будто впервые это прекрасное тело. Против меток собственности никто не был против, им обоим это безумно нравилось. Чувствовать принадлежность кому-то. Понимать, что никто, увидев эти метки, не позволит подойти знакомиться. Чуть позже укус и множество поцелуев перешли на чувствительные уже твердые пики на бюсте. Андреа не скрывала своего желания, выгибаясь на встречу дугой и извиваясь под женщиной. Пока Сакс пыталась скрывать от людей бордовые пятна, Миранда скрывала полосы на спине от острых ноготков своей сотрудницы. Обеих все устраивало. Поцелуи спускались ниже, пока не дошли до промежности. Миранда издевательски замедлилась, целуя всё, кроме того, что сейчас хотелось бы Энди. — Миранда, хватит мучить, прошу.. — уже не могла терпеть брюнетка, пока Пристли покрывала поцелуями внутреннюю сторону бедер, опасно близкую к самому горячему и пульсирующему. — Попроси хорошенько, Энди, — приказным тоном ответила Миранда, но хриплый голос ее выдавал. А будто пьяные, почти черные от расширенных зрачков, глаза сводили с ума Сакс. И она не сдержалась, просто положив руку на затылок с растрёпанными серебристыми волосами, притянула к себе, громко выстанывая ее имя. Это было немыслимо, не выполнить просьбу Миранды Пристли, да ещё и так нагло. Андреа совсем скоро поняла, что могла разозлить редактора. Но взглянув на неё, увидела закатанные в блаженстве глаза. И только одна мысль была в голове начальницы: Моя девочка Женщине, которой всегда и всё хотелось контролировать, понравилось, что контролируют её, не выполняя просьбы. Это стало точкой отсчета. Возбуждение только вскочило выше у обеих. Адреналин и дофамин шалил. Совсем скоро поняв, что нужно хотя бы ради приличия показать Андреа, что такое делать с Мирандой нельзя, она ввела два пальца, делая точные размеренные глубокие фрикции. Минимальная неожиданная боль быстро сменилась удовольствием. Энди сжимала постель, выстанывая имя любимой женщины, а Миранде до чёртиков нравилось, как выглядит ее девочка на краю перед пропастью. Из-за неё. Для неё. Весь этот вечер Энди было достаточно просто одного вида Миранды в красивом платье, чтобы возбудиться. Потому что она знала, что под ним шикарное тело. А ещё, потому что весь вечер редактор пыталась избегать зрительного контакта. Эта игра в кошки-мышки и последний взгляд Пристли на встрече, полный желания, доводили до головокружения. Энди хватило бы и жарких поцелуев, чтобы быть удолетворенной, но то, что она получала сейчас, заставило в глазах появиться звёздочки. А тело судорожно разбиться на осколки, но женщина добивала, не останавливаясь, наоборот напористо ускоряясь в ней, доводила криков и лихорадочных извиваний языком. Языком, который способен уволить весь мир. Энди, кажется, на все сто процентов усвоила, что контролировать Миранду Пристли нельзя. — Не смей думать, что мне не понравилась властная ты, — в противовес ее выводам прошептала на ухо Миранда, поднявшись дорожкой поцелуев выше и чуть прикусив мочку уха. А Энди болезненно от всё ещё содрогающего тело оргазма простонала и притянула ее к себе для поцелуя, кусая нижнюю губу старшей. Чуть позже и Миранда получила своё. Того, чего хотела весь вечер, стараясь не смотреть на Андреа. Она даже и не думала, что это платье так удачно ей подойдёт. И что эта девочка будет ей мстить. Таким образом. За ее пытки. Потом было окно. Парижская ночь, падающая на простыни через панорамное стекло. Эйфелева башня мерцала прямо перед ними — так близко, что казалось, можно протянуть руку и коснуться. Чьи-то пальцы, скользящие по позвоночнику, оставляющие мурашки. Чей-то смех — тихий, удивлённый, счастливый. Чьи-то губы, шепчущие имя, которое обе слышали тысячу раз, но никогда — вот так. Энди потом будет вспоминать, как Миранда стояла у окна — голая, с растрёпанными волосами, с румянцем на скулах — и смотрела на башню. И как она обернулась, и в её глазах было что-то, чего Энди никогда не видела раньше. Не вызов. Не контроль. Просто... счастье. Тихое, хрупкое, настоящее. — Что? — прошептала Энди, подходя к ней сзади, обнимая за талию. — Ничего, — Миранда накрыла её руки своими. — Просто... я никогда не думала, что Париж может быть таким. — А каким? — Моим, — тихо сказала Миранда. — Впервые — моим. Энди прижалась щекой к её плечу, чувствуя, как бьётся её сердце — быстро, неровно. — И Нью-Йорк, — прошептала она. — И Альпы. Везде, где ты. Везде — моё. Миранда повернулась, и её губы нашли уста Энди — медленно, бережно, как будто боясь разбить этот момент. Потом была ванная комната отеля. Мрамор, золото, горячая вода, пена. Чьи-то ноги, переплетённые под водой. Чья-то голова на чьём-то плече. Тишина, в которой не нужно было ничего говорить, потому что всё уже было сказано — там, в Альпах, под снегом, у камина, когда мир был отрезан от них, а они — друг от друга отныне не были чужими людьми. — Мне остаться? — спросила Энди. Она знала ответ. Она просто хотела услышать его ещё раз. Миранда открыла глаза — те самые, ледяные, голубые, которые когда-то пугали её до дрожи. Сейчас они были тёплыми. Почти. — Ты задаёшь глупые вопросы, Андреа. Это раздражает. — Значит, останусь. — Значит, остаешься, — вздохнула Миранда. — Но завтра ты варишь кофе. И не смей использовать мою любимую чашку. — Твою любимую чашку? — Энди приподнялась, оглянувшись на Миранду, что была позади. — Мира, она давно моя. — Я знаю, — тихо сказала Миранда. — Именно поэтому она и любимая. И именно поэтому в ней кофе для меня не готовь. Утром их разбудил стук в дверь. Обслуживание в номер — кофе, круассаны, свежие фрукты. Энди накинула халат и пошла открывать, а Миранда осталась лежать, лениво потягиваясь в постели. Когда Энди вернулась с подносом, Миранда сидела, прислонившись к изголовью, и смотрела в окно. Эйфелева башня больше не мерцала — дневной свет превратил её в железную конструкцию, но всё равно величественную. — Принеси мне кофе, — сказала Миранда, не оборачиваясь. Энди подошла, протянула чашку. Их пальцы соприкоснулись, и Миранда накрыла её ладонь своей. — Спасибо, — тихо сказала она. Энди замерла. Миранда Пристли не говорила "спасибо". Никогда. — Мира... — Не смей делать из этого событие, — Миранда отпила кофе, и в её голосе вернулась привычная сталь. — Просто спасибо. Не более того. — Хорошо, — Энди усмехнулась, садясь на край кровати. — Просто спасибо. Они пили кофе молча, глядя на Париж за окном. Город просыпался — где-то внизу уже начинали двигаться первые машины, открывались кафе, начинался обычный день. Но здесь, в этом номере, в этой постели, время словно остановилось. — Андреа, — тихо произнесла Миранда, не отрывая взгляда от окна. — Мм? — В следующий раз, когда мы приедем сюда... — она помолчала. — Мы возьмём один номер. Сразу. Энди улыбнулась, прижимаясь к её плечу. — Договорились. — И не смей, — Миранда повернула голову, и в её глазах плясал огонь, — предлагать мне два. Как ты выразилась "для прикрытия"? — Не посмею, — кивнула Энди с улыбкой до ушей, ведь это значило, что Миранда готова не скрываться, что она доверяет ей и видит совместное будущее. — Я запомнила. За окном начинался новый день. Где-то внизу просыпался Париж. Где-то в редакции уже ждали правки к следующему выпуску. Где-то в мире происходили вещи, которые имели значение. Но в этом номере, в этой постели, в этих объятиях — значение имело только одно. Они наконец нашли друг друга. И больше не собирались терять.