Вечный кошмар.

‎Машина Хёна была старым внедорожником тёмного цвета. Краска местами облупилась, на заднем бампере была вмятина. Но двигатель работал ровно, и салон был чистый. Хён сидел за рулём. Умути – на переднем пассажирском сиденье, с блокнотом на коленях. Руи и Хару – сзади. ‎Они выехали из города в три часа ночи. ‎Дождь усилился. Капли барабанили по крыше. Дворники двигались с равномерным скрипом. Улицы были пустые – ни машин, ни прохожих. Город спал. Только их внедорожник катился по мокрому асфальту к выезду на трассу. ‎В салоне почти не разговаривали. Хару пытался шутить, но его шутки повисали в воздухе. Хён сосредоточенно смотрел на дорогу. Умути изучал карту, сверяясь с компасом в телефоне. Руи смотрел в окно на проплывающие фонари. ‎Через двадцать минут город кончился. Фонари исчезли. Начался лес. Дорога сузилась – трасса сменилась узким шоссе, шоссе сменилось грунтовкой. Машина запрыгала на ухабах. Ветки деревьев царапали борта. ‎— Далеко ещё? – спросил Хару. ‎— По карте – ещё километров пятнадцать, – ответил Умути. — Потом дорога кончится. Дальше пешком. ‎— Замечательно, – пробормотал Хару. — Ночной поход по лесу под дождём. Именно так я хотел провести воскресенье. ‎Хён ничего не сказал. Он вглядывался в темноту за лобовым стеклом. Фары выхватывали из мрака деревья, лужи, поваленные стволы. ‎Лес становился гуще. Ветки смыкались над дорогой, образуя тоннель. Свет фар отражался от мокрой коры. Руи смотрел вперёд и чувствовал, как нарастает давление в груди. Не страх. Что-то другое. Как будто воздух сгущался. Как будто они въезжали не в лес, а во что-то иное. ‎В четыре двадцать утра дорога кончилась. Грунтовка упёрлась в завал из поваленных деревьев. Дальше – только тропа, едва заметная в траве. ‎— Приехали, – сказал Хён и заглушил двигатель. ‎Наступила тишина. Дождь барабанил по крыше. Где-то далеко ухала сова. В лесу было темно – такой темноты Руи не видел никогда. Фонарики, которые они достали, выхватывали только ближайшие стволы. Всё остальное тонуло в черноте. ‎Они вышли из машины. Холодный воздух ударил в лицо. Руи поднял воротник куртки. Умути включил фонарик и сверился с компасом. ‎— Нам туда, – он указал вглубь леса. — Примерно два километра. ‎Они двинулись цепочкой. Впереди – Умути с картой и компасом. За ним – Руи. Потом – Хару, который постоянно оглядывался. Замыкал – Хён с большим походным рюкзаком. ‎Тропа была едва заметна. Ноги скользили по мокрой глине. Ветки хлестали по лицу. Фонарики выхватывали из темноты стволы деревьев, покрытые мхом, и лужи, в которых отражался свет. ‎Они шли молча. Только звук шагов – чавканье грязи под ботинками, треск веток, дыхание. Руи смотрел под ноги и старался не думать о том, что вокруг. Лес был слишком тихим. Сова перестала ухать. Ветра не было. Только дождь. ‎Через час Умути остановился. ‎— Мы на месте, – сказал он. ‎Перед ними стоял особняк. ‎Он был именно таким, как во сне. Пять этажей. Тёмный кирпич, почерневший от времени. Окна первого и второго этажа заложены кирпичом. Окна третьего и четвёртого были пусты. Крыша провалена. Водосточные трубы сорваны. Двойные двери – одна створка висит на одной петле, вторая лежит на земле. ‎И крайнее левое окно на пятом этаже. Тёмное. ‎Никакого красного света. ‎Руи стоял и смотрел на здание. Его трясло. От холода? От страха? Он не понимал. Он видел это место полтора часа назад. Он стоял здесь во сне. И фигура в окне манила его пальцем. ‎— Это оно, – сказал он. Голос прозвучал глухо. ‎— Я вижу, – ответил Умути. ‎Они стояли вчетвером перед особняком. Дождь капал с деревьев. Фонарики освещали фасад. Тени от веток качались на стенах. ‎— Ну что, заходим? – спросил Хару. Голос у него был напряжённый, но он пытался шутить. ‎Умути кивнул и первым шагнул к двери. ‎Внутри было ещё темнее. Свет фонариков выхватывал обломки мебели, осыпавшуюся штукатурку, куски обоев, свисающие со стен. Пол был усыпан мусором – битое стекло, щепки, обрывки ткани. Пахло сыростью, гнилью и чем-то сладковатым. Как старые цветы, которые слишком долго простояли в воде. ‎Они обошли первый этаж. В одной из комнат стоял старый рояль – клавиши пожелтели, несколько провалились внутрь. В другой – обеденный стол, накрытый сгнившей скатертью. На столе – пустые тарелки. ‎Они поднялись на второй этаж по скрипучей лестнице. Здесь было ещё темнее. Окна заложены наглухо. Фонарики выхватывали двери, ведущие в комнаты. Большинство были закрыты. Некоторые открыты – внутри пустота, кровати без матрасов, шкафы без дверец. ‎На третьем этаже стало светлее. Окна были открыты, и серый предрассветный свет начал просачиваться внутрь. На полу лежали доски, куски штукатурки. В одной из комнат они нашли груду старых газет. ‎Умути наклонился и поднял одну. Посветил фонариком. Газета была пожелтевшая, хрупкая. Дата – пятьдесят лет назад. ‎— Ничего особенного, – сказал он. — Местные новости. Выборы. Урожай. ‎Он положил газету обратно. Никто не придал ей значения. ‎Они поднялись на четвёртый этаж. Здесь было ещё холоднее. Ветер гулял по коридорам. Пол скрипел под ногами. Хару поскользнулся на мокрой доске и чуть не упал. Хён подхватил его. ‎— Я устал, – сказал Хару. — Мы шли пешком час. Мы почти обошли четыре этажа. Давайте передохнём. ‎Умути посмотрел на часы. Почти шесть утра. ‎— Хорошо. Разобьём лагерь на втором этаже. Там нет сквозняков. ‎Они спустились обратно. Выбрали комнату с целой дверью – одну из немногих. Внутри был старый диван и пара стульев. На полу – мусор, но меньше, чем в других комнатах. Хён расстелил спальные мешки. Хару достал горелку и начал греть воду для чая. Руи сел на диван и обхватил колени руками. ‎Умути стоял у двери и смотрел в коридор. ‎— Что? – спросил Руи. ‎— Ничего, – ответил Умути. — Показалось. ‎Он закрыл дверь. Она закрылась с трудом, заскрипев петлями. Хару разлил чай по кружкам. Они выпили молча. Потом Хён погасил горелку, и все легли в спальные мешки. ‎Руи лежал на спине и смотрел в потолок. Там не было трещины. Там было мокрое пятно и отслаивающаяся краска. Он слушал дыхание остальных. Хару уже сопел. Хён дышал ровно. Умути лежал без звука. ‎За окнами светало. Но здесь, на втором этаже с заложенными окнами, всё равно было темно. ‎Руи закрыл глаза. Сон не шёл. Он лежал и слушал тишину. ‎В какой-то момент ему показалось, что он слышит шаги. Где-то наверху. На пятом этаже. Медленные, тяжёлые. Как будто кто-то ходил по коридору. ‎Он открыл глаза. Шаги стихли. ‎— Ты слышал? – прошептал он. ‎— Да, – ответил Умути. Он тоже не спал. — Лежи тихо. Не двигайся. ‎Они лежали в темноте и слушали. Шаги больше не повторялись. Только дождь шумел за стенами. И где-то далеко, на грани слышимости, раздался низкий булькающий звук. ‎Смех. ‎Руи сжал кулаки. Он узнал этот смех. Он слышал его во сне. ‎Проснулись они около полудня. Хару разогрел консервы на горелке. Поели в тишине. Потом собрали вещи и решили закончить осмотр. ‎Они поднялись на пятый этаж. ‎Здесь было светлее, чем на нижних. Крыша прохудилась, и через дыры проникал дневной свет. Коридор был длинный, с дверями по обеим сторонам. Пол завален обломками досок, кусками штукатурки, битым кирпичом. ‎Они дошли до крайней левой комнаты. Дверь была закрыта. ‎Умути толкнул её. Она открылась со скрипом. ‎Внутри было пусто. Голые стены. Пол, усыпанный мусором. На полу лежал кусок красной ткани – старой, выцветшей, почти истлевшей. У окна – обломки деревянной рамы. И больше ничего. ‎Никаких следов. Никакой фигуры. Никакого света. ‎Руи стоял на пороге и смотрел на пустую комнату. Он знал, что видел её во сне. Но сейчас она была просто комнатой в заброшенном доме. ‎— Здесь ничего нет, – сказал Хару. — Мы зря приехали. ‎— Может, и так, – сказал Умути. — Но проверить стоило. ‎Они спустились обратно. Обследовали оставшиеся комнаты – ничего. Ни следов пребывания, ни улик. Только мусор. ‎К четырём часам дня они решили уходить. ‎— Нам нужно вернуться засветло, – сказал Хён. — Иначе будем пробираться через лес в темноте. ‎Все согласились. Они спустились на первый этаж и вышли в холл, где была входная дверь. ‎Но двери не было. ‎Руи стоял и смотрел на стену. На гладкую кирпичную стену без единого проёма. Там, где какое-то время назад был вход в особняк, теперь была кладка. Старая, почерневшая, ничем не отличающаяся от остальных стен. ‎— Этого не может быть, – сказал Хару. Голос у него сорвался. ‎Хён подошёл к стене и провёл по ней рукой. Кирпичи были холодные, шершавые, настоящие. ‎— Мы не ошиблись этажом? – спросил он. ‎— Нет, – сказал Умути. — Это первый этаж. Это холл. Здесь был вход. Мы заходили через него. ‎Он обвёл фонариком комнату. В углу стоял тот же сломанный стул. На полу – те же обломки. Все ориентиры были на месте. Кроме одного. ‎Входа не было. ‎Руи подошёл к стене и прижал к ней ладонь. Кирпичи были ледяные. Никакого сквозняка. Никакого шва. Никакого намёка на то, что здесь когда-либо была дверь. ‎— Мы выйдем через окно, – сказал Хару. — Разобьём бетон и вылезем. ‎Они обошли весь первый этаж. Каждое окно было заложено бетоном. Второй этаж – то же самое. Третий этаж был слишком высоко для прыжка. Четвёртый – тем более. ‎Они стояли в холле первого этажа. Четверо человек. Четыре фонарика. Четыре рюкзака с припасами на два дня. ‎— Мы не можем выйти, – сказал Умути. Голос у него был спокойный, но Руи видел, как он сжимает ручку в блокноте. ‎— Как мы не можем выйти? – Хару почти кричал. — Мы вошли через дверь. Дверь не могла исчезнуть. ‎— Она не исчезла, – сказал Умути. — Её здесь никогда не было. Мы вошли в одну дверь, а когда обернулись, её уже не существовало. Мы не просто вошли в особняк. Мы вошли в другое место. ‎Он посмотрел на Руи. И Руи понял, что Умути имеет в виду. ‎Им приснился особняк. Они приехали в особняк. Они вошли в него. А теперь они были не просто в заброшенном здании. Они были внутри чего-то другого. Чего-то, что не подчинялось законам физики. Чего-то, что не собиралось их выпускать. ‎