Вечный кошмар.

‎Умути закрыл блокнот и убрал его в сумку. Снова день в особняке подходил к концу. Хару кипятил последнюю порцию воды на сегодня – кран в подвале давал всё меньше, и каждая капля стала на вес золота. Хён сидел у стены и молча смотрел в пустоту. Руи сидел рядом с Умути и ждал. ‎— Сегодня мы идём на пятый этаж, – сказал Умути. — Ночью. ‎Хару перестал помешивать воду в котелке. ‎— Ты спятил! Ночью там происходит всё самое плохое. Шёпот, шаги, двери открываются сами. Вы же сами это слышали. ‎— Именно поэтому мы идём, – сказал Умути. — Днём комната пустая. Ночью она другая. Мы должны увидеть её настоящей. ‎— Мы? – переспросил Хару. ‎— Я и Руи. Вы с Хёном останетесь здесь. Если мы не вернёмся до рассвета – не ходите за нами. Ждите. Или пытайтесь найти выход сами. ‎Хён поднял голову. ‎— Это плохая идея. ‎— У тебя есть другая? ‎Хён промолчал. Он понимал, что другой идеи нет. Они были заперты в здании, которое менялось, дышало и говорило с ними шёпотом из стен. Вода заканчивалась. Еда заканчивалась. Время текло неправильно. Если они не начнут действовать активнее, они просто умрут здесь – медленно, от жажды и истощения. ‎— Мы пойдём примерно в полночь, – сказал Умути. — В самое тёмное время. Если здание ведёт себя по-другому ночью, мы должны увидеть максимум. ‎— Или оно убьёт вас, – сказал Хару. ‎— Может быть. Но пока оно не убило никого из нас. Оно пугает. Шепчет. Снится. Но не трогает. Значит, ему что-то нужно. Мы должны узнать, что именно. ‎Хару ничего не ответил. Он разлил воду по кружкам и сел в угол, поджав колени к груди. ‎Руи смотрел на Умути. Тот был спокоен внешне, но Руи уже научился читать его состояние. Пальцы сжимали ручку сильнее обычного. Он не был спокоен. Он просто хорошо контролировал страх. ‎— Ты уверен? – спросил Руи. ‎— Нет. Но я уверен, что если мы будем сидеть здесь и ждать, мы умрём. Это здание не отпускает тех, кто просто ждёт. ‎Руи кивнул. Он не спорил. Он знал, что пойдёт с Умути, даже если бы тот не просил. Что-то между ними изменилось за эти дни. Они не говорили об этом, но они спали рядом, дежурили вместе, видели одни и те же сны. Связь, которая возникла в первую ночь, стала прочнее. ‎Они ждали до полуночи. ‎Часы на телефонах показывали разное время, поэтому Умути ориентировался по темноте за окнами. Когда стало совсем черно, он встал, надел куртку, проверил фонарик и запасные батарейки. Руи сделал то же самое. ‎— Мы вернёмся, – сказал Умути Хару и Хёну. — Ждите. ‎— Если не вернётесь? – спросил Хару. ‎Умути не ответил. ‎Они вышли в коридор. ‎Темнота была плотной. Фонарики выхватывали только ближайшие метры – облупившиеся стены, мусор на полу, двери, уходящие в черноту. Воздух был холодный и влажный. Где-то капала вода. ‎Они поднимались медленно, ступенька за ступенькой. Лестница скрипела под ногами. Руи считал про себя. На двадцатой ступени скрип стал громче. На тридцатой – лестница повернула влево, хотя днём поворачивала вправо. ‎— Она изменилась, – прошептал Руи. ‎— Я знаю. Не останавливайся. ‎На сорок второй ступени они вышли на пятый этаж. ‎Здесь было холоднее, чем внизу. Ветер гулял по коридору, хотя окон не было видно. Фонарики выхватывали двери - много дверей, больше, чем днём. Руи посветил - коридор терялся во мраке. ‎— Как во сне, – сказал он. ‎— Да. Иди за мной и не отставай. ‎Они пошли вперёд. Где-то вдалеке скрипнула дверь, затем ещё одна. Как будто кто-то шёл параллельно им, открывая и закрывая двери. ‎Руи не оборачивался. Он смотрел вперёд, на спину Умути. На его куртку, на то, как напряжены плечи. Умути держал фонарик в одной руке и ломик в другой – тот самый, которым Хён открывал дверь в подвал. ‎Они дошли до седьмой двери. Латунная ручка блестела в свете фонарика. Из-под двери пробивался красный свет. Не тусклый, как в прошлый раз, а яркий. ‎— Готов? – спросил Умути. ‎Руи сглотнул. Во рту было сухо. ‎— Готов. ‎Умути толкнул дверь. ‎Комната была другая. Не пустая. На столе горела керосиновая лампа с красным стеклом. Свет заливал стены, и от этого тени казались чёрными дырами. В углу стоял стул. На стуле сидел человек. ‎Руи замер. Умути вскинул ломик. ‎Но человек не двигался. Он сидел, уронив голову на грудь. Одежда – старая рубашка, тёмные брюки – была покрыта пылью. Руки лежали на коленях. Человек был мёртв. ‎Они подошли ближе. Свет фонарика скользнул по лицу мертвеца. Это был мужчина лет сорока. Худой. Скулы выпирали. Глаза были открыты – остекленевшие, мутные. На лице застыло выражение глубокой тоски. Рот слегка приоткрыт. ‎На коленях у него лежала книга. ‎Это был дневник. Небольшой, в потрескавшемся кожаном переплёте. Страницы пожелтели, многие были вырваны – неровные края торчали из корешка. Умути осторожно взял дневник. Бумага была сухая и ломкая. ‎Он открыл первую страницу. Почерк был ровный, красивый, с аккуратными завитками на заглавных буквах. Так пишут люди, которые привыкли к порядку. Или те, кто очень старается его сохранить. ‎«Я решил завести дневник. Мой врач сказал, это помогает, когда живёшь один. Мой отец умер год назад. Мать – ещё раньше. Семьи у меня нет. Друзей тоже. Этот дом – всё, что мне осталось. Особняк Хонгэк. Отец купил его задолго до моего рождения, но так и не успел привести в порядок. Теперь он мой. Я планирую восстановить его. Комнату за комнатой. Этаж за этажом. Это даст мне цель». ‎Умути перевернул страницу. Почерк оставался ровным. ‎«Сегодня я подобрал кота. Он сидел у ворот, мокрый и тощий. Чёрный, с жёлтыми глазами. Я дал ему молока. Он выпил всё до капли и уснул у меня на коленях. Я назвал его Диф. Не знаю, что это значит. Просто слово, которое пришло в голову. Он единственный, кто смотрит на меня без страха и без жалости. Он единственный, кому я не безразличен». ‎Следующая страница. На полях появились маленькие рисунки – кошачьи лапы, уши, глаза. ‎«Диф прожил у меня уже месяц. Он спит на моей подушке. Ест с моих рук. Встречает у двери, когда я возвращаюсь из города. Я начал разговаривать с ним. Сначала просто называл по имени. Потом стал рассказывать, как прошёл день. Он слушает. Не перебивает. Не осуждает. Он – всё, что у меня есть». ‎Страница закончилась. Следующая была исписана тем же ровным почерком. ‎«Сегодня я получил письмо. Меня уволили. Фабрика закрывается. Шесть лет работы – и ничего. Я сидел на кухне и смотрел в стену. Диф прыгнул на стол, потёрся о мою руку. Я оттолкнул его. Просто машинально. Не сильно. Но он упал со стола и убежал в другую комнату. Я сидел и смотрел на свою руку. На ту самую, которая его оттолкнула. И не мог понять, зачем я это сделал». ‎Умути перевернул страницу. Почерк оставался ровным, но появились первые признаки напряжения – буквы стали чуть теснее, строки чуть ближе друг к другу. ‎«Диф не подходит ко мне второй день. Я поставил ему еду. Он ест, когда я не смотрю. Я слышу, как он ходит по дому ночью. Я пытался позвать его. Он не приходит. Я заслужил это». ‎Следующая страница. ‎«Денег почти не осталось. Я продал отцовские часы. Купил еды на неделю. Себе и Дифу. Он наконец подошёл ко мне. Я гладил его и плакал. Он лизал мне пальцы. Я сказал ему: прости. Я не знаю, понимает ли он. Но он мурлыкал. Значит, простил». ‎Страница закончилась. Следующая была вырвана. За ней ещё одна. Умути пролистал дальше – дыра в дневнике, пропуск в несколько страниц. Он открыл то, что осталось. ‎Почерк изменился. Он больше не был ровным. Буквы стали неровными, строчки плясали. Нажим был таким сильным, что ручка прорывала бумагу в нескольких местах. ‎«Я не спал три ночи подряд. Мне снятся кошмары. Один и тот же сон. Я стою посреди этого дома. Темно. Я слышу, как кто-то ходит наверху. Я поднимаюсь по лестнице. Ступени скрипят. Я иду на звук. И просыпаюсь. Всегда на одном и том же месте. Всегда перед дверью. Я никогда не вижу, что за ней. Но я знаю – там что-то есть. Что-то плохое». ‎Следующая страница. Почерк ещё хуже. Буквы наползали друг на друга. ‎«Я накричал на Дифа. Он разбил чашку. Это была последняя чашка, которая осталась от матери. Я орал на него. Он забился под диван и шипел. Я никогда не слышал, чтобы он шипел. Я остановился. Сел на пол. Попытался позвать его. Он не вышел. Я просидел так до утра. Он вышел только когда я уснул. Я проснулся – он лежал рядом. Простил. Снова простил. Почему он меня прощает? Я этого не заслуживаю». ‎Следующая страница. ‎«Денег больше нет. Еды хватит на три дня. Я не знаю, что делать. Ходил в город, искал работу. Никто не берёт. Я стою на улице и смотрю на людей. Они идут мимо. У них есть семьи, работа, деньги, будущее. У меня есть только этот дом и кот. Дом гниёт. Кот стареет. А я просто смотрю, как всё разваливается». ‎Следующая страница. Почерк стал острым, угловатым. Буквы с сильным наклоном вправо. Строки уходили вниз. ‎«Сегодня я снова ударил Дифа. Он запрыгнул на стол, где лежали бумаги. Я должен был заполнить документы на пособие. Он опрокинул чернильницу. Все бумаги испорчены. Я ударил его. По-настоящему. Он упал. Отбежал в угол. Смотрел на меня. Не шипел. Просто смотрел. Я хотел подойти. Он убежал в другую комнату. Я слышал, как он скребётся в дверь. Я не открыл. Я сел за стол и начал переписывать бумаги. Когда закончил, было уже темно. Я пошёл искать Дифа. Он лежал на моей подушке. Спал. Я лёг рядом. Он не проснулся. Или сделал вид, что не проснулся. Я закрыл глаза. Кошмары вернулись». ‎Страница закончилась. Следующая была вырвана почти полностью – остался только край с несколькими словами: «не могу... простить... себя...». ‎Умути перевернул ещё. Страниц оставалось мало. Почерк становился всё более диким. Буквы размером в полстроки. Слова, подчёркнутые по три раза. На полях – рисунки. Кот. Человек, стоящий на коленях. Дом, объятый огнём. ‎Последняя страница. На ней было всего несколько строчек. Почерк был спокойный. Почти такой же ровный, как в начале. Но чернила были другие – тёмно-бурые, с ржавым оттенком. ‎«Я не помню, когда всё пошло не так. Я хотел как лучше. Я хотел сохранить дом. Я хотел заботиться о Дифе. Я не справился. Я потерял работу. Я потерял деньги. Я потерял себя. Я срывался на единственном, кто меня любил. Он прощал меня снова и снова. А я снова и снова причинял ему боль. Сегодня я понял: я не заслуживаю его. Я не заслуживаю ничего. Дом. Кот. Жизнь. Всё это было ошибкой. Я был ошибкой». ‎Умути закрыл дневник. В комнате стало тихо. Только красный свет лампы дрожал на стенах. ‎Руи стоял рядом и смотрел на обложку. Прошло несколько секунд, прежде чем он заговорил. ‎— Что там написано? ‎Умути не ответил сразу. Он провёл пальцами по краю дневника, по неровным обрывам вырванных страниц. Потом заговорил – медленно, собирая обрывки в единую картину. ‎— Это не история мести. Не история монстра. Это история человека, который остался один. Он получил этот дом в наследство. У него не было ни семьи, ни друзей. Он завёл дневник, чтобы не сойти с ума от одиночества. Он хотел восстановить особняк. Хотел, чтобы у него была цель. ‎Умути перевернул несколько страниц. ‎— Потом он нашёл кота. Дифа. Чёрного, с жёлтыми глазами. И этот кот стал для него всем. Единственным, кто слушал. Единственным, кто прощал. Он писал о нём каждый день. Рисовал его на полях. Разговаривал с ним. Диф был его причиной вставать по утрам. ‎Он перевернул ещё. ‎— Потом его уволили. Деньги кончились. Он продал вещи. Начались кошмары. Он не спал. Срывался на кота. Кричал на него. Бил. А потом винил себя. Писал, что не заслуживает прощения. Что он ошибка. Что всё было ошибкой. ‎Умути закрыл дневник. ‎— Это не дневник убийцы. Это дневник человека, который медленно разрушался. Почерк сначала ровный. Спокойный. Он любит кота. У него есть планы. Потом буквы начинают плясать. Он теряет работу. Деньги. Сон. Он срывается на Дифа. Он пишет, что ненавидит себя. Почерк становится всё более диким. А потом... ‎Он помолчал. ‎— Потом страницы вырваны. И последняя запись. Другими чернилами. Другим голосом. «Я не заслуживаю его. Я не заслуживаю ничего. Дом. Кот. Жизнь. Всё это было ошибкой. Я был ошибкой». ‎Руи посмотрел на мертвеца в кресле. ‎— Это он? Уджин? ‎— Да. Его тело осталось здесь. А душа застряла в цикле. ‎— Но в дневнике нет ни слова про убийства. Там только одиночество. И вина. И любовь к коту. ‎— Да. Потому что страницы вырваны. Мы видим только то, что он хотел оставить. А то, что он хотел скрыть – исчезло. ‎Руи сглотнул. ‎— Зачем он оставил дневник? ‎— Не знаю. Может быть, хотел, чтобы кто-то узнал. Чтобы кто-то понял, что он не просто монстр. Что он был человеком. Которого сломали. ‎В этот момент мертвец пошевелился. ‎Руи отшатнулся. Умути схватил его за руку и потянул к двери. Мертвец медленно поднял голову. Шея двигалась рывками. Остекленевшие глаза уставились на них. Рот открылся шире. ‎И он заговорил. Голос был сухой, как шорох бумаги. ‎— Он ищет друга. Он не может уйти, пока не найдёт друга. Вы пришли. Теперь один из вас останется. Один из вас будет другом. ‎Умути дёрнул дверь. Она не открылась. ‎— Заперто. ‎Руи прижался спиной к стене. Мертвец не вставал со стула, но его голова поворачивалась, следя за ними. Рот растянулся в улыбке – неестественно широкой, как у тех трупов в лесу. ‎— Он выбрал, – прошептал мертвец. — Он выбрал тебя. ‎В следующую секунду дверь распахнулась сама, и они вывалились в коридор. Позади них комната погрузилась в темноту. Красный свет погас. Дверь захлопнулась. ‎Они бежали по коридору. Лестница нашлась сразу. Они скатились вниз, перепрыгивая через ступени, и остановились только на втором этаже. ‎Дыхание сбилось. Руки дрожали. Руи привалился к стене. ‎— Что это было? – Голос Руи дрожал. — Он сказал: «Он выбрал». Кого? ‎— Не знаю. Но мы должны рассказать остальным. ‎Они вошли в комнату. Хару и Хён не спали. Когда они увидели лица Руи и Умути, то всё поняли без слов. ‎— Что там? – спросил Хён. ‎Умути сел на пол, положил дневник перед собой и рассказал всё. ‎Хару внимательно слушая, сидя в углу, вдруг подал голос: ‎— Может быть, он тоже жертва? ‎Умути покачал головой. ‎— Я не знаю точно, но думаю он как то замешан в этом. ‎— Зачем вырывать страницы? – спросил Хару. ‎— Вот именно. – Умути посмотрел на остальных. — Это ключевой вопрос. ‎Он снова открыл дневник, провёл пальцами по неровным краям. ‎— Смотрите. Первые страницы целы. Он не стесняется писать о любви к коту. О своей боли. О том, как он срывался и плакал. Свои страхи. Свою вину. Он не вырывает эти страницы. Хотя они показывают его слабым, сломленным. ‎Умути перевернул несколько пустых мест, где должны были быть страницы. ‎— А потом идёт пробел. Вырвано несколько страниц подряд. Что было на них? Что произошло между «я виню себя» и «я не заслуживаю ничего»? Мы не знаем. И это не случайно. Кто-то не хочет, чтобы мы знали. ‎— Кто-то? – переспросил Хару. — Кто? ‎— Тот, кто играет с нами. Особняк. Или дух Уджина. Или что-то третье, чего мы пока не понимаем. Оно показывает нам дневник. Показывает страницы о любви и боли. Но прячет страницы о том, что случилось дальше. Зачем? ‎— Чтобы мы искали их, – сказал Хён. ‎Все повернулись к нему. ‎— Если бы он просто хотел нас запутать, он бы не оставил дневник вообще. Или оставил бы пустые страницы. А он оставил историю. Начало и конец. Но вырвал середину. Как будто говорит: «Вот что было до. Вот что было после. А что между – найди сам». ‎Умути кивнул. ‎— Мы должны найти эти страницы. Они где-то здесь. В этом доме. Может быть, в подвале. Может быть, на крыше. Может быть, в стене этой комнаты. Но они существуют. И если мы найдём их, мы узнаем, что произошло на самом деле. И, может быть, узнаем, как разорвать цикл. ‎Руи взял дневник и провёл пальцами по неровному краю вырванной страницы. ‎— Мы попробуем. Завтра. При свете. Обыщем каждый этаж. Каждую комнату. Особенно те, куда не заглядывали внимательно. ‎— Подвал, – сказал Хён. — Мы были там только у крана. Остальную часть не проверяли. ‎— Крыша, – добавил Хару. — Мы не поднимались на крышу. ‎Умути открыл блокнот и записал: «Дневник Уджина. Первая часть: одиночество, любовь к коту, потеря работы, вина, кошмары. Вырванные страницы – ключ. Искать: подвал, крыша, тайник в стене. Возможно, страницы спрятаны там». ‎Он закрыл блокнот. Свеча догорала. За стенами выл ветер. Но теперь в комнате было чуть меньше безнадёжности. У них появилась цель. Не просто ждать и бояться. Искать. Понимать. Разгадывать. ‎