Tessellation

      Остаток воскресенья превратился в медленную, изощренную пытку для обоих. Тэхён убрал свою сумку, одежду, разложенную по кровати, вернул в шкаф и покинул спальню, снова закрывшись в кабинете. Всё вернулось на круги своя.       Несколько раз Чонгук слышал, как он выходил на кухню или в ванную, ступая осторожно, почти бесшумно. Точно так же, как утром делал сам Чонгук. Это не было вежливостью, это было всего лишь разумной попыткой уберечь себя от пустых и ненужных разговоров.       Они словно играли в молчаливую игру, стараясь не пересекаться на общей территории. Чонгук до самого вечера просидел в гостиной. Пульт от телевизора лежал рядом, но он просто смотрел в окно, наблюдая, как солнце медленно катится к горизонту, окрашивая серые высотки Каннама в багровые, закатные тона. Этот цвет почему-то напомнил ему лепестки черного пиона в саду у Юнги.       Сеульское небо не давало ответов на вопросы Чонгука, а их было много. Они вихрем кружились в голове, отталкивая друг друга и мешая ему трезво взглянуть на ситуацию. Что делать дальше? Стоит ли удерживать того, кто уже разлюбил? Как рассказать обо всём родителям, которые далеко не сразу приняли их отношения, но зато теперь считали Тэхёна вторым сыном?       Он поймал себя на том, что в глубине души уже принял их расставание. Тэхён уйдет всё равно, это лишь вопрос времени.       Какого черта он выторговал у него несколько дней — сам теперь не понимал. Надо было отпустить сразу. Чонгук мрачно хмыкнул. «Несколько» — это сколько?       Похоже, Тэхён был прав и они всего лишь продлевают собственную агонию, вместо того чтобы окончательно отрезать себя друг от друга.

✧✧✧

      Прошёл день, затем другой. Внешне в их жизни не изменилось абсолютно ничего. Мир не перевернулся, небо не рухнуло на землю, солнце всё так же вставало над Сеулом.       Они продолжали существовать в одном пространстве, виртуозно избегая столкновений, словно случайные прохожие на узком тротуаре. Чонгук уходил на работу рано, возвращался поздно. Тэхён днями пропадал в университете, а возвращаясь, снова закрывался в кабинете.       Они не разговаривали. Даже дежурные «привет» и «пока» исчезли из их обихода.       Чонгук словно впал в оцепенение. Он молча наблюдал, как тают последние капли надежды на чудо, но ничего не делал для того, чтобы как-то изменить это. И он уже жалел о том, что попросил Тэхёна об отсрочке.

✧✧✧

      Вечер вторника не предвещал изменений. На часах было начало одиннадцатого. Чонгук, как обычно, сидел на диване. Кажется, этот дорогущий монстр стал его малой родиной. Здесь он и спал, и проводил всё свое время. Ноющая спина воспринималась лишь как необходимая плата за постой. А в спальню он по-прежнему не хотел возвращаться.       На низком столике перед ним стоял раскрытый ноутбук с рабочими файлами, но Чонгук даже не пытался в них вникнуть. Строчки расплывались, буквы прыгали перед глазами, складываясь в одну и ту же фразу: «Пора заканчивать».       Да. Пора.       Из-за двери кабинета весь вечер слышалась какая-то возня. Чонгук знал, что это. Накануне Тэхён вернулся домой, держа в руках несколько больших сложенных картонок. В Чонгуке будто окаменело всё, когда он понял, что это за картонки и для чего, и с этим камнем внутри он так и сидел сейчас.       Судя по звукам, Тэхён в эту минуту упаковывал в них свои блокноты, документы и книги.       Шевелиться не хотелось. Было бы куда лучше, если бы всё закончилось прямо здесь, в этот миг. Чонгук закроет глаза, а когда откроет их — жизнь станет совсем другой. В ней не будет разбитого сердца, не будет обманутых надежд. И Тэхёна в ней тоже не будет.       Всё с чистого листа.       А потом в голове всплыли слова: «Ты сам поймешь, что пара лишних дней в одной квартире ничего не исправит».       Тэхён знал. А теперь знал и Чонгук.       Вздохнув, он тяжело поднялся на ноги и, подойдя к кабинету, прислушался. Звуки были нечеткими, размытыми: какое-то шуршание, глухой стук выпавшей из рук книги, и… музыка. Она была такой тихой, что Чонгук в первую секунду даже не поверил. Тэхён уже давно слушал треки исключительно в наушниках, как будто в этом было что-то интимное, и вдруг сейчас…       Он почти вплотную налег на дверь и затаил дыхание, пытаясь узнать мелодию и заранее догадываясь, что именно услышит.       Да, это была «Asleep». Песня, которую Тэхён обожал. Песня, которую он когда-то дал послушать Чонгуку с таким видом, будто открывал ему свою душу. И именно она сейчас, похоже, помогала ему удержаться на плаву.       Чонгук не удивился — ни выбору песни, ни тому, что она звучала открыто. Убило другое. Он неплохо знал английский и помнил текст «Asleep».       Напиши записку,       В которой скажешь, что всё кончено.       Не оплакивай меня,       Ведь я буду только рад уйти,       Да, всё кончено. Кажется, Чонгук принял это и смирился.       Закусив губу, он открыл дверь. Не решительно, но и не осторожно. Как будто сделал шаг в пропасть.       Тэхён сидел на полу и, обложившись старыми папками, перебирал эскизы, наброски и какие-то старые лекционные материалы. Среди плотных листов бумаги Чонгук заметил крафтовые обложки — те самые скетчбуки. Тэхён листал их быстро, не задерживая взгляд, и откладывал в сторону, в коробку «на выброс», судя по небрежности, с которой он это делал. Эта методичная хладнокровная сортировка стала для Чонгука последней каплей.       Он знал, что должен сейчас вырвать из рук Тэхёна его рисунки. Знал, что должен кричать, чтобы тот услышал его: неужели десять лет можно вот так просто и спокойно разложить по коробкам, чтобы выбросить? Неужели то безумное счастье в Мапо-гу не заслуживает даже одной слезы?       Чонгук мог бы. Только Тэхён уже не услышит.

✧✧✧

      Он молча смотрел на эти сборы, ощущая всё то же оцепенение внутри — когда понимаешь, что нужно что-то делать, но сил или желания уже не осталось.       Тэхён, почувствовав его взгляд, выключил музыку и, не поднимая глаз, тихо сказал:       — Я соберу оставшиеся вещи к выходным. Часть книг заберу в университет. Мебель и технику оставлю тебе, мне они не нужны.       Это было больно, это снова было ударом под дых, но неожиданно Чонгуку стало легче, чем пять минут назад.       — Хорошо, — ответил он. Голос прозвучал на удивление спокойно, по-деловому. — Я подумаю, как лучше разделить квартиру и счета.       Тэхёну словно пощечину дали. Кровь мгновенно прихлынула к лицу, скетчбук выпал из задрожавших рук. По-прежнему сидя на полу, он резко выпрямил спину и, вскинув пылающее яростью лицо, сквозь зубы произнес:       — Хорошо.       Он мог бы заорать, что ему ничего не нужно, мог бы грубо вытолкать Чонгука из комнаты, но в этом случае им пришлось бы продолжить конфликт. А этого Тэхён хотел меньше всего — видеть Чонгука, говорить с ним, пытаться понять. Сейчас он его ненавидел. Ненавидел сильнее, чем любил когда-то.

✧✧✧

      Чонгук понял, что облажался.       Это осознание настигло его мгновенно, едва он взглянул в горящие злостью глаза Тэхёна. Он увидел всё то, что тот пытался скрыть — и стиснутые в кулаки, но все равно дрожащие пальцы, и оскорбленную гордость, и — самое страшное — разочарование в нем, своем Гуке. Он рвано и тяжело дышал, словно Чонгук только что ударил его наотмашь.       Чонгук хотел сказать совсем другое и не так. Но получилось то, что получилось, а прозвучало так, как прозвучало. Для Чонгука это была забота, но Тэхён услышал лишь нетерпеливое облегчение и закрытие гештальта.       — Уйди, Чонгук, — он говорил сквозь зубы, и в его голосе было столько звенящего металла, что Чонгук замер. Тэхён больше не смотрел на него. Он нервно схватил следующую папку с бумагами и раздраженно швырнул её в коробку. — Просто уйди.

✧✧✧

      Всю ночь со вторника на среду он не спал. Ноутбук на столике светился блеклым экраном, но Чонгук даже не пытался закрыть файлы. Он лежал, уставившись в потолок, и думал. Просто думал.       Ему тридцать три. Из них ровно десять лет он любил одного и того же человека. Хотя нет, не так. Он вообще любил только Тэхёна. Никого до него, никого после — в этом он был убежден даже сейчас.       Тэхён уйдет. Это неизбежно. Чонгук почти смирился с его решением. Однако не мог допустить, чтобы Тэхён ушел вот так — думая, что Чонгуку наплевать на его судьбу. «Он же ничего не понимает в делах, — удрученно рассуждал Чон, ворочаясь на жестком диване. — Он всю жизнь жил со мной, с самого универа. Он уткнется в свою диссертацию, снимет какую-нибудь сырую конуру, которую за бешеные деньги ему подсунет какой-нибудь ушлый риелтор, и будет думать, что так и надо. Его заработка хватит только на оплату жилья, а что он станет есть?»       Эта мысль — чисто мужская, означающая ответственность за человека, которого ты защищал треть своей жизни — отрезвила Чонгука. К черту романтику. К черту глупые попытки что-то спасти. Если они расстаются, он обязан обеспечить Тэхёну нормальную жизнь и безопасность. Он должен отдать ему эту квартиру на Каннаме или купить новую, оформив все документы на Кима. Тэхён не должен пострадать из-за их краха. Осталось лишь убедить в этом самого Тэхёна.

✧✧✧

      Среда и четверг прошли в том же молчании. Чонгук больше не заходил в кабинет к Тэхёну, но отсутствие большого чемодана в кладовой заметил. Наверняка он уже был упакован и ждал своего часа.       Выходные неотвратимо приближались, и, зная Тэхёна, Чонгук был уверен, что он покинет квартиру в субботу как можно раньше. Он честно выполнил просьбу Чона, оставшись на несколько дней. Но всё когда-то заканчивается.       Чонгук понимал это, однако внутренняя нелогичность любящего зудела всё громче и громче.       В эти дни на работу он уходил чуть ли не на рассвете, а возвращался за полночь. Но в пятницу днем не выдержал. Он отменил совещание, забронировал столик в дорогом ресторане и забрал из сейфа подготовленные документы на квартиру и банковскую справку о состоянии их счета, распечатанную накануне.       Он собирался встретить Тэхёна после работы и увезти на ужин, раз уж дома у них поговорить не получается.       Он хотел спокойно, по-деловому, как взрослый человек, обсудить имущественные вопросы и заставить Тэхёна принять квартиру.       Он ехал туда с холодной головой, уверенный, что совершает правильный, зрелый мужской поступок.       Чонгук припарковал свой внедорожник прямо у главного корпуса Сонгюнгвана без пяти шесть. Погода портилась, сеульское небо медленно наливалось тяжелыми, свинцово-серыми тучами, окрашивая старые гранитные стены университета в мрачные тона. Чонгук вышел из машины, прислонился спиной к капоту и стал ждать.       В начале седьмого студенты дружно начали выпархивать на улицу, оживленно и шумно болтая. Чонгук ждал, не сводя глаз с парадного входа. И вот, наконец, в дверях показался Тэхён. Но… он был не один.       Рядом с ним шел высокий, плечистый парень в светлом пиджаке и модных очках. Наверное, его ассистент, о котором Тэхён пару раз вскользь упоминал. Минхо, кажется. Чонгук увидел его впервые в жизни.       Парень вел себя непозволительно для обычного коллеги: слишком близко, слишком заинтересованно. Чонгук знал такой интерес. Минхо что-то увлеченно рассказывал Тэхёну, активно жестикулируя, а потом вдруг остановился и, придержав Кима за локоть, рассмеялся и заглянул Тэхёну прямо в глаза с откровенным, голодным восхищением.       Чонгук был довольно далеко от них, но в смысле его взгляда не сомневался: парень был слишком очевиден и слишком напомнил Чонгуку его самого десять лет назад.       Он мрачно прищурился, а в это время Минхо плавно протянул руку к лицу Тэхёна, пытаясь убрать непослушную прядь волос со лба. Тэхён чуть качнулся назад, уклоняясь от прикосновения, но он улыбался. Он вежливо и мягко улыбался этому мальчишке!       В эту секунду внутри Чонгука что-то оглушительно взорвалось. Вся его выпестованная за несколько суток логика, всё его зрелое смирение и благородное желание «просто обсудить имущественные вопросы» разлетелись в пыль. Рациональный юрист умер. Вместо него проснулся дикий, первобытный инстинкт собственника и мужчины, у которого прямо сейчас, на его глазах, пытаются забрать самое дорогое. Это была не просто ревность — это был панический ужас от осознания, что Тэхён, его Тэхён, которого он считал частью себя, может принадлежать кому-то другому. Что кто-то другой будет смотреть в эти глаза, греть эти руки и смеяться вместе с ним, легко и беззаботно, как смеялись когда-то они.       Чонгук весь подобрался и, стиснув зубы, резко шагнул навстречу. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, сминая несчастную папку с документами на недвижимость. Звериный инстинкт требовал крови этого мальчишки, но холодный разум пытался сопротивляться и взывать к здравомыслию.       До него долетел обрывок фразы, сказанной легко и негромко, почти интимно, как показалось Чонгуку:       — …к вам, мой любимый профессор!       Где-то он это уже встречал… Ах да, то самое послание с веселыми смайликами субботним утром…       Чонгук готов был зарычать от ярости, сам пугаясь своих эмоций.       Тэхён заметил его. Улыбка мгновенно погасла, уступив место недоумению. Он был удивлен, раздосадован, может, даже недоволен, но определенно не рад. На полшага отступив от парня, он протянул ему руку, прощаясь:       — Спасибо за работу, Минхо. Мне пора.       Минхо, ошеломленный такой резкой сменой настроения Тэхёна, обернулся. Но, наткнувшись на хмурый, обещающий скорую расправу взгляд Чонгука, он счел за лучшее поскорее исчезнуть.       Чонгук почти вплотную подошел к Тэхёну — злой, с перекошенным лицом. Все заготовленные речи о квадратных метрах и тяжелой судьбе Тэхёна без его, Чона, помощи вылетели нахрен.       — Зачем ты здесь? — Тэхён непонимающе смотрел на него как на незнакомца, заметив его дикое состояние. — Что случилось?       Но Чонгук сейчас видел только его губы, которые минуту назад улыбались кому-то чужому. Сердце стучало так бешено, разгоняя ярость по венам, что ему казалось — еще секунда, и оно лопнет, взорвется. Таким он себя не знал, но сейчас об этом даже не думалось. Сейчас Чонгук знал одно — если он отпустит Тэхёна, то сдохнет. Прямо здесь, у его ног. Ревность и страх потери окончательно сломали его разум. Он схватил Тэхёна за локоть — не грубо, но крепко, лишая возможности отстраниться.       — К черту, Тэхён. Всё к черту, — тяжело выдохнул Чонгук. — Мы никуда не расходимся. Выброси это из головы. Ты гребаный мазохист, Тэ! Тебя ведь тоже корёжит, думаешь, я не знаю?       Тэхён закусил губу, чтобы сдержать эмоции. Он еще помнил, что мимо идут коллеги и студенты, и наверняка смотрят на них с любопытством. Он был зол на Чонгука за этот цирк и в то же время где-то глубоко внутри, в самом дальнем уголочке сердца, потеплело от умиления и забытого ощущения, что его по-прежнему любят. Любят, не произнося правильных слов о дележе имущества, а любят действуя — громко, несуразно, бестолково, но зато искренне.       — Поехали. — Чонгук мягко подтолкнул его в сторону машины. — Мы едем ужинать. Нам нужно… мне нужно поговорить с тобой. Нормально поговорить. Пожалуйста.       Тэхён не шелохнулся, всматриваясь в лицо Чона и мысленно споря с ним и одновременно признавая его правоту. Корежило, еще как…       Правда была в том, что Тэхён, как бы сильно он ни злился, как бы активно ни паковал коробки в своем кабинете, внутри себя так и не смог отрезать Чонгука. Все слова были сказаны, решение принято, но эта бесконечная неделя выжала из него все силы, ясно показав, что сказать и решить можно много, но если у вас уже одна ДНК на двоих, то расстаться — равносильно смерти.       Его тело, его мозг, его привычки — всё в нем за десять лет намертво проросло Чонгуком. Но назад уже пути не было. По крайней мере, сейчас Тэхён думал именно так.       — Мы уже говорили, Чонгук. Сколько можно? Ты не понимаешь, что мы сами разрушаем себя этими бесконечными разговорами? Нам надо было разойтись еще неделю назад.       — Не надо было. — Взгляд Чонгука был полон решимости. — Я не дам тебе уйти.       Чонгук боролся за них; как умел, так и боролся. Тэхён почувствовал укол совести — он сам предпочел уйти, тихо закрыв за собой дверь. Он ведь был уверен, что Чонгук легко примет это, или, возможно, даже не заметит. Но Чон — он яростно цеплялся за их отношения, которые сам Тэхён уже похоронил. Внезапная вспышка живой, дикой эмоции со стороны Гука была тем, чего он подсознательно ждал все эти последние бесцветные годы.       Тэхён мягко высвободил свой локоть из хватки Чонгука, поправил сумку на плече и тихо, но твердо сказал:       — Хорошо, Чонгук. Поехали ужинать. Но если ты еще раз заикнешься о деньгах — я выйду из машины прямо на первом светофоре.       Они сели в салон. Чонгук резко рванул внедорожник с парковки, увозя их навстречу пятничному вечеру — вечеру, который должен был стать точкой в их имущественных спорах, но из-за одной вспышки ревности превратился в очередную отчаянную, неловкую попытку вернуть уходящее счастье.

✧✧✧

      Ресторан, в который Чонгук на полной скорости примчал Тэхёна, располагался на двадцать втором этаже футуристической высотки в Апкуджоне. Чонгук бронировал его в спешке, руководствуясь исключительно бездушными рейтингами в гастрономических гидах и запредельной стоимостью позиций в меню. Решив всерьез убедить Тэхёна принять квартиру, он наивно полагал, что пафос заведения поможет в этом, придав их беседе необходимую весомость. Но сейчас, когда они сидели у панорамного окна, за которым расстилался тонущий в майских сумерках и багровых закатных огнях Сеул, Чонгук чувствовал себя неловко и скованно.       Остатки вспыхнувшей ревности и злость на Минхо всё еще гулко пульсировали в висках, но здесь, в чопорной и стерильной атмосфере высокой французской кухни, он снова почувствовал неуверенность. Накрахмаленная белоснежная скатерть казалась хирургической простыней. Официанты с поджатыми губами в безупречно белых рубашках и длинных фартуках в пол скользили между редкими столиками беззвучно, словно тени, а тихий, едва различимый фортепианный перебор в углу зала совсем даже не расслаблял.       Чонгук невольно выпрямил спину, чувствуя себя на приеме у английской королевы.       Тэхёну, похоже, тоже было неуютно. Он сидел прямо, почти неподвижно. К меню не прикоснулся, по сторонам не смотрел.       — Зачем мы здесь, Чонгук? — Его тихий голос прозвучал ровно, без единой лишней интонации, почти отстраненно. — Ты обещал, что это не будет разговор о делах. Но то, что ты делаешь сейчас, выглядит еще более фальшиво.       — Я хотел, чтобы мы нормально поужинали, — Чонгук сжал пальцы под столом, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными. — Мы давно никуда не ходили вместе, Тэхён. Я подумал, что если мы сменим обстановку, если мы…       — Если мы придем в ресторан, где ужин стоит как месячная аренда квартиры, наши проблемы растворятся сами собой? — Тэхён горько, едва заметно усмехнулся, переводя взгляд на закатное небо за окном. — Ты снова действуешь по привычным шаблонам, Чонгук. Важные переговоры неформально ведут в статусных заведениях. Но я не твой клиент. И я ненавижу французскую кухню. От обилия сливок и масла мне всегда становится плохо. Ты ведь знал это. Знал, но забыл, да?       Этот тихий, лишенный открытой агрессии упрек попал точно в цель. Чонгук похолодел. Он действительно забыл. Бронируя столик на эмоциях, он думал о престиже, о внешнем лоске — о чем угодно, кроме реальных вкусов человека, с которым прожил треть жизни.       — Извини. Я снова облажался, — устало вздохнув, ответил он. — Я… я совершил глупость во вторник. Эти слова про счета… Но я думал о тебе.       — Обо мне? — Тэхён наконец повернул к нему голову, и Чонгук увидел в его глазах такую измотанность и пустоту, что перехватило дыхание. — Возможно. Но знаешь, как это выглядело? В тот момент, когда я раскладывал по коробкам свои бумаги и вещи, ты решил напомнить мне, кто в доме хозяин и на чьем иждивении я нахожусь. Это было не просто больно. Это было унизительно. Ты перестал видеть во мне равного партнера. Для тебя я стал просто дорогой, капризной вещью, которая вздумала заявить о своих правах. Раз уж мы заговорили об этом…       Помолчав, Тэхён продолжил, глядя Чону прямо в глаза:       — Я неплохо зарабатываю, Чонгук. И я точно так же вкладываюсь в наш быт. Но тебе приятнее чувствовать себя хозяином положения, так ведь? — он покачал головой. — Я понимаю, что ты беспокоишься обо мне. Но не нужно. Вот так — не нужно.       Официант, выбрав самый неподходящий момент, бесшумно вырос у стола, бережно удерживая обернутую в накрахмаленную салфетку бутылку коллекционного бургундского. Чонгук, раздавленный словами Тэхёна, машинально потянувшись за своим бокалом, неловко смахнул рукавом тяжелую серебряную вилку. С громким, дребезжащим звоном она упала на каменный пол.       Звук показался оглушительным и неуместным.       Тэхён вздрогнул и почти умоляюще посмотрел на Чонгука. Ему физически было плохо здесь.       — Я сейчас всё заменю, — быстро среагировал официант, но Чонгук остановил его резким, рубящим жестом руки.       — Не надо. Дайте счет, мы уходим.       Они спускались в скоростном лифте в полном молчании, еще более чужие, чем час назад. Чонгук смотрел на мелькающие на табло цифры и снова чувствовал уже ставшее привычным раздражение — на себя, на свою неуклюжесть, на Минхо, на этот чертов ресторан и на Тэхёна, который так упорно не желал сделать ни единого шага навстречу.

✧✧✧

      Домой ехали в молчании, которое было громче всех бомб. И как только за ними захлопнулась тяжелая дверь их квартиры, отсекая внешний мир, напряжение, копившееся почти неделю, наконец сдетонировало. Здесь не было официантов, не было стеклянных стен и чужих глаз. Были только они — двое уставших, израненных людей в декорациях своей прежней жизни.       Тэхён прошел прямо в кабинет, не раздеваясь и оставив дверь открытой. Он решительно выкатил из угла тот самый большой чемодан, отсутствие которого заметил Чонгук, и, опрокинув его на пол, резко вжикнул молнией. Оставшиеся на столе бумаги полетели в чемодан без разбора. После этого он рванул в спальню и не глядя побросал в дорожную сумку вещи с полок.       Чонгук, ринувшийся за ним, остановился в дверях.       — Ты всё-таки уезжаешь? Прямо сейчас, на ночь глядя?! — Его строгий пиджак был расстёгнут, галстук сбит набок, а в глазах полыхал лихорадочный злой огонь. — Тогда к чему был весь этот цирк с Минхо, зачем ты согласился ехать в ресторан? Ты просто поиздеваться надо мной решил?!       Тэхён резко обернулся. Он тяжело дышал, лицо раскраснелось, а в глазах пылала живая, долго сдерживаемая ярость.       — Цирк устроил ты, Чонгук! Ты приехал туда, и твоё уязвленное эго не выдержало вида моего ассистента! Ты привез меня в этот пафосный балаган, чтобы что? Удивить дорогим ужином? Снова ткнуть меня в мою беспомощность без тебя? Или тупо заставить передумать, даже не удосужившись вспомнить, что я ем! Ты эгоист! Ты видишь только себя и свои страдания!       Чонгука словно ударили хлыстом. Вся его накопленная боль, все бессонные ночи на жестком диване и страх остаться одному в этой стерильной пустоте вырвались наружу оглушительным, срывающимся криком:       — Ты решил всё за двоих, Ким Тэхён! Ты вбил себе в голову эту удобную теорию, что я тебя больше не люблю, и просто выстроил вокруг себя непробиваемую стену высокомерия и холода. Ты перестал меня встречать, когда я приползал с работы полуживой от стресса и усталости. Ты перестал меня обнимать. Ты смотрел на меня из-под своих очков так, словно я преступник, виноватый перед тобой уже самим фактом своего существования! А когда тебе намекнули на мою измену — что ты сделал? Ты не стал следить за мной, не стал выяснять у меня, правда это или нет, ты даже ревновать не стал! Ты просто посмеялся! Получается, тебе было плевать, даже если бы я в самом деле тебе изменил, да? — Чонгук выдохнул и медленно покачал головой. Нарыв лопнул. Эмоции выхлестнули наружу. Но боль не кончалась. Он продолжил, и голос звучал теперь тише: — Ты просто сдался. Тебе гораздо проще собрать свой чемодан и сбежать в отель, гордо подняв голову, чем признать простую и страшную правду: в этом крахе виноваты мы оба! Мы оба облажались по полной программе! Но ты почему-то сделал виноватым меня одного!       — Да не виню я тебя одного, дурак ты со своей ревностью! — выкрикнул Тэхён. — Я прекрасно знаю все свои косяки. Я знаю, что закрылся от тебя. Я знаю, что перестал тормошить тебя разговорами, потому что смертельно устал каждый раз натыкаться на твою вечную занятость, твои звонки и твои командировки. Да, ты приползал с работы никакой от усталости. Но на мои вопросы у тебя был только один ответ — «нормально». У тебя всегда и всё было «нормально»! Даже в выходные ты не вылезал из этой своей скорлупы. Ты просто утыкался в свой ноут и отказывался куда-то выбраться. Я старался, Чонгук. Я не хотел тебя потерять. Но однажды понял, что устал стучаться в закрытую дверь. Мы оба виноваты в том, что превратили нашу любовь в это пепелище. Мы оба разучились говорить и слышать друг друга. Но оставаться вместе, надеясь на то, что всё наладится само собой — это чистый мазохизм. Я больше так не могу, Чонгук. Это душит меня физически. Мне нужно дышать.       — Да знаю я! Знаю, что это мазохизм! — отчаянно рыкнул Чон и резко дернул узел дорогого галстука, срывая его через голову вместе с верхней пуговицей рубашки. Его тоже душило — по-настоящему, так, будто кислород внутри стал ядом. Чонгука трясло, крупно, рвано, не от злости — от горя. От того, что всё заканчивалось. Вообще всё.       — Думаешь, мне не больно? Думаешь, я железный? Мне хреново, Тэхён! Хреново до тошноты от мысли, что однажды я приду сюда, а тебя здесь не будет. От того, что этот чертов диван стал мне роднее, чем наша кровать. От того, что мы превратились в двух призраков, которые караулят шаги друг друга за стеной, боясь просто столкнуться в коридоре!       Тэхён замер. Его руки, до этого лихорадочно запихивавшие вещи в бездонное нутро дорожной сумки, бессильно опустились. Напряжение, державшее его в тисках всю эту проклятую неделю, вдруг разом лопнуло. Он тяжело осел на кровать и медленно провел ладонью по лицу.       — Мы дошли до предела, Гук-а, — глухо, почти безжизненно произнес он сквозь пальцы. — Мы просто бьем друг друга по живым ранам. Каждый божий день. Зачем эта война? Чтобы доказать, кто из нас виноват сильнее? Чтобы выторговать еще пару дней этого ада? Да какая теперь разница?.. Мы оба разрушили нашу жизнь. И даже не поняли этого. Я не знаю, что делать дальше. Я правда не знаю, Чонгук.       Чонгук смотрел на его сгорбленную спину, на худые жилистые руки, закрывшие лицо, на растрепанные волосы, и чувствовал, как внутри него умирает последняя злость. Осталась только смертельная тоска по тому, что когда-то у них было.       Он медленно подошел ближе и сел на корточки прямо перед Тэхёном. Не пытался обнять, не протягивал руки, зная, что любое прикосновение сейчас сработает как детонатор. Он просто смотрел снизу вверх в это бледное, осунувшееся, такое родное лицо.       — Рвать по живому — больно, Тэ, — Чонгук говорил хрипло, едва слышно, неторопливо, будто взвешивая каждое слово. — Но ты прав. Мы задохнемся, если останемся вместе еще на день. Нам нужно сейчас разойтись в разные стороны. Чтобы сохранить хотя бы память о нас. Чтобы отрезветь и посмотреть со стороны. Чтобы понять себя.       Тэхён медленно отнял ладони от лица. Невероятная, нечеловеческая усталость была в его глазах, но уголки губ чуть шевельнулись в подобии обреченной улыбки.       — Значит… прямо сейчас? — тихо спросил он, глядя Чонгуку в глаза. — Ночью?       — Да. Прямо сейчас. Ночью, — Чонгук слабо, горько улыбнулся в ответ. — Чтобы не ждать субботнего утра как официальной казни. Чтобы не ненавидеть больше, чем уже есть. Собирайся, я отвезу тебя в отель.       Он был готов уйти сам, ночевать хоть на лавочке у подъезда, но знал, что Тэхён этого не допустит.       — Спасибо. — Ким поколебался и всё же твердо сказал: — Не надо, Гуки. Я вызову такси.       Чонгук снова не стал спорить: пусть будет так, как хочет Тэхён. Его боль — уйти, боль Чонгука — остаться.       Сборы были закончены, Тэхён махнул рукой на оставшиеся вещи. Но Чонгук успел заметить, как старая серая толстовка украдкой перекочевала из шкафа в сумку. Резануло безысходностью, но вместе с тем была в этом какая-то надежда. Кажется, не всё еще у них окончено.       Они заключили перемирие на руинах собственной жизни. Это не был финал, это была лишь передышка и возможность подумать. Но что-то изменилось: взаимные претензии, обиды и недомолвки вдруг стали казаться мелкими и несущественными перед лицом разлуки, на которую они сами себя обрекли.       Тэхён, собрав сумку, вернулся в кабинет, чтобы забрать еще несколько книг. Чонгук молча помогал. Он аккуратно складывал наспех сброшенные в чемодан бумаги, подавал упавшие папки, а когда пришло время закрывать чемодан, навалился на крышку всем телом, помогая Тэхёну застегнуть тугую, капризную молнию.       Наконец, чемодан и сумка стояли у порога. Тэхён вызвал такси и пошел в прихожую. Но, взявшись за выдвижную ручку чемодана, он обернулся.       Они стояли друг напротив друга — два взрослых успешных мужчины, которые отдали друг другу свои лучшие, самые яркие десять лет жизни. И вот теперь наступило время их финала. Здесь не было красивых драматичных фраз, не было прощального поцелуя или надрывных обещаний. Только долгий взгляд, в котором смешались и былая нежность, и пережитая боль, и смутная, пугающая неизвестность будущего.       — Береги себя, Гук-а, — тихо, одними губами произнес Тэхён.       — И ты себя береги, Тэ, — отозвался Чонгук.       Дверь открылась. Тэхён сделал шаг за порог, колесики чемодана глухо стукнули по плитке коридора. Дверь закрылась.       Всё.       Чонгук на автомате повернул защелку замка. Один оборот. Второй. Металл щелкнул, окончательно отрезая его от Тэхёна. В квартире воцарилась абсолютная тишина. Она уже не была тишиной общей, теперь она была только его, Чонгука.       Он обессиленно прислонился лбом к прохладному, гладкому дереву входной двери и закрыл глаза, пытаясь сделать глубокий вдох, чтобы унять бешено колотящееся в груди сердце.       Он снова вспоминал, не мог не—…       Тогда, десять лет назад.       Это была крошечная забегаловка, где-то в Мапо-гу, куда никогда не заглядывали туристы, а местная интеллигенция брезгливо обходила ее. В помещении было душно, пахло пережаренным мясом, острым кимчи и дешевым пивом. Народу вокруг было полно — шумные рабочие после смены, кричащие студенты, гремящие стаканами маргиналы.       Пластиковые ярко-зеленые стулья под ними шатались от любого движения, а липкую поверхность стола Чонгуку пришлось как следует вытереть сухими салфетками, чтобы рука не прилипла к ней.       Но им двоим было абсолютно наплевать на эту обстановку. Они её просто не замечали, существуя в своем собственном, изолированном мире.       Они были бедны, жили на скромную зарплату Чонгука и еще более скромные подработки Тэхёна, но разве это могло напугать их?       Двадцать один и двадцать три. И первая любовь — безумная и невозможно прекрасная. В тот вечер у них в карманах на двоих была сумма, которой сегодняшнему Чонгуку не хватило бы даже на чаевые официанту в пафосном ресторане в Апкуджоне.       Но именно в этот вечер они отмечали свой первый месяц. Свой первый маленький, но такой невероятно важный, такой грандиозный для них юбилей отношений.       — Смотри, что я добыл! Закрой глаза, быстрее! — Тэхён с заговорщицким, абсолютно счастливым видом запустил руку под потертую джинсовку и извлек оттуда бутылку вина. Это было самое простое, дешевое полусладкое вино из круглосуточного магазинчика за углом. На нем даже этикетка была наклеена криво, а акцизная марка наполовину оторвалась.       — Штопора у нас, конечно же, нет, — Тэхён весело подмигнул, — но я уговорил продавца, и он открыл её прямо на кассе. Так что сегодня у нас настоящий пир!       Они сидели на этих шатких, неудобных стульях, ели одну порцию самой дешевой острой лапши на двоих, запивая ее вином, и смеялись так громко и беззаботно, что на них то и дело с недоумением оборачивались люди за соседними столиками.       Тэхён, увлеченно рассказывая какую-то историю из университета, умудрился испачкать нос в красном соусе. Чонгук не выдержал, мягко рассмеялся и бережно, очень аккуратно стер этот соус подушечкой большого пальца, задерживая руку на его щеке чуть дольше, чем нужно.       В них тогда не было ни капли страха перед будущим. Не было этой удушающей взрослой усталости, не было груза ответственности и вечной нехватки времени. Было только сумасшедшее, бьющее через край, пьянящее ощущение того, что весь этот огромный, сияющий мир принадлежит только им двоим.       А потом они шли пешком по ночному Сеулу. Дождь только что закончился, и в лужах на асфальте отражались яркие вывески. На такси денег у них тогда не было, но они о нем даже и не задумывались. Просто не спеша шли по пустынной прохладной улочке, пили вино прямо из горлышка и целовались.       Вино на самом деле было ужасным. Дешевое, кислое, вяжущее язык, оно откровенно отдавало спиртом и заставляло морщиться после каждого глотка.       — Ну и гадость, — со смехом кривился Тэхён, делая очередной глоток и передавая бутылку обратно. — Мы точно отравимся, Чонгук-а.       — Самая большая гадость в мире, — охотно соглашался Чонгук, забирая бутылку и делая внушительный глоток. А потом останавливался посреди пустого тротуара и притягивал Тэхёна к себе за талию, чтобы целовать снова и снова. Это были самые прекрасные поцелуи в их жизни — долгие, упоительные, сумасшедшие, поцелуи с терпким вкусом дешевого вина и обещанием бесконечного счастья.       Тэхён грел свои вечно холодные пальцы под курткой Чонгука, пробираясь ладонями под футболку, прижимаясь к его груди так близко, так сильно, словно кто-то пытался оторвать их друг от друга. А Чонгук так же крепко держал его. Обнимал до хруста, зарываясь носом в пушистые, пахнущие дождем волосы, абсолютно уверенный в том, что никогда, ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах не выпустит Тэхёна из своих объятий.       Ему казалось, что эта ночь и этот человек рядом — единственное, что имеет значение во всей Вселенной.       Тогда, на темной, заброшенной сеульской улице, с дурацкой бутылкой в руках, они были абсолютно, оглушительно, пугающе счастливы. И это кислое вино было самым вкусным, самым сладким вином в их жизни. Вино со вкусом надежды, бесшабашной молодости и чистой, ничем не защищенной, искренней любви.

✧ ──────── ✧ ──────── ✧