Tessellation

      Номер категории «Стандарт» в небольшом, затерянном среди узких переулков Иксондона отеле встретил Тэхёна удушливым запахом дешёвого лавандового освежителя воздуха и казённой тишиной. Первые несколько суток новой жизни, которую Тэхён мысленно назвал «безЧонгука» (вот так, одним словом, как называют целые эпохи), превратились в одну бесконечную серую полосу, в которой не было ни одного просвета.       Быт здесь был простым, блёклым и стерильным — полная противоположность их роскошной, залитой солнечным светом квартире. Крошечная ванная комната с подтекающим краном, две одинаковые безликие кружки на столике, узкое окно с видом на глухую кирпичную стену соседнего здания и кровать. Жесткая, неудобная, застеленная плотными тяжелыми простынями и сурово поскрипывающая под Тэхёном.       Днем было легче — отвлекала работа, студенты, Минхо. Это удерживало Тэхёна от беспросветного отчаяния, которое накатывало, стоило ему переступить порог своего номера. Руки опускались, силы держать лицо заканчивались. Он забирался с ногами на заправленную кровать и, опираясь спиной об изголовье, часами смотрел в окно, на ту самую стену. Такую же серую и беспросветную, как и его нынешняя жизнь.       Когда он уходил от Чонгука, он был уверен, что поступает правильно. Теперь ему приходилось убеждать себя в этом. Он упрямо твердил себе, что другого выхода просто не существовало. Вернее, он был, но означал только одно — закончить всё прямо там, где они оказались.       А заканчивать было страшно — и Тэхёну, и, как оказалось, Чонгуку тоже.       Ким ушел, но легче не стало, да и неопределенности стало больше. Теперь статус их отношений был непонятен обоим. Расстались, простились, но пуповина не оборвана. И вот что это? Как это можно назвать?       Тэхён не знал. Чонгук наверняка тоже.       Жить так, как они существовали последние несколько месяцев — молча, равнодушно, немного оживая лишь ради механического секса по пятницам, — было настоящим адом, тихим и комфортабельным. А измениться и попробовать жить иначе в один день не получится…       Как ни странно, тот разговор перед уходом Тэхёна стал первым за долгое время выяснением отношений, которые оба уже почти похоронили. Им понадобилось оказаться на самом дне, чтобы это случилось.       И вот теперь медленно наступало прозрение.       Они всегда спали в одной постели, за исключением последних дней. Но вот уже почти год там проходила демаркационная линия, четко разделившая их общую жизнь на две отдельные. И Тэхён почти привык к этому. Только вот почему-то здесь, на этой жесткой чужой кровати, он по ночам во сне искал Чонгука, на автопилоте шаря рукой по накрахмаленной простыне. Он пытался нащупать широкое, горячее плечо, уткнуться носом между его лопаток и почувствовать себя в безопасности. Но каждый раз его пальцы натыкались лишь на… пустоту.       На исходе третьих суток Тэхён сломался. Роясь посреди ночи в так и не разобранной до конца сумке, отшвыривая в стороны футболки и белье, он искал свое главное сокровище, тайком унесенное из дома: старую толстовку своего Гука. Одну из тех простых домашних вещей, что Чон носил еще со времен Мапо-гу. Застиранную, с вытянувшимися рукавами и растянутым воротом, со следом угольного карандаша и дыркой от гвоздя, торчавшего в дверном косяке. Тэхён до сих пор помнил тот гвоздь и ту царапину на предплечье Чонгука, которая долго не заживала.       Сколько всего было у них за эти десять лет…       Он уткнулся носом в мягкую ткань. Та давно уже не пахла Чонгуком, он и забыл про нее. Но она пахла домом, в котором остался его Гуки, и это было самым драгоценным для Тэхёна.       Он до боли сжал зубы, чтобы не разреветься, и натянул толстовку на себя. Иллюзия дома, иллюзия защиты, иллюзия сохранившейся любви…       Но возвращаться он не собирался. Некуда. Их, счастливых и любящих, уже нет, а в молчании их нынешних Тэхён задохнется окончательно.       Он перевернулся на бок, подтягивая колени к груди. По потолку то и дело проскальзывали блёклые полосы света от фар редких машин, проезжавших по переулку. Сна не было, а вот удушливое до слез холодное одиночество никуда от Тэхёна не уходило. Так и сидело рядом, на краю жесткого матраса, выплюнув Кима из привычной, выстроенной годами системы координат, центром которой всегда был Чонгук.       На тумбочке стоял нетронутый стакан с остывшей водой. Тэхён потянулся к нему, сделал один глоток, но вода показалась горькой, отдающей пластиком. Всё было не так в этой новой эпохе с отвратительным и безнадежным названием «безЧонгука».       Слезы всё-таки выступили. Одна из них медленно скатилась на подушку. Обида на Чонгука (и заодно на себя) смешивалась с глухой тоской. «Как ты сейчас? — мысленно спрашивал он, вглядываясь в темноту потолка. — Ты хотя бы заметил, что тишина в нашем доме изменилась? Теперь она только твоя, Гуки… Или тебе снова всё равно?».       Каждый час в этом номере казался пыткой. Тэхён пытался читать, пытался работать, но буквы расплывались перед глазами, складываясь в одно-единственное имя.       Редкие сны подкидывали обрывки их прошлого — старый матрас в Мапо-гу, где они грели друг друга в холодные ночи, пьяные от своей любви и свободы.       Тэхёну надо было учиться жить без Чонгука. Но, черт побери… Это было невозможно.

✧✧✧

      Тэхён ушел, и ничего не изменилось. Та же тишина, та же пустота и стерильность. Но Чонгук замерзал так, как не мерз даже в сыром полуподвале Мапо-гу десять лет назад.       Вместе с Тэхёном из квартиры ушла жизнь.       Чонгук стоял посреди гостиной, тупо уставившись в панорамное окно, за которым расстилался ночной, сияющий огнями Сеул. Глянцевое великолепие, заслонившее искренность простых тесных улочек.       На кухонном острове из светлого мрамора стоял открытый ноутбук с рабочими файлами, — сделка, которую он готовил не один месяц и ради которой он ещё две недели назад расшибся бы в лепёшку и заставил бы весь департамент пахать без выходных.       Но сейчас сложные юридические термины, параграфы корейского законодательства и многомиллионные суммы договоров казались Чонгуку бессмысленным, пустым набором символов. Файлы висели мёртвым грузом, напоминая о жизни, которая больше не имела значения. Строчки текста сливались в одну сплошную бессмыслицу. Он честно пытался читать, вникать в суть правок иностранных партнёров, но мысли упрямо соскальзывали в тот страшный субботний вечер, перечеркнувший всё.       «Пора заканчивать. Давай разойдемся»       Они разошлись. Но, кажется, так и не закончили.

✧✧✧

      К середине недели Чонгука накрыло окончательно. Он не просто скучал — он тосковал люто. Внутри всё выло от дикого, невыносимого желания увидеть Тэхёна. Хотя бы издалека. Мельком. Чонгуку нужно было убедиться, что тот в порядке. Просто жив и здоров. И не нуждается в Чонгуке. Тревожность грозила вот-вот перерасти в панику.       Наступила среда — день, когда у Тэхёна пары заканчивались рано. Еще год назад Чонгук знал его расписание наизусть, и сейчас ему оставалось просто надеяться, что с тех пор ничего не изменилось.       В третьем часу дня Чонгук закрыл крышку ноутбука, наплевав на сорванные дедлайны, летящие к чертям графики и гневные сообщения от старших партнёров фирмы. Его телефон разрывался от звонков и уведомлений, но он швырнул его на пассажирское сиденье своего внедорожника и рванул с места. Ему нужно было двигаться, бежать, делать хоть что-то, чтобы избавиться от бесконечного колотуна внутри. И все пути вели к Тэхёну.       Светофоры, как на грех, горели красным, дороги были переполнены, и это бесило до невозможности. Чонгук мчал машину почти на автопилоте, до боли в суставах сжимая пальцами кожаный руль.       Ему нужно было увидеть Тэхёна.       Он не собирался с ним разговаривать, он вообще не хотел подходить к нему. Просто посмотреть на него, хотя бы издали.       Конечно, Чонгук понимал, что это ненормально. Сталкерить человека, с которым ты прожил десять лет, а потом отпустил на все четыре стороны — это безумие. Но все доводы разума были бесполезны перед тоской, которая сжирала его.

✧✧✧

      Он припарковал машину на самом краю университетской парковки, под раскидистым старым клёном, листва которого хорошо затеняла лобовое стекло. Выключил зажигание и приоткрыл окно буквально на пару сантиметров, чтобы впустить в душный салон свежий воздух. В машине сразу стало отчётливо слышно, как на площади перед корпусом шумно переговариваются, спорят и смеются студенты.       Чонгук замер, превратившись в один сплошной комок нервов. Он сидел, неотрывно уставившись на парадный вход в главный корпус университета Сонгюнгван. До конца четвертой пары оставалось чуть меньше пятнадцати минут.       Двери распахнулись ровно в пятнадцать тридцать. Чонгук, не отрываясь, смотрел на выходивших, ловя каждый силуэт, каждое движение. Сердце бешено колотилось то ли от волнения, то ли от страха быть замеченным Тэхёном. Он нетерпеливо покусывал губы и боялся моргнуть лишний раз, чтобы не упустить Кима. И вот среди пёстрой оживленной толпы мелькнула знакомая фигура. Сердце ёкнуло и замерло.       Он не увидел привычной летящей походки, не узнал обычно энергичного Тэхёна. Тот шел тяжело и устало. Усталость эта сквозила во всем облике, даже сумка на плече болталась как-то слишком уныло.       Чонгук подался вперёд, жадно впитывая взглядом каждую деталь: растрёпанные на ветру каштановые волосы, бледное осунувшееся лицо, замшевый пиджак, который как будто стал велик Тэхёну. Он не выглядел счастливым в своей новой жизни, он был таким одиноким и брошенным, что Чонгук, судорожно выдохнув и забыв о здравом смысле, рванул ручку двери, чтобы выскочить навстречу. Обнять, согреть и прошептать, что больше никогда и никуда…       Но в ту секунду, когда нога Чона коснулась асфальта, рядом с Тэхёном внезапно выросла мужская фигура.       Это снова был Минхо. Молодой, вызывающе красивый ассистент с кафедры зарубежной литературы, который слишком напоминал Чону его самого. Того, из Мапо-гу — легкого, искреннего, влюбленного. Парень так и лучился нагловатой, раздражающей юностью: стильный костюм, рассчитанно-небрежно ослабленный узел галстука, идеально уложенная стрижка, белозубая улыбка. Минхо подошёл слишком близко к Тэхёну. Чересчур близко для обычного коллеги. Он буквально заглядывал ему в лицо, ярко улыбался и что-то быстро говорил. Настойчиво, как показалось Чонгуку.       Он не стал выходить. Вместо этого он зло, со всей дури захлопнул дверцу машины, чувствуя, как из каких-то неведомых глубин, о которых он даже не подозревал, поднимается яростная, откровенная ненависть к этому парню. Минхо снова был рядом с Тэхёном. Судя по всему, теперь он вообще от него не отходил.       «Я стал старым скучным сухарем, а Тэхёну нужен тот, прежний я» — эта мысль влетела в голову, и Чонгук похолодел. Он видел в Минхо себя, но ведь Тэхён тоже мог… Интерес к коллеге — это одно, а желание заменить холодного равнодушного Чона его более молодой и горячей версией — это уже совсем другое. Думать об этом было отвратительно, но еще отвратительнее было осознавать, что Тэхён имеет на это право.       Минхо внезапно шагнул наперерез, заставляя Тэхёна остановиться прямо на тротуаре, в нескольких метрах от парковки. И тут для Чонгука начался настоящий ад. Парень откровенно, беззастенчиво заигрывал. Он улыбнулся Тэхёну — мягко, собственнически — и вдруг протянул руку, без спроса пытаясь снять сумку с его плеча. Тэхён не отшатнулся. Он лишь слегка качнул головой, уставший и слишком вымотанный четырьмя парами лекций, чтобы бурно реагировать на чужую фамильярность. Поправив лямку сумки, он с тенью вежливой улыбки что-то сказал Минхо, и тот, тихо рассмеявшись, кивнул.       Кровь отхлынула от лица Чона, пальцы сжались на руле с такой силой, что кожа на костяшках побелела. Внутри всё просто сжигало ядовитой, первобытной ревностью. Жест Минхо, его поведение и взгляды выглядели в глазах Чонгука слишком наглыми и откровенными. Ему хотелось выскочить на этот чертов асфальт, подлететь к сопляку и с размаху впечатать его холёную морду в каменную стену корпуса. Прямо сейчас им управляли самые грязные, дикие инстинкты, и, как ни странно, в этот раз они не напугали Чонгука. Он действительно готов был на всё, только бы этот наглец получил сполна.       Минхо тем временем не унимался. Словно почувствовав чужую уступчивость, он потянулся к Тэхёну снова, мягко, но настойчиво дёрнув его за локоть и увлекая в сторону парковки. Видимо, он предлагал подвезти Кима.       — Вылези, — хрипло приказал себе Чонгук, продолжая сжимать руль. — Ну же. Забери его.       Но он продолжал сидеть, вжавшись в спинку и ненавидя себя. Нельзя. Он отчётливо, с пугающей ясностью понимал: если он сейчас устроит сцену ревности посреди университетского двора на глазах у студентов, Тэхён его возненавидит. Это будет финальная точка. Тэ никогда не простит ему этого дешёвого балагана и больше близко не подпустит к себе.       Поэтому всё, что оставалось Чонгуку, — задыхаясь от бессилия, наблюдать.       Тэхён мягко, но твёрдо высвободил локоть из пальцев ассистента. Он качнул головой, отказываясь от предложения Минхо, и сдержанно, блёкло улыбнулся парню. В этой улыбке не было ни капли кокетства или взаимного интереса — Чонгук, знавший, чувствовавший Тэхёна, всё-таки разглядел это. Ким был просто смертельно вымотан. Ему не нужен был Минхо с его дешёвыми ухаживаниями, ему не нужны были эти глупые разговоры. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое.       Тэхён поправил лямку сумки и медленным, тяжёлым шагом направился в сторону подземного перехода. Минхо ещё несколько секунд смотрел ему вслед, разочарованно засунув руки в карманы брюк, а затем развернулся и ушёл обратно в корпус.       Чонгук проводил взглядом уходящего Кима, пока тот окончательно не скрылся в толпе у входа в подземку. Салон машины казался теперь настоящей газовой камерой, и дышать было почти невозможно. Чон обессиленно откинул голову на подголовник, чувствуя, как по виску ползёт липкая капля пота. Пальцы на руле медленно разжались. Он удержал контроль, но внутри него теперь дымилось выжженное яростью пепелище. Худшим было то, что он не знал, что нужно делать. Чонгук так и сидел в машине еще очень долго — без малейшего понимания, как жить дальше и как вернуть человека, который больше не хочет возвращаться.       Наконец он завел мотор, так и не решив, куда ехать. О работе сейчас не думалось, домой не хотелось, что там делать теперь?       Чонгук горько усмехнулся, вспомнив, как еще несколько недель назад, в какой-то выходной, мечтал, чтобы Тэхён не дергал его, не пытался куда-то вытащить, а дал возможность спокойно провести день дома. А вот сейчас дом стал безмолвной пустыней…       Выбора не было, желания что-то придумывать — тоже. Обреченно вздохнув, Чонгук поехал в свой каннамский склеп.

✧✧✧

      Он ничего не ждал от сегодняшнего дня, впечатлений и без того хватало, но когда лифт поднял его на пятнадцатый этаж и двери с тихим шуршанием разъехались, Чонгук на секунду замер на пороге.       Прямо на мраморной плитке коридора, навалившись на стену, сидел Юнги. Его обычно аккуратные волосы были растрепаны, воротник куртки перекошен, а сам он выглядел так, словно его только что переехал грузовик. В руках он крепко сжимал наполовину опустошенную бутылку недорогого виски.       — У тебя телефон выключен, — не поднимая головы, хрипло произнес Юнги вместо приветствия. — Я торчу тут уже часа полтора. Консьерж меня знает, поэтому пустил на этаж, но твой замок мне, естественно, не открыть.       Чонгук молча приложил ключ-карту к сенсорной панели, и дверь тихо щелкнула. Придержав створку, он пропустил зятя внутрь.       Не разуваясь и даже не сняв куртку, Юнги снова тяжело осел прямо в прихожей, наваливаясь на стену и вытянув ноги. Чонгук молча сел рядом, забрал у Юнги бутылку и сделал глубокий, обжигающий глоток.       Наверное, надо было раздеться, сесть за стол или хотя бы принести стаканы, но сейчас таких мыслей даже не возникло. Чонгук был разбит, он тонул в своей бесконечной тоске, а Юнги был тем, кто точно так же умирал от безысходности.       — Наён ушла из дома, — глухо сказал Мин, забирая бутылку обратно. — Собрала какую-то сумку и уехала. Сказала, к родителям.       Чонгук посмотрел на зятя. Тот был бледен, глаза опухли, то ли от слез, то ли от виски, и весь он казался каким-то изможденным. Чон усмехнулся — горько, устало:       — Тэхён тоже ушёл. Добро пожаловать в клуб разбитых сердец, хён.       Юнги не вздрогнул. Он даже не повернул головы, только крепче сжал пальцами горлышко бутылки. Какое-то время они сидели в абсолютной, звенящей тишине, нарушаемой лишь их дыханием да легким бульканьем виски в дрожащих руках Мина.       — Тэхён? — наконец хрипло переспросил Юнги, и в его голосе прорезалось недоумение. — Насовсем?       — Не знаю, — Чонгук откинул голову назад, больно ударившись затылком о холодную стену. — Я видел его сегодня. Возле университета. Знаешь, с кем он был? С этим мелким сопляком-ассистентом с его кафедры. Минхо. Тот улыбался, заглядывал ему в рот… А Тэхён выглядел так, будто из него выкачали всю жизнь. Пиджак на нём висел, как на вешалке. Но он шёл с ним. Не со мной.       Юнги сделал ещё один долгий глоток прямо из горлышка. Виски обжёг горло, но внутри всё равно оставался ледяной холод.       — Они уходят, когда мы перестаём их слышать. Наён кричала на меня три часа. Знаешь, из-за чего? Из-за того, что я забыл купить дурацкий черничный пирог к чаю. Три часа ада из-за пирога. А потом она замолчала, пошла в спальню и молча методично начала собирать свои вещи. И вот тогда мне стало по-настоящему жутко. Пирог был просто последней каплей. Она копила это годами. А я думал, что у нее просто характер испортился…       Чонгук закрыл глаза. Слова Юнги били наотмашь, потому что зеркально отражали его собственную катастрофу.       — Тэхён не кричал, — тихо признался Чонгук, чувствуя, как к горлу подступает знакомый ком. — Он просто в один день собрал чемодан. Сказал, что больше не может жить здесь. Со мной не может. Что ему холодно. Я ведь тоже думал, что всё нормально. Обеспечивал, купил эту чёртову квартиру, пахал как проклятый. Думал, строю наше будущее. А оказалось, похоронил наше настоящее. Я стал старым скучным сухарем, хён. А ему нужен тот, прежний я. Тот, у которого за душой ничего не было, кроме потрёпанных кед и дурацких стихов, но который любил до мурашек. Минхо сейчас именно такой. Живой.       — Живой… — Юнги криво усмехнулся, уставившись на свои грязные ботинки, которые пачкали безупречный мрамор. — Не в этом дело, Гук.       Он тяжело вздохнул, сделал еще один глоток и, уставившись в стену напротив, продолжил:       — Когда родители погибли, она была рядом. Утешала, оберегала от всего, отвлекала как могла. То и дело заставляла меня заниматься ребенком. А я не мог. Я будто оцепенел тогда. Мне хотелось забиться в темный угол, и чтобы никто не трогал. Сад стал спасением. А она спасать устала. Ей был нужен муж, ребенку — отец. Знаешь, что она говорила мне? — Юнги искоса посмотрел на Чонгука. Тот пожал плечами и, взяв из его рук бутылку, глотнул виски. — Она кричала, что я мертвый. Что я умер вместе с ними. Кричала, что я заперся в своих железках и чертежах и совсем перестал ее замечать. Что этот огромный дом стал для нее тюрьмой. А я просто… я просто не знал, как сказать ей, что мне страшно и тоскливо. Я ведь мужик, железный человек, мне раскисать не положено…       Чонгук тоже был мужиком, но прекрасно понимал, о чем говорил Юнги. Он себя сейчас чувствовал точно так же — потерянно и одиноко. Да, у них с Тэхёном ситуация другая, но боль — она та же.       — Знаешь, что самое паршивое? — Юнги снова отобрал у него бутылку. — Наён имеет право ненавидеть меня. Она боролась за нас — орала, била посуду, даже вышвыривала меня из дома. Делала всё, чтобы я пришел в себя. А я…       Он покачал головой, удивляясь сам себе.       — Тэхён тоже имеет право, — эхом отозвался Чонгук. — Имеет право быть счастливым с кем угодно. Даже с этим наглым мальчишкой. Но думать об этом… сука, как же это отвратительно. Меня изнутри жрёт, хён. Я чуть руль не сломал от ярости. Я готов был убить этого Минхо просто за то, что он дышит с ним одним воздухом.       Юнги молча протянул бутылку обратно. Чонгук взял её, сделал три глубоких глотка, чувствуя, как алкоголь наконец начинает понемногу действовать.       — Я сегодня караулил его возле университета как законченный психопат, — Чонгук посмотрел на Юнги, будто ждал от того осуждения. Но Мин лишь вздохнул.       — Я бы тоже караулил, — глухо отозвался он, разглядывая свои ладони. — Но она у своих родителей. У ваших родителей. Это ещё хуже, Чонгук. Знать, где она, но не иметь права просто переступить порог. Твой отец не пустит меня к ней.       Он забрал бутылку, но пить не стал. Просто крутил её в руках, наблюдая, как янтарная жидкость бьётся о прозрачное стекло.       — Знаешь, в чём наша беда? — Юнги поднял глаза, и в них отразился тусклый свет потолочной панели. — Мы думали, что любовь — это как чертёж или фундамент. Один раз залил, рассчитал нагрузки, построил — и оно стоит. А она, оказывается, как этот чёртов сад. Если не поливать каждый день, если не ковыряться в грязи пальцами — всё сдохнет. Я просто жил в своем горе, а она в это время ломалась молча, пока трещина не пошла через всё сердце.       Чонгук слушал внимательно, слова хёна ложились на его собственные мысли идеально, деталь к детали.       — Тэхён просил меня, — тихо заговорил Чонгук, уставившись на носки своих дорогих туфель. — Просил съездить к морю. Просто так, посреди недели. Говорил: «Возьми отпуск хотя бы на два дня, давай просто уедем, подышим воздухом». А я злился. Доказывал ему, что у меня дела, что от этого зависит наша стабильность. Я ведь для него всё это… А ему, сука, нужен был просто я. Обычный я, который рядом с ним, а не где-то там. — Чонгук резко выдохнул через нос, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.— А теперь рядом с ним Минхо. Потому что он не занят миллионами. Он занят им, Тэхёном. Моим Тэхёном.       Юнги медленно подтянул колени к груди, окончательно растеряв всю свою привычную напускную суровость старшего. Теперь он выглядел просто как человек, который потерялся в огромном, чужом городе.       — Мы с тобой два идиота, Чонгук-а, — тихо, с горечью произнес Юнги. — Два непробиваемых идиота, которые потеряли всё. И что теперь?       — Не знаю, хён, — Чонгук допил остатки виски, наконец-то чувствуя внутри тепло, а не стылый лед безнадежности. — Но сегодня мы точно никуда не пойдём. Давай помогу тебе подняться, переберёмся в гостиную. А завтра… завтра будем решать, как чинить то, что мы так старательно ломали.       — Ты придурок, Чонгук, — хрипло, но весомо чеканя слова, отозвался Юнги. — Ты думаешь, что завтра всё само рассосется? Мы с тобой ничего уже не решим. Они ушли. Всё. Смирись с этим.       Чонгук посмотрел на него долгим взглядом и тихо спросил:       — А ты, хён? Ты разве смирился?       Юнги не ответил. Он лишь сильнее сжал зубы, так что на скулах перекатились желваки. Этот ответ был красноречивее любых слов. Хён не смирился. Он был раздавлен, уничтожен, но внутри него всё ещё оставалась упрямая, злая надежда.       Чонгук медленно поднялся на ноги. Суставы затекли от долгого сидения на холодном мраморе, тело казалось чужим и налитым свинцом. Виски наконец подействовал — мысли слегка размылись, глуша острую, режущую боль в груди. Он протянул Юнги руку. Тот пару секунд поколебался, а затем тяжело ухватился за неё и встал, покачнувшись.       — Пойду умоюсь, — буркнул он и ушел в ванную.       Чонгук, зайдя на кухню, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу, глядя на бурлящий внизу Сеул. Где-то там сейчас был Тэхён. Измученный, уставший и тоскующий — у Чонгука не было в этом сомнений после сегодняшней встречи. Тэхёну хреново так же, как и ему.       Как они докатились до этого?.. К чему это всё приведет?..       Он не знал ответов и не видел будущего. Но одно он знал точно:       — Я не смирюсь, хён. Даже если придётся перевернуть мир.

✧✧✧

      Тогда, десять лет назад       Мартовский Сеул дышал ароматом цветущих магнолий, а двадцатитрехлетний Чонгук задыхался от бесконечных конспектов. Он был гордостью юридического факультета: блестящий отличник, спортсмен и красавец, парень с обложки, чье появление в коридорах неизменно вызывало шепотки. Девушки и парни искали его внимания, но Чонгук оставался безупречно вежливым, холодным и абсолютно недосягаемым.       Он привык, что люди смотрят на него как на какую-то статусную вещь, престижную партию или просто красивую картинку. Все чего-то хотели, все приценивались. Чонгук уже и сам поверил, что любые отношения — это всегда какой-то скрытый расчет, но в один из обычных дней его привычный мир вдруг просто встал на паузу.       Он пробирался сквозь шумную толпу студентов и совершенно случайно поймал чужой взгляд. В длинном коридоре главного корпуса возле окна стоял незнакомый парень с растрепанными волосами. В его глазах не было вообще ничего от тех взглядов, к которым Чонгук привык, — ни наглости, ни кокетства, ни попытки понравиться. Там светилось такое чистое, теплое восхищение, словно этот мальчишка увидел что-то невероятно красивое, искренне этому обрадовался и больше ему ничего не было нужно.       От этого тепла Чонгуку впервые в жизни не захотелось выставить свой привычный холодный щит. Наоборот, где-то внутри, прямо у сердца, разлился согревающий, непривычный жар. Чонгук, который никогда ни перед кем не робел, вдруг смутился. Он отвел глаза буквально на секунду, чтобы перевести дыхание и унять внезапный трепет в груди, а когда снова поднял голову — парень уже пропал, растворился среди студентов.       Следующие четыре дня Чонгук сам себя не узнавал. Вся его хваленая собранность полетела к чертям. Он бродил по коридорам корпусов, заглядывал в аудитории, чтобы снова увидеть те глаза, наполненные живым теплом.       Он нашел его в старой полупустой библиотеке. Парень сидел у самого окна, залитый золотым солнцем, и бережно, едва касаясь пальцами, листал альбом с картинами Моне.       Чонгук подошел почти бесшумно, чувствуя, как бешено и громко колотится сердце. Незнакомец вскинул голову, испуганно замер, увидев его так близко, и их взгляды встретились во второй раз.       Чонгук даже не успел подумать о том, что надо бы что-то сказать, — парнишка вдруг улыбнулся ему так, будто роднее Чонгука у него никогда никого не было. А в глазах — та самая искренность, в которой не было никаких уловок и расчетов. Только восторженная, почти детская доверчивость.       У Чонгука тогда перехватило дыхание от нежности, которая затопила его с головой. Он смотрел в эти распахнутые глаза и понимал, что пропал — окончательно, бесповоротно и до мурашек.       Так, среди пыльных книжных стеллажей и тихого шуршания страниц, он нашел своего Тэхёна. И больше они не расставались.

✧✧✧

      Они распили еще одну бутылку виски, но спасительное опьянение не пришло. Лишь тяжесть в голове. Вечером Чонгук уложил Юнги в гостевой комнате, выключил свет и поплелся в ванную. Спал он теперь на кушетке в кабинете Тэхёна, туда же переехали пара домашних футболок, штаны и белье. Строгие деловые костюмы разместились в шкафу в прихожей.       Ну да, глупо, но Чонгук по-прежнему не мог заставить себя вернуться в спальню. Подсознательно ему казалось, что стоит этому случиться, и надежда на возвращение Тэхёна будет утрачена. Это было иррационально, в чем-то наивно, но он продолжал цепляться за прошлое.       А кабинет… Конечно, диван в гостиной был куда удобнее узкой кушетки. Но здесь, в этой комнате, был Тэхён. Во всём — в запахах, в оставленных книгах и скетчбуках, в смешном и милом медвежонке, давным-давно выигранном Чонгуком на какой-то ярмарке. И здесь было тепло, которого не осталось в других комнатах — тепло Тэхёна.       Сегодняшний день забрал все силы, больше сдерживаться Чонгук не мог. Ему нужно было услышать родной голос. Пусть даже тот накричит на него или не захочет говорить — но хотя бы одно слово Чон из него вытянет.       Он разблокировал экран и нажал на вызов. Сердце заколотилось где-то в горле. В трубке пошли длинные, ровные гудки. Один. Второй. Третий. Но после шестого гудка связь оборвалась коротким сухим щелчком.       Сбросил. Тэхён просто сбросил его звонок, отказавшись даже выслушать.       Чонгук бессильно опустил руку. Отчаяние накрыло его такой мощной волной, что оставалось только умереть, потому что жить — для чего?       Он просидел так ровно тридцать минут. А потом телефон в руке деликатно завибрировал. На экране высветилось имя: «Тэ».

✧✧✧

      А на другом берегу Хангана, в Иксондоне, Тэхён сидел на краю жесткой казенной кровати, сжимая в дрожащей ладони замолчавший мобильник. Экран тускло освещал его бледное лицо. Тэхён видел этот входящий вызов от Чонгука, сердце испуганной птицей билось в ребра, и палец сам инстинктивно нажал на «отбой». Он просто банально испугался. Испугался, что если сейчас услышит глубокий, родной голос Чонгука, то сломается и вернется. Но это не сделает их счастливыми и уж точно не вернет то, что оба отчаянно старались не забыть.       Прошло около получаса, которые Тэхён провел, меряя шагами тесную комнату. Наконец он принял решение. У них должен быть шанс. Пусть призрачный, пусть последний, но он должен быть. Измучившись сам, Тэхён знал, что и Чонгуку сейчас хреново. Он видел сегодня его машину возле универа.       Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить скачущее сердце, и отчаянно нажал кнопку вызова на горячем от тепла ладони мобильнике.       Чонгук вздрогнул, едва не выронив телефон. Тэхён… Он торопливо принял вызов и замер, боясь упустить хотя бы один звук. Неважно, что это будет — голос, дыхание. Главное — это Тэхён.       — Извини, что сбросил сначала. Не мог собраться с мыслями, испугался, что… Неважно, — Тэхён говорил тихо и осторожно, подбирая слова. Чонгук понял, что он пытается за этой ровностью и аккуратностью сдержать эмоции. — Послушай меня, Чонгук. У меня есть к тебе одно предложение.       Он замолчал, чтобы перевести дыхание, а Чонгук вдруг разулыбался. Он слушал Тэхёна и ликовал в душе, стараясь не думать, что мог что-то не так понять. «Предложение» означало одно — у них ничего не закончилось. У них еще всё может быть.       — Я не вернусь домой, Чонгук. По крайней мере, не сейчас и точно не так, как мы жили, — голос Тэхёна прозвучал тихо, без вызова или злости. Это был голос человека, который перебрал в голове сотни сценариев и наконец решился озвучить самый сложный. — За эти дни я понял главное: мы не сможем просто разойтись. Слишком много всего переплетено. Но если я сейчас вернусь, мы через неделю или через месяц снова замолчим, сделаем вид, что ничего не произошло, и продолжим медленно уничтожать друг друга. Я не хочу этого. Ты тоже. Поэтому… Мое предложение странное, но если…       — Я согласен, Тэ, — выдохнул Чонгук. — На всё согласен!       Тэхён тихо рассмеялся; так, как смеялся когда-то давно. Услышав этот смех, Чонгук закрыл глаза, чтобы удержать внезапные слезы. Это был смех из той, прошлой жизни, где они еще вместе и у них навсегда.       — Не торопись, вдруг тебе не понравится.       Чонгуку уже всё нравилось, но он замолчал. Тэхён тяжело вздохнул, потому что понимал, насколько бредово это прозвучит. Но попробовать стоило.       — Давай попробуем изменить всё. Я предлагаю каждую субботу уезжать из Сеула. Без телефонов, без мыслей о работе. Только ты и я. Будем менять декорации, просто чтобы вытащить себя из этой мёртвой зоны. Дадим себе фиксированное время — двенадцать недель. Двенадцать суббот подряд. Или меньше, если тебе это…       — Я согласен! Двенадцать недель, три месяца. Всё лето, — Чонгук ликовал. А Тэхён и сам не знал, откуда он взял эти двенадцать недель. На самом деле эта идея не была романтическим озарением. Месяц назад, когда он еще жил дома, Тэхён случайно услышал в курилке университета, как две студентки обсуждали какой-то психологический метод для семейных пар на грани развода. Тогда он лишь горько усмехнулся, посчитав это глупостью. Но сейчас Тэхён понимал: для них это и правда могло стать спасением. Жёсткие, искусственные рамки, которые не позволят им сбежать в привычное молчание. Попытка заземлиться, попытка вернуться друг к другу.       — Но правила должны быть честными, — продолжил Тэхён, и Чонгук поразился, насколько взвешенно он говорил. — В будние дни — полное молчание. Никаких дежурных сообщений, никаких звонков или попыток увидеться. Нам обоим нужно будет время, чтобы переварить эти встречи и подумать в одиночестве. Без давления. И если через три месяца мы поймём, что между нами действительно ничего не осталось, — мы примем это как взрослые люди и разойдемся окончательно. Без грязи. Ты готов к этому?       Чонгук сжал трубку. Это было страшно — согласиться на условия, где тебя могут отпустить насовсем. И этот финал уже будет окончательным. Но Чонгук услышал и другое в словах Тэхёна: там была зрелая забота об их прошлом и будущем. Это был не каприз, а протянутая рука.       — Я готов, Тэ, — твёрдо ответил он. — Я принимаю твое предложение. И первую субботу я беру на себя. Сбрось адрес отеля и жди меня в восемь утра.

✧ ──────── ✧ ──────── ✧