Благословенная кровь

Роскошный закрытый паланкин доставил ат-таджира к воротам его городского дворца как раз к полудню, когда зной заставил замолчать даже самых крикливых торговцев на базаре. Сяо Чжань надеялся незаметно прошмыгнуть в свои покои, чтобы смыть дорожную пыль и побыть в тишине, но слуги с порога почтительно объявили, что почтенная Умм Аиша уже ожидает единственного сына в обеденном маджлисе. Ослушаться матушку означало спровоцировать лишние расспросы, поэтому купец, мысленно выругавшись, направился прямиком в трапезную палату. В прохладной, отделанной белым мрамором зале царил тяжелый аромат пряного плова с шафраном и запеченного в меду ягненка. Матушка Аиша восседала на горе парчовых подушек у массивного низкого стола-софры, лениво обмахиваясь веером из павлиньих перьев. На её холеных руках поблескивали тяжелые золотые перстни, а цепкий, оценивающий взгляд мгновенно зафиксировал синяки под глазами Сяо Чжаня и его измятый после приключений в паланкине кафтан. — Мой хабиби наконец-то соизволил почтить дом своим присутствием, — вкрадчиво, с легкой долей упрека произнесла женщина, пока слуги споро наполняли серебряные чаши купца ключевой водой. — Твои загородные склады Рабата скоро отнимут у меня ребенка. Ты совсем перестал беречь себя, Сяо Чжань. — Дела торгового дома требуют личного присутствия, матушка, — ровным, подчеркнуто спокойным тоном ответил Сяо Чжань, принимаясь за еду исключительно ради приличия. Кусок не лез в горло: перед глазами до сих пор стоял оазис и силуэт Ибо в молочно-белых шелках. Умм Аиша величественно отпила шербет, и на её лице появилась приторная, удушающая улыбка, от которой у мужчины всегда предупреждающе ныла интуиция. — Раз уж ты так усердно множишь наши динары, я тоже не сидела сложа руки, — заиграла кольцами матушка, подаваясь вперед. — Из Самарканда как раз прибыл караван почтенного таджира Мансура. Я видела его младшую дочь. Настоящая луна! Скромная, благородная, из прекрасного рода, а её приданое способно покрыть половину наших затрат на новые караванные пути. Я приглядела её для тебя, сын мой. Если ты сам не поторопишься и не отправишь к ним сватов на этой неделе, я лично снаряжу паланкин, съезжу в их дом и сделаю предложение от твоего имени. Род Сяо должен преумножаться, и... Тяжелый серебряный кубок со звонким стуком опустился на медную софру, заставив воду выплеснуться на дорогой шелк скатерти. Сяо Чжань рывком поднялся на ноги, тяжело и шумно дыша. Вся его хваленая выдержка, выстраиваемая годами, в один миг сгорела дотла. Внутри под кожей бушевал яростный, темный пожар, подпитанный воспоминанием о наглом поцелуе в оазисе, и терпеть это беспардонное вторжение в свою жизнь купец больше не имел никаких сил. — Хватит, матушка! — резко, леденящим и пугающе громким тоном оборвал её Сяо Чжань, отчего слуги в углах маджлиса испуганно замерли, боясь пошевелиться. — Я требую, чтобы вы раз и навсегда перестали совать свой нос в те дела, которые вас совершенно не касаются! Я сам решу, когда и на ком мне жениться, и ваши сваты мне не нужны! Эфенди резко развернулся, взметнув полами своего кафтана, и стремительным шагом покинул обеденный маджлис, со стуком распахнув резные двери. Почтенная Умм Аиша так и осталась сидеть на своих шёлковых подушках, сжимая в руке павлиний веер. Женщина в полнейшем недоумении глядела на пустое место за софрой, где только что сидел её всегда почтительный, сдержанный сын, и искренне, всем сердцем пыталась понять — что же такого ужасного она сейчас сказала? Ведь она желала ему только блага и процветания. Вернувшись в свое уединенное крыло дворца, Сяо Чжань битый час в ярости мерил шагами просторные личные покои. Тяжелые шелковые занавеси на стрельчатых окнах были задернуты, спасая комнату от уличного шума, но духота все равно проникала внутрь сквозь резные решетки. Шаги купца были бесшумными на дорогих персидских коврах, однако внутри него все буквально клокотало. Материнские слова жгли сознание, въедаясь в мысли ядовитыми иглами. Умм Аиша перешла все допустимые границы, и идти у кого-либо на поводу, тем более в вопросах собственной свободы и чести, благородный эфенди не собирался. Взгляд Сяо Чжаня то и дело падал на пустую подставку под шамшир, который остался на загородных складах, и купец с трудом заставлял себя дышать ровно. Холодный разум расчетливого закупщика медленно возвращал контроль над эмоциями. Он принял решение дождаться вечерней трапезы и выставить матушке жесткие условия, против которых её гиперопека окажется бессильна. Вечерний ужин в маджлисе проходил в удушающей, звенящей тишине. Слуги бесшумно меняли серебряные блюда, не смея поднимать глаз на хмурого хозяина дома. Едва трапеза подошла к концу, Сяо Чжань отставил чашу с финиками, расправил плечи и пронзительным взглядом уставился прямо на Умм Аишу. — Послушайте меня внимательно, матушка, — режущим тоном произнес купец, отчего женщина удивленно замерла с веером в руке. — Я озвучу это лишь один раз. Или вы прямо сегодня прекращаете за моей спиной сватать меня каждой встречной девице и совать свой нос в мои личные дела, или я немедленно собираю вещи, навсегда уезжаю из этого дворца в другое место и полностью лишаю вас своего присутствия. Навещать я вас буду исключительно тогда, когда у меня самого найдется на это свободное время и подходящее настроение. Выбор за вами. На лице Умм Аиши в ту же секунду отразился весь спектр благородного аристократического шока, который мгновенно сменился отрепетированной годами маской смертельной обиды. Женщина театрально схватилась холеной ладонью за грудь прямо поверх массивных золотых ожерелий и сокрушенно покачала головой, пуская из глаз горькие слезы. — О, Аллах, за что мне такое наказание?! — истошно запричитала матушка, и её голос эхом разнесся под мраморными сводами зала. — Мой собственный, единственный сын, мой хабиби, ради которого я не спала ночами и отдала всю свою молодость, теперь грозится бросить престарелую мать в одиночестве! Мое бедное сердце... оно ведь едва стучит от этих ужасных слов! Мне и так осталось ходить по этой священной земле совсем недолго, лекари кругом качают головами, а я до сих пор вынуждена созерцать лишь пустые колыбели в этом огромном доме! Прелестных внуков как не было, так и нет, род Сяо угасает, а вместо благодарности за мою материнскую заботу я получаю лишь черствую, ледяную жестокость от собственного ребенка! Ты неблагодарный, Сяо Чжань! Ты просто хочешь свести меня в могилу раньше срока! Бенефис материнского нытья и изощренного шантажа здоровья развернулся во всей своей ультимативной красе. Любой другой мужчина на его месте уже давно бы сдался, бросился на колени и принялся вымаливать прощение, уступая родительской воле. Но Сяо Чжань даже не шевельнулся. Его красивое лицо оставалось абсолютно непроницаемым и холодным, словно высеченным из куска прибрежной скалы. Он дождался, пока матушка сделает паузу, чтобы перевести дыхание для нового витка причитаний, плавно поднялся из-за софры и произнес лишь одну короткую, леденящую фразу: — Вы прекрасно услышали мои условия, матушка. Выбор остается исключительно за вами. Эфенди развернулся и чеканным шагом покинул маджлис, оставляя Умм Аишу наедине с её фальшивым сердечным приступом и полным провалом её тотального контроля. Вернувшись в свои покои, Сяо Чжань еще некоторое время раздраженным, запертым в клетке тигром метался из угла в угол, не в силах унять бешеный стук сердца. Стены родного дворца теперь казались ему удушающей, тесной тюрьмой. Поняв, что оставаться здесь до утра выше его сил, купец принял единственное верное решение. Он тайно спустился в конюшни, лично оседлал могучего Самума и под покровом глухой ночи рванул прочь из города — куда неудержимо, вопреки всякому здравому смыслу, тянулась его измученная душа. Ночной тракт встретил всадника прохладой и звенящим безмолвием пустыни. Огромная луна заливала серебряным светом песчаные дюны, превращая их в застывшие океанские волны, а под копытами Самума глухо и ритмично шуршал сухой песок. Ветер рвал полы шелкового кафтана, приятно обжигал лицо, выветривая из головы остатки материнского яда и удушающего дворцового официоза. Мужчина гнал коня во весь опор, сокращая часы пути. Ему жизненно необходимо было снова оказаться в оазисе, чтобы просто убедиться: его сокровище на месте, договор в силе, а реальность — это не бред воспаленного разума. Самум бесшумно влетел в прохладное ущелье, когда стрелки ночи уже перевалили за три часа. Скрытая среди скал белокаменная вилла встретила хозяина тишиной. Кушк был полностью погружен в глубокий ночной сон. Сяо Чжань спешно оставил коня у коновязи у ручья и тихо, словно искусный вор, проскользнул через незапертую резную дверь внутрь дома. В опочивальне царил полумрак. Ван Ибо, как и предполагал купец, не любил оставаться в абсолютной, глухой темноте, поэтому на низком столике у самого изголовья ложа едва теплился маленький бронзовый чираг. Фитиль, погруженный в ароматное оливковое масло, давал тусклый, мягкий янтарный свет, который едва разгонял густые тени по углам комнаты и окрашивал шелковые занавеси в теплые золотистые тона. Сяо Чжань ступал босыми ногами по прохладному каменному полу, боясь издать даже малейший шорох. Он медленно приблизился к постели и замер, затаив дыхание. Ван Ибо спал, укрытый до пояса тонким покрывалом. При этом слабом, дрожащем свете светильника купец принялся с тоскливой нежностью осматривать чужое лицо, внимательно, до мельчайших подробностей оглаживая взглядом каждую черточку. Он жадно изучал упрямый разлет темных бровей, закрытые сонные веки, пухлые губы, лишенные дневного ехидства, и эту заветную, крошечную родинку на переносице, которая в золотистых лучах чирага казалась особенно манящей. Вся его жадность растаяла без остатка, уступая место какому-то трепетному и пугающему чувству. Усталость после двух бессонных ночей и грандиозного дневного скандала наконец взяла свое. Силы окончательно покинули тело эфенди. Сяо Чжань плавно опустился на колени прямо у самого края постели на пушистый ковер. Не смея будить спящего воина и нарушать его покой, купец аккуратно положил голову на свои сложенные на краю ложа руки, закрыл глаза под мерное, глубокое дыхание Ибо и мгновенно провалился в глухой, самый мирный за последние дни сон. Ван Ибо проснулся от странного ощущения — кто-то мягко, но уверенно дотронулся до его левой ладони. Медленно открыв глаза и окончательно стряхнув остатки ночного сна, юноша удивленно приподнял бровь. Прямо на полу, у самого края его ложа, сидел уважаемый ат-таджир Сяо Чжань-эфенди. Купец спал в крайне неудобной позе, положив голову на сложенные руки, и по-хозяйски подтянул теплую ладонь Ибо себе под щеку, словно самую дорогую шелковую подушку. В прохладную опочивальню сквозь резные ставни мушарабии уже вовсю проникали первые, нежно-розовые лучи предрассветного солнца. В этом чистом утреннем свете Сяо Чжань выглядел намного моложе своих лет — с его лица полностью сошла суровость, уступая место безмятежному покою. Ровный жемчужный цвет его кожи отливал мягким золотом в рассветной дымке. Густые черные ресницы обрамляли закрытые глаза формы феникса, а четкий, благородный изгиб бровей, напоминающий стремительный размах птичьих крыльев, гармонично завершал этот безупречный облик. Полные губы были расслаблены, а аккуратная крошечная родинка прямо под нижней губой невольно притягивала к себе пристальный взгляд молодого воина. Длинные, густые волосы мужчины, обычно строго собранные, сейчас тяжелыми волнами рассыпались по широким плечам, отливая в полумраке глубоким, благородным блеском темного агата. Ван Ибо некоторое время молча созерцал эту умилительную картину, чувствуя, как на губах сама собой расцветает теплая улыбка. Столь беззащитным грозный правитель торгового дома Сяо точно не являлся еще ни перед кем в этом мире. Юноша медленно, стараясь не издать ни единого звука, протянул свободную руку и кончиками пальцев аккуратно убрал с чужих закрытых глаз упавшую смоляную прядь волос. От этого легкого, трепетного прикосновения пушистые ресницы мужчины мгновенно затрепетали. Сяо Чжань шумно вздохнул, его брови насупились, и через секунду он медленно открыл свои темные глаза, сталкиваясь в упор с пристальным, насмешливым взглядом своего элитного стража. — Как спалось, уважаемый ат-таджир Сяо Чжань-эфенди? Сладки ли были ваши ночные сны? — залился самым настоящим соловьем Ван Ибо. Юноша с кошачьей грацией лениво перевернулся на бок, поудобнее укладывая голову на собственные сложенные ладони, и ехидно, во весь рот улыбнулся Сяо Чжаню. — Возможно, моя скромная рука в качестве подушки была не столь мягка и уютна, как те, к которым вы привыкли в своем роскошном городском дворце... Сяо Чжань в ответ на это утреннее приветствие только демонстративно закатил глаза и медленно сел на ковре, с хрустом потягиваясь всем телом после неудобной ночевки на полу. Внутри себя купец с пугающей ясностью осознавал: он ни за что и никогда в жизни не признается этому несносному Ван Ибо, что слушать его наглое ехидство с самого раннего утра — это лучшее, что случалось в его серой, занудной и строго распланированной жизни. — Неужто этот великий господин теперь не желает даже разговаривать со своим верным наложником? — не унимался Ибо. Он быстрым, ловким движением перекатился по матрасу, в мгновение ока оказываясь лицом к лицу с замершим мужчиной. — Или ваш наложник за одну ночь перестал быть привлекательным для вас, о мой господин? — Прекрати! — фыркнул Сяо Чжань, поспешно поднимаясь на ноги и расправляя помятый шелковый кафтан. — Ты прекрасно знаешь, что ты мне не наложник, а личный страж. Лучше займись делом и приготовь завтрак, соловей мой сладкоголосый. — Ох, раз я официальный страж господина, а вовсе не его наложник, то и готовить еду мне по статусу не положено, — хихикнул Ибо. Он без тени смущения перевернулся на спину, закинув руки за голову и задумчиво глядя на прозрачный шёлковый газ балдахина, колышущийся от утреннего ветерка. — Тогда, возможно... сам великий господин захочет лично накормить этого несчастного воина без определенного статуса? Сяо Чжань замер в резном арочном проеме опочивальни и внимательно, сверху вниз осмотрел этого потрясающего наглеца, мягко покачав головой. Внутри него, вопреки утренней прохладе, пузырилось самое настоящее, теплое счастье, которое он едва сдерживал под маской строгости. — Сначала мне необходимо совершить утреннее омовение, прежде чем начать готовить трапезу, — Сяо Чжань всё же не оставлял робкой надежды приучить этого парня к домашнему труду. — Мог бы ты хотя бы сварить для нас утренний кофе с кардамоном в жаровне? — Но мне тоже жизненно необходимо омовение после душной ночи! — тут же азартно подскочил Ибо прямо с кровати, одним движением откидывая покрывало в сторону. В пылу их словесной перепалки юноша совершенно забыл о том, что изнывая от жары, скинул перед сном с себя абсолютно все шелка. Ван Ибо предстал перед ошарашенным купцом в чем мать родила — статный, мускулистый, с безупречно гладкой кожей и рельефным прессом, который при дневном свете выглядел пугающе идеально. Сяо Чжань, внезапно увидев прямо перед собой полностью обнаженного юношу, замер на месте, словно громом пораженный. Его рот непроизвольно приоткрылся, а кадык судорожно прошелся вверх-вниз по напряженной шее. Тяжелый, потемневший взор купца медленно и бесстыдно оглаживал каждый безупречный изгиб чужого тренированного тела, рельефные кубики пресса и широкие плечи. Мужчина смотрел так жадно и осязаемо, что под этим откровенным, гипнотизирующим взглядом немаленькая плоть Ван Ибо начала стремительно отзываться, наливаясь жаром. — Какой же бесстыжий у меня эфенди, — хмыкнул Ван Ибо, у которого, тем не менее, от столь неприкрытого мужского вожделения на щеках и шее мгновенно выступили яркие, пунцовые пятна смущения. Юноша резким движением стянул с постели тонкое шелковое покрывало и ловко обвязал им свои бедра, пряча от чужих глаз проснувшуюся реакцию своего тела. — Ни стыда у тебя, купец, ни совести. Что бы сказала твоя прекрасная, благородная матушка, если бы прямо сейчас увидела, как жадно и порочно её целомудренный сын рассматривает собственного слугу? Сяо Чжань медленно поднял свой потемневший, пугающе тяжелый взгляд на лицо юноши, и в глубине его глаз-фениксов явственно полыхнуло пламя. — Ты играешь с огнем, мальчишка, — хрипло, почти угрожающе ответил купец, и в его низком голосе промелькнули леденящие нотки. Ван Ибо на эту угрозу только дерзко фыркнул. Он расправил широкие плечи и королевским, уверенным шагом прошествовал мимо застывшего купца, намеренно задев своим плечом чужое. Юноша направился прямиком по коридору в сторону прохладного мраморного хамамлика, откуда доносилось приятное журчание свежей ключевой воды. — Ты идешь, великий господин? — крикнул Ибо, даже не оборачиваясь, и золото на его щиколотках мелодично звякнуло под сводами коридора. — Если задержишься слишком долго — так и знай, я не стану тереть тебе спинку в купальне! Сяо Чжань остался стоять в арочном проеме, судорожно сжимая кулаки и пытаясь заставить свои ватные ноги двигаться. Прохладный полумрак хамамлика встретил мужчину густым, влажным ароматом лавандового масла и чистого оливкового мыла. Стены и пол помещения были целиком выложены плитами из белоснежного мрамора, который приятно холодил босые ступни. В самом центре залы, в глубокой каменной нише, неторопливо журчала свежая ключевая вода, непрерывно поступающая из горного источника в низкий бассейн-купель. Ван Ибо уже ждал своего хозяина внутри. Юноша стоял у бассейна, по-прежнему обвязанный по бедрам тонким шелковым покрывалом. Перед ним на широком мраморном выступе были аккуратно разложены серебряные чаши для воды, кувшины с благовониями, стопки сухих льняных пештемалей и кувшин с жидким оливковым мылом. При виде вошедшего купца на губах парня снова промелькнула наглая, шальная улыбка, но он промолчал, оставаясь в рамках своей роли элитного стража. Сяо Чжань глубоко вздохнул, укрощая внутреннюю дрожь, и решительным жестом сбросил с плеч свой помятый загородный кафтан с остальной одеждой, оставаясь полностью обнаженным. Он ни на секунду не отвел взгляда от Ибо, демонстрируя свою безупречную, статную фигуру, широкие плечи и крепкую спину. Купец неторопливо прошел вглубь купальни и вальяжно уселся на теплую мраморную скамью-суффу, откинув голову назад и закрыв глаза. — Приступай, гулям, — негромко, низким и слегка вибрирующим от напряжения голосом приказал эфенди. Ван Ибо принял вызов без малейших колебаний. Золотые браслеты на его запястьях мелодично звякнули в тишине хамама, когда он взял в руки тяжелую серебряную чашу, зачерпнул из бассейна прохладную воду и сделал шаг к скамье. Юноша плавно, точным движением опрокинул чашу над головой мужчины. Ключевая вода с тихим плеском обрушилась на плечи купца, крупными струями стекая по его груди, рельефному прессу и сильной спине, заставляя мужчину судорожно вздохнуть от резкого контраста температур. Ибо отставил чашу, налил на свои сильные ладони теплое оливковое мыло и шагнул вплотную сзади, кладя руки на широкие плечи Сяо Чжаня. Его прикосновения были уверенными, жесткими прикосновениями воина, который прекрасно знал анатомию человеческого тела. Ибо принялся методично, глубоко разминать зажатые после неудобного сна мышцы шеи и лопаток купца, выгоняя из них остатки усталости и стресса. В замкнутом пространстве хамамлика воцарилось такое звенящее, дикое сексуальное напряжение, что его можно было резать сталью. Мужчина сидел неподвижно, его дыхание стало тяжелым и прерывистым, а под кожей снова разгорался неукротимый пожар. Горячие, сильные ладони Ибо скользили по его мокрой коже, взбивая нежную мыльную пену, и купец отчетливо понимал, что этот строптивый мальчишка прямо сейчас, без единого слова, медленно и осознанно подчиняет его себе, заставляя плавиться от каждого движения рук. Омовение превращалось в изощренную, сладостную пытку для обоих. В замкнутом пространстве хамамлика влажный пар становился всё гуще, смешиваясь с тяжелым, дурманящим ароматом лавандового масла и терпкого оливкового мыла. Вода в бассейне ровно, баюкающе журчала, но эта прохлада ни на секунду не остужала полыхающий между мужчинами огонь. Ван Ибо, чьи сильные ладони медленно скользили по мыльной коже Сяо Чжаня, разминая крепкие плечи, совершенно не собирался держать свой дерзкий рот на замке. — О, а у моего всемогущего эфенди, оказывается, на редкость безупречная стать, — вкрадчиво, тихим и обволакивающим бархатным шепотом произнес юноша, и его ехидный голос эхом отразился от мраморных сводов купальни. Ибо лениво опустил руки ниже, очерчивая пальцами рельефные мышцы вдоль крепкого позвоночника купца, и тихо, дразняще хмыкнул прямо ему в затылок: — Позвоночник прямой, словно рукоять шамшира, плечи широкие... Какая завидная, истинно мужская сила скрывается под купеческими шелками. Ни один торговый конкурент на базаре и в жизни не догадался бы, каков этот суровый таджир на самом деле... Каждая частичка твоего тела, дорогой хозяин, буквально создана для того, чтобы ею восхищались. Юноша совершенно не подозревал, что этот его ехидный шепот и мягкие, тягучие прикосновения мыльных ладоней раздувают внутри Сяо Чжаня такой первобытный огонь, который купец уже физически был не в силах сдерживать. Разум окончательно капитулировал перед этой осязаемой близостью. Сяо Чжань сорвано выдохнул, в одно мгновение разворачиваясь на теплой мраморной скамье лицом к своему стражу. Не дав Ибо опомниться, купец железной хваткой перехватил его за талию и одним мощным движением дернул на себя, бесцеремонно усаживая юношу прямо к себе на колени. Шелковое покрывало на бедрах Ибо мгновенно промокло, а их обнаженные, горячие тела столкнулись вплотную. Мужчина мертвой хваткой вцепился пальцами в чужой затылок, сминая влажный черный хвост волос, и яростно, голодно впился в эти наглые пухлые губы кусачим, собственническим поцелуем, практически выпивая чужое дыхание. Ван Ибо от такой стремительной атаки на секунду ошалел, но тут же принял правила игры. Проявляя свою истинную силу в их негласном поединке, он ответил на поцелуй с такой же дикой, глубокой и необузданной мужской страстью, сминая широкие плечи Сяо Чжаня своими сильными пальцами. Они целовались до боли, задыхаясь во влажном пару, и оба были возбуждены до максимума, но Ван Ибо вовремя вернул себе контроль. Юноша с неохотой, но твердо отстранился, разрывая этот умопомрачительный контакт, и гибко, уверенно соскользнул с чужих коленей обратно на каменный пол, восстанавливая дистанцию. — Как не стыдно моему благородному хозяину столь беспардонно пользоваться беззащитным положением своего верного слуги, — тяжело дыша, ухмыльнулся Ибо, хотя на его жемчужных щеках все еще горел яркий румянец смущения. Он дразняще поправил мокрый шелк на своих бедрах. — Мы ведь едва не перешли черту, эфенди. Возбуждение вибрировало между ними, натягивая невидимую струну до предела, но эту опасную грань они сегодня так и не перешагнули. Проведя ладонью по лицу и пытаясь унять бешеный стук сердца, Сяо Чжань лишь хмуро, предупреждающе сощурился. Ван Ибо, победно улыбаясь, снова взял тяжелую серебряную чашу, зачерпнул ледяную воду из бассейна и точным движением полностью ополоснул застывшего купца, смывая остатки мыльной пены с его широких плеч. Сяо Чжань, чувствуя, что сдерживаться становится все труднее, поспешно перехватил сухое льняное полотенце, быстро обмотал его вокруг чресл и на ватных, непослушных ногах буквально сбежал из хамамлика, стремясь укрыться в прохладе очажной палаты, чтобы хоть как-то вернуть себе достоинство. Ван Ибо остался в купальне в полном одиночестве. Из его груди вырвался тихий, довольный смех. Юноша с истинным восторгом и ухмылкой созерцал пустую арку двери, искренне радуясь тому, как лихо он только что натянул губу на нос своему грозному и сладкоречивому хозяину. Сбросив мокрое покрывало, страж с чистой совестью залез в прохладный бассейн-купель, принимаясь с наслаждением мыться в тишине. В очажной палате виллы приятно пахло раскаленными углями, жареным сыром халуми и крепким кофе с кардамоном. Сяо Чжань, уже полностью одетый в свежий дорожный кафтан, уверенно орудовал медной лопаткой у низкого мангала, возвращая себе привычный контроль. Вся его строгость вернулась на место, хотя уши до сих пор слегка горели после событий в купальне. Ван Ибо, чистый, причесанный и пахнущий лавандой, вальяжно сидел на низком табурете у стола. Юноша совершенно бессовестно таскал крупные ягоды винограда прямо из серебряного блюда, с легкой ухмылкой наблюдая за кулинарными кувырками своего хозяина. Несмотря на недавнее дикое напряжение в хамаме, они разговаривали довольно спокойно. — Кроме новых клинков, одежды и запасов сушеного мяса, мне понадобятся чернила, плотный пергамент для записей и хороший арабский скакун, — лениво перечислял Ибо, отправляя в рот очередную виноградину. — Воину негоже сидеть под замком без верного коня. — Будет тебе конь, гулям, и пергамент тоже, — ровным тоном ответил Сяо Чжань, выкладывая на блюдо дымящуюся яичницу с пряной бастурмой и поджаристые лепешки. — Но за самыми редкими вещами нам придется выбраться на пригородный рынок прямо сейчас, пока солнце не встало в зенит. Оставлять тебя здесь без должного снаряжения я не намерен. Уже через час они неторопливо шли по шумным, пестрым рядам восточного базара. Ибо, шествуя рядом с купцом в своих молочно-белых шелках, приковывал к себе слишком много внимания. Прохожие, торговцы специями и даже суровые гвардейцы эмира откровенно, жадно пялились на статного, вызывающе красивого юношу с золотыми браслетами на запястьях. Сяо Чжань чувствовал, как внутри него с каждым шагом закипает темная ревность. Видеть, как чужие грязные глаза оглаживают его личное сокровище, было невыносимо. Не выдержав, купец резко завернул к лавке тканей, швырнул торговцу серебряную монету и сорвал с крюка длинный, плотный платок из тончайшего темно-синего шелка — воинский литам. — Надень это немедленно, — жестко, не терпящим возражений тоном приказал Сяо Чжань, оборачиваясь к Ибо. — Замотай лицо так, чтобы видны были только глаза. Пустынный ветер сегодня слишком пыльный. — Ветер? — Ван Ибо ехидно приподнял бровь, глядя на абсолютно безветренное, раскаленное небо, но послушно перехватил шелк. Юноша ловко намотал литам на голову, полностью скрывая под синей тканью свои пухлые губы, жемчужные щеки и точеный подбородок. Наружу смотрели только его темные, гипнотизирующие глаза. Но стоило мужчине облегченно выдохнуть, как Ибо обиженно сощурился и демонстративно отвернулся, всем своим видом показывая, что эта собственническая выходка пришлась гордому воину не по вкусу. Поняв, что перегнул палку, и отчаянно желая задобрить своего строптивого стража, Сяо Чжань перехватил его за локоть и увлек в неприметный, прохладный переулок, где высилась тяжелая кованая дверь с изображением полумесяца — лавка старого еврейского ювелира. Внутри царил полумрак, пахло столетней пылью, старым бархатом и расплавленным металлом. На замшевых подушках тускло мерцали рубины, тяжелые персидские перстни и массивные золотые цепи. Старый ювелир, признав в Сяо Чжане богатейшего таджира, почтительно склонился в поклоне. — Покажи нам то, что не предназначено для глаз обычных зевак с базара, почтенный, — негромко приказал купец. Старик понимающе кивнул, полез под прилавок и извлек оттуда обитую потертой кожей шкатулку, запечатанную старинными клеймами. Стоило ему откинуть крышку, как Ван Ибо мгновенно подобрался, и его глаза за литамом удивленно расширились. На черном бархате покоился широкий, массивный наруч-браслет из темного, матового метеоритного железа, украшенный тончайшей вязью незнакомых древних рун. В самом центре наруча был инкрустирован странный, мутный камень, который в полумраке лавки едва заметно, сладостно пульсировал едва уловимым, сиреневым внутренним огнем. От этой вещицы веяло чем-то пугающим, тяжелым и явно магическим — древней силой бездымного пламени, скованной веками назад. Ибо интуитивно почувствовал, как этот артефакт буквально зовет его к себе. Юноша перевел взгляд на мужчину, понимая: эта невероятно дорогая, редкая вещь будет куплена исключительно для него, потому что этот сладкоречивый купец ценит его и любит сильнее всех сокровищ этого мира. Старый ювелир испуганно, судорожно огляделся по сторонам, словно боясь, что сами стены его мрачной лавки могут подслушать этот разговор. Он осторожно, дрожащими узловатыми пальцами пододвинул шкатулку ближе к Ван Ибо, и сиреневый внутренний огонь камня на секунду отразился в темных глазах юноши над синим шелком литама. — Этот наруч, великий таджир, не принадлежал ни одному смертному королю, — замогильным, едва слышным шепотом заговорил старик, и от его вкрадчивого голоса в прохладной лавке повеяло настоящим могильным холодом. — Мой прадед выкупил его у безумного бедуина, который пришел из самого сердца Проклятых Песков Черной пустыни. Тот клялся всеми святынями, что наткнулся в дюнах на оплавленный скелет гигантского существа, в чьих костях и покоилось это железо... Ювелир сглотнул, и его тусклые глаза лихорадочно заблестели. — Тысячу лет назад, когда миром правили могущественные колдуны, один из них сумел изловить и подчинить себе Симурга — вещую птицу истины, чье крыло способно разогнать любой морок. Маг не смог убить бессмертный дух, но сковал его силу, заточив в кусок упавшей с небес черной звезды и залив сиреневыми слезами поверженных ифритов. Тот, кто наденет этот наруч, обретет ментальный щит: древний Симург внутри камня станет его невидимым стражем, способным видеть сквозь любые иллюзии, обман и коварные чары джиннов. Но цена страшна, эфенди... Металл метеорита пьет жизненную силу хозяина. Слабый духом человек мгновенно сойдет с ума от шепота птицы в своей голове, а сильный — будет вечно балансировать на краю бездны. Подумай, великий купец, стоит ли этот древний артефакт своей страшной кабалы?