Благословенная кровь

Первый дневной переход в глубь Чёрной пустыни стал для каравана суровым испытанием на выносливость. Раскалённое солнце безжалостно выжгло небо до белизны, и тяжёлый, удушающий воздух буквально плавился над песчаными барханами, превращая горизонт в дрожащее марево. Караванная колонна растянулась на сотни ярдов. Вокруг стоял сплошной, изнуряющий гул: скрипели перегруженные деревянные колеса повозок, погонщики хрипло ругались, а от сотен верблюдов исходил густой, едкий запах пота и нагретой шерсти, смешанный со сладковатым ароматом индийских специй. Песок летел в лицо, забивался под одежду и скрипел на зубах. Сяо Чжань на угрюмом Самуме и Ван Ибо на перламутровом Алмазе медленно двигались во главе колонны. Тёмно-синий шёлк литама надёжно защищал лицо юноши, но его глаза над тканью то и дело насмешливо косились на мужчину, чья спина оставалась напряжённой, словно натянутая тетива лука. Едва солнце встало в самый зенит, превращая пустыню в огненный ад, главный проводник подал сигнал к полуденному привалу — кайлуле. Двигаться дальше было безумием. Караван замер, погонщики споро натянули между повозками плотные тканевые тенты, укрывая людей и вьючных животных от смертоносных лучей. Сяо Чжань и Ибо провели эти душные часы в тени временного навеса, разделяя на двоих флягу с прохладной водой из оазиса и обмениваясь лишь редкими репликами. Лишь когда жара начала медленно спадать, караван снова двинулся в путь, углубляясь в бескрайние пески. Ночной переход проводники решили не делать: впереди лежал опасный каменистый участок тракта, где верблюды могли легко переломать ноги в темноте. Сумерки упали на Чёрную пустыню стремительно, принеся с собой резкую, леденящую прохладу. Лагерь разбили в глубокой, защищённой от ветра низине между двумя гигантскими барханами. Погонщики выстроили повозки в защитный круг, зажгли первые костры, и походный лагерь — мухайям — наполнился треском углей и запахом похлёбки. Приказчики торгового дома, чётко следуя утреннему распоряжению господина, принялись устанавливать в самом центре лагеря огромный, роскошный походный шатёр из плотного войлока и тёмно-красного дамасского шёлка. Затаившийся у костра Башир зорко, сощурив глаза, наблюдал за этой суетой. Шпион матушки отметил, что для охраны и прислуги разбиваются отдельные, скромные палатки, но этот элитный, закрытый от посторонних глаз шатёр предназначался для двоих. — Твой новый страж-гулям будет спать под одной войлочной крышей с тобой, эфенди? — негромко, с пугающим подозрением поинтересовался подошедший к Сяо Чжаню главный приказчик, сверяя списки дозоров. — Этот поход опасен, на тракте неспокойно, — непреклонным тоном отрезал мужчина, даже не повернув головы к подчиненному. — Мой личный телохранитель обязан охранять мой сон и находиться в шатре все время. Натяните шёлковый полог внутри и зажгите жаровню. Башир, услышав этот разговор, едва заметно ухмыльнулся под своей маской, а его мысли зашли в очередной тупик: «Личный телохранитель спит в шатре хозяина?.. Какая невиданная забота о безопасности со стороны сурового господина. Здесь явно кроется что-то большее, чем просто страх перед разбойниками. Этот незнакомец в синем платке занял место подле эфенди, и я обязан выяснить, какую тайну они скрывают под этим красным шёлком». Шпион засел у ближайшего к шатру костра, готовый ловить каждый шорохи и наблюдать за каждым посетителем. Едва лагерь-мухайям окончательно погрузился в леденящую ночную прохладу, Сяо Чжань собрал у главного костра вечерний совет — диван. Вокруг ревущего пламени, спасаясь от пронизывающего пустынного ветра, уселись ключевые люди похода: старый проводник-бедуин с обветренным лицом, начальник нанятой охраны Рабата и сам эфенди. Ван Ибо расположился чуть позади своего хозяина, по-прежнему не снимая тёмно-синего шёлка литама. Затаившийся неподалёку Башир зорко прислушивался к каждому слову. — Завтра к полудню мы должны дойти до колодцев Вади-аль-Ахмар, — глухо докладывал старик-проводник, чертя прутиком на песке маршрут. — Но мои дозорные заметили на горизонте свежие следы коней. На тракте зашевелились разбойники из племени бану-тай. Нужно усилить бдительность. — Мы выставим по два человека на повозку, — подал голос начальник охраны, но Ибо хмуро сощурился над синей тканью платка. — Двое на повозку в каменистом ущелье — это верная смерть, — хладнокровно вмешался в разговор Ван Ибо, заставив всех мужчин резко обернуться к нему. Юноша подался вперёд, и тяжёлый метеоритный наруч Симурга на его предплечье тускло сверкнул. — Разбойники не станут атаковать колонну в лоб. Они устроят засаду на скалах над Вади. Охрану нужно пустить передовым и боковым дозором по гребням барханов на расстоянии мили, чтобы перехватить стрелков до того, как караван войдёт в низину. Иначе нас просто расстреляют сверху, словно слепых верблюдов. Старый проводник удивленно приподнял густые брови, внимательно всматриваясь в скрытое платком лицо молодого воина, и уважительно кивнул: — Этот парень говорит дело, эфенди. У него взгляд опытного волка. Сделаем так, как он сказал. Сяо Чжань лишь коротко кивнул, хотя внутри его сердце пропустило удар от гордости за своего строптивого каракала. Башир же отметил этот момент в памяти: «Этот таинственный страж — не просто фаворит, он опасный, мыслящий стратег. Следить за ним нужно вдвойне осторожно». Завершив совет, Сяо Чжань и Ибо наконец-то укрылись от чужих глаз за плотным войлочным пологом своего огромного походного шатра. Внутри было тепло от раскаленных углей жаровни, пахло дорогими благовониями и свежей шерстью ковров. Ван Ибо с облегчением сорвал с лица надоевший синий литам, глубоко вдыхая теплый воздух, и его пухлые губы тут же изогнулись в привычной, наглой ухмылке. Молчаливый слуга бесшумно внес в шатёр медный таз и тяжелый изящный кувшин-кумган с узким горлышком, наполненный прохладной водой, после чего сразу испарился. Сяо Чжань подошел первым, закатав рукава кафтана, а Ибо послушно перехватил кумган за изогнутую ручку. Юноша принялся тонкой, ровной струйкой поливать воду на сильные ладони купца. Мужчина с наслаждением умыл лицо, смывая колючую пыль Чёрной пустыни, а затем забрал кувшин, помогая совершить омовение своему стражу. Прохладные капли блестели на жемчужной коже Ибо, стекая по шее к ключицам, и Сяо Чжань судорожно сглотнул, принудительно возвращая себе самообладание. Слуги подали ужин на небольшом деревянном подносе: горячий, сытный кус-кус с пряной бастурмой, печеные в золе лепешки, финики и кувшин крепкого походного кофе. Мужчины уселись на ковер друг напротив друга, разделяя скромную походную трапезу в звенящей, интимной тишине шатра. Внешний мир с его шпионами, разбойниками и токсичной матушкой остался далеко за пределами этого красного шёлка, уступая место их первому походному уединению под войлочной крышей. Сяо Чжань лениво развалился на горе парчовых подушек, неторопливо потягивая обжигающий кофе с кардамоном из маленькой серебряной пиалы. Тяжёлый походный кафтан купца был расстёгнут на груди, а его взгляд упрямо возвращался к фигуре сидящего напротив стража. — Откуда у тебя такие глубокие познания в обороне караванных путей? — негромко, с лёгкой долей любопытства поинтересовался мужчина, нарушая тишину. — Насколько я помню скупые рассказы твоего благородного отца, ты хоть и обучился искусству владения клинком и воинской науке у лучших мастеров, но сам в настоящем бою до этого дня не участвовал. — Мой почтенный батюшка бывает довольно слеп, когда искренне не хочет замечать то, что творится под его собственным носом, — Ван Ибо дразняще хмыкнул, отставляя свою чашу. Юноша с кошачьей грацией лениво подкатился ближе под самый бок Сяо Чжаня, плавно укладываясь на живот прямо на мягкий персидский ковер и устраивая подбородок на сложенных замком ладонях. Его темные глаза сощурились в отблесках пламени. — На самом деле я лет с шестнадцати регулярно сбегал из дома под покровом ночи. Нанимался к бродячим купцам в боковые дозоры на короткие переходы через дюны. Отсюда и знания, эфенди. Пару раз в ущельях меня даже чуть не зарезали разбойники... Но я тогда был слишком молод, горяч и совершенно не умел оценивать степень опасности. Сяо Чжань внезапно замер на месте с пиалой в руке, так и не донеся кофе до губ. При столь близком расстоянии его потемневший взор с жадностью принялся разглядывать изящную, сильную спину своего стража, которая сквозь тонкий шёлк молочных одежд плавно переходила в крепкие, упругие ягодицы. Дыхание купца мгновенно сбилось, а кадык судорожно дернулся. Он шумно сглотнул скопившуюся слюну и попытался спешно отвести взгляд в сторону, чтобы вернуть контроль над сознанием, но в ту же секунду напоролся прямо на глаза Ибо. В глубине темных зрачков молодого воина плескалось такое искреннее, задорное и все понимающее веселье, что Сяо Чжань отчетливо понял — этот несносный мальчишка заметил его секундную слабость. — И как же ты тогда умудрился выбраться из той передряги? — хрипло, стараясь говорить как можно равнодушнее, спросил Сяо Чжань, намеренно игнорируя ехидную ухмылку своего стража. — Мне помогли другие наемники, нанятые в дозор точно так же, как и я, — хмыкнул Ван Ибо, лениво переворачиваясь на спину и задумчиво глядя на тёмно-красный шёлковый потолок шатра. — Обычно пустынные люди не отличаются особой добротой к чужакам, но я, на удивление, умею быстро находить общий язык даже с самыми угрюмыми воинами. Прямо как с тобой, например... — И что же, — кисло и глухо поинтересовался Сяо Чжань, у которого от этих слов ревность натурально пошла ушами, — ты со всеми своими попутчиками в походах бывал настолько близок? Ван Ибо от такого откровенного собственничества просто не удержался и во весь голос захохотал, резко поворачивая голову в сторону мужчины. В уголках его темных глаз от искреннего веселья заблестели слезы. — Ты ревнуешь, мой драгоценный хозяин! Аха-ха-ха! О, Аллах, как это прекрасно! — безудержно веселился юноша, бесцеремонно подпихивая застывшего мужчину ладонью прямо в напряженное бедро. Купец, окончательно потеряв терпение и не выдержав этого наглого издевательства над своими чувствами, молниеносно перехватил чужую руку за запястье. Резким, мощным движением Сяо Чжань навалился всем своим тяжелым телом сверху на юношу, вжимая его крепкие плечи в мягкий ворс ковра, и голодно впился своим горячим ртом в эти сладкие, дразнящие губы. Ван Ибо лишь глухо выдохнул мужчине в рот, мгновенно сплетая свои пальцы с его пальцами хозяина и отвечая на поцелуй. Внутри шатра полыхал настоящий пожар, заставляя целующихся забыть обо всем подлунном мире. Они были настолько увлечены друг другом в этой знойной полутьме у жаровни, что совершенно не заметили, как с обратной, теневой стороны шатра шёлк едва заметно натянулся. Проворный шпион Башир, бесшумно пробравшись сквозь ночные дозоры мухайяма, аккуратно провертел крошечную дырочку в плотной ткани острой иглой. Прильнув к этому тайному отверстию, лазутчик матушки затаил дыхание, судорожно вглядываясь внутрь и предвкушая, как наконец-то узрит лицо тайной замужней блудницы. Но стоило его зрачку сфокусироваться на ковре, как шпион панически, едва не выдав себя вскриком, округлил глаза от неописуемого шока. Вместо хрупкой женщины в объятиях Сяо Чжаня-эфенди находился рослый, мускулистый воин-страж в молочно-белых одеждах, который вчера ночью едва не проткнул ему лоб дамасской сталью! Руки Башира мелко задрожали, а весь его мир со свистом покатился в бездну абсолютного непонимания. Он проворно отпрянул от тёмно-красного шёлка шатра столь стремительно, словно его ужалила песчаная гадюка. Оглушённый увиденным, лазутчик на четвереньках пополз назад, отчаянно зарываясь брюхом в холодный ночной песок и стараясь полностью слиться с черными тенями барханов. Весь его привычный, выстроенный годами мир с треском рухнул. Разум лазутчика лихорадочно плавился, отказываясь связывать сурового, расчётливого хозяина торгового дома Сяо Чжаня с этим яростным, голодным поцелуем на ковре. Никакой замужней блудницы, никакого грозного эмира и в помине не существовало в природе. Эфенди крутил безумный роман со своим собственным рослым воином-стражем в молочно-белых одеждах! Дрожа от неописуемого шока и подгоняемый леденящим пустынным ветром, Башир бесшумной тенью скользнул в свою скромную погонщицкую палатку на окраине лагеря-мухайяма. Внутри, среди тюков со снаряжением, в плетёной корзине тихо копошились две обученные почтовые птицы, привезённые им из городского дворца специально для экстренной связи с госпожой. Шпион судорожно, едва не ломая пальцами хрупкое перьевое ушко, разжёг крошечный масляный светильник, выхватил тонкое перо и принялся трясущимися руками быстро царапать на узком, длинном клочке пергамента зашифрованное донесение для Умм Аиши. Строчки ложились неровно, чернила расплывались, но лазутчик не терял секунд, понимая ценность этой информации. Он подробно расписал, что никакой женщины в уединённом кушке нет, а тайным фаворитом Сяо Чжаня является тот самый новый элитный телохранитель, которому эфенди прилюдно подарил перламутрового ахалтекинца. Закончив писать, Башир свернул пергамент в тугую, крошечную трубочку и привязал её тонкой шёлковой нитью к лапке серого почтового голубя. Осторожно выбравшись из палатки и прячась за бортом тяжело нагруженной повозки, шпион дождался, пока бдительный ночной патруль охраны скроется за поворотом бархана. Лазутчик плавно вскинул руки вверх, разжимая ладони. Серый голубь бесшумно взмыл в леденящее ночное небо Чёрной пустыни, сделал короткий круг над лагерем стремительно полетел обратно на юг — прямиком к голубятне городского дворца, унося под своими крыльями сокрушительную тайну двух мужчин. Башир торжествующе ухмыльнулся под своей маской, чувствуя себя полным хозяином положения, даже близко не подозревая, что этот донос станет началом самого кровавого переполоха в его жизни. Раннее утро в городском дворце Сяо началось с пугающего грохота, от которого испуганные слуги так и застыли в коридорах, боясь пошевелиться. Почтовый голубь Башира долетел до родной голубятни всего за час, и едва заспанный смотритель птиц на рассвете принес запечатанную записку в покои валиде, во дворце разразилась самая настоящая буря. Почтенная Умм Аиша, прочитав неровные строчки шифра, в ту же секунду полностью потеряла остатки своего аристократического самообладания. Лицо женщины исказилось от ярости, а у рта едва не выступила белая пена. Вместо замужней блудницы влиятельного эмира её единственный, благословенный хабиби крутил безумный роман со своим собственным рослым стражем-гулямом! — Мерзавец! Ледяной монстр! Позор на мою седую голову! — истошно, как умалишенная, визжала матушка, мечась по комнате, словно раненая гиена. Одним яростным движением она схватила со стола драгоценную китайскую вазу и со всей силы швырнула её в стену — фарфор со звоном разлетелся на тысячи осколков. Следом на пол полетели дорогие перламутровые шкатулки, подносы и расшитые шёлковые подушки. Растрёпанная, взъерошенная, с выбившимися из-под дорогого головного убора седеющими прядями волос, женщина выглядела пугающе. Она буквально выцарапывала ногтями несчастный клочок пергамента, перечитывая его по кругу и не желая верить в крах своих матриархальных планов. Сын посмел осквернить честь рода ради строптивого воина в молочных шелках! — Ну ничего... Я выжгу эту скверну дотла! Если Сяо Чжань ослеп от чар этого мальчишки, я сама очищу его путь! — тяжело, прерывисто дыша, прошипела Умм Аиша, и её глаза бешено сверкнули. Она тайно вызвала своего самого верного личного гонца, готового выполнить любой, даже самый грязный приказ. Вручив ему тяжелый кошель с золотом, матушка протянул мужчине плотно запечатанный глиняный горшочек, внутри которого, усыпленный специальной сонной травой, затаился черный толстохвостый скорпион — самый ядовитый гад во всей провинции. — Ты погонишь коня во весь опор по северному тракту, — пугающим шепотом приказала Умм Аиша, впиваясь ногтями в плечо всадника. — Твой скакун должен лететь быстрее ветра. Налегке ты обгонишь этот медленный, груженый караван Сяо Чжаня еще до полудня. Найди Башира во время полуденного привала, передай ему этот горшок и мой приказ: этот скорпион должен оказаться в походной постели стража до захода солнца. Выжги мне эту тварь из жизни моего сына! Гонец почтительно склонился, спрятал проклятый горшок под полы походного плаща, бесшумно выскочил из дворца и во весь опор пустил своего быстроногого скакуна вскачь по следам каравана. Новое утро застало Сяо Чжаня ровно в том же положении, что и накануне. Купец снова обнаружил себя целиком распластавшимся поверх Ван Ибо. Окончательно смирившись с этим странным, но чертовски приятным фактом, мужчина даже не подумал сбегать. Он лишь сильнее уткнулся лицом в шею юноши, закрыв глаза и медленно вдыхая его чистый запах лаванды и согретой кожи. Вчера, нацеловавшись вдоволь у дотлевающей жаровни, они на ощупь перебрались на широкий походный тюфяк в дальней части шатра и вместе заснули. Ощущая ладонью мерное, сильное биение чужого сердца под шелком одежд, Сяо Чжань впервые в жизни поймал себя на мысли, что ему совершенно не хочется вставать и возвращаться к делам. Однако внешний мир безжалостно напоминал о себе. За плотным войлоком шатра мухайям уже вовсю просыпался. До слуха мужчины доносился целый калейдоскоп утренних звуков пустыни: оглушительно ревели верблюды, погоняемые слугами к водопою, звонко фыркали породистые кони охраны, перекликались хриплыми голосами приказчики и звенела медная посуда у разгорающихся костров. Караван готовился к маршу. Спустя минуту под рукой Сяо Чжаня проснулся и сам Ван Ибо. Юноша лениво потянулся всем своим крепким телом и, даже не пытаясь сбросить с себя хозяина, как обычно, ехидно улыбнулся прямо ему в лицо. — Что, эфенди, мое тело греет получше всех шелковых одеял твоего городского дворца? — вкрадчиво прохрипел Ибо, и в его темных глазах заплясали шальные искры. Сяо Чжань в ответ на эту провокацию только фыркнул, хотя уши предательски порозовели. Мужчина прекрасно знал, что этот несносный мальчишка на самом деле вовсе не хочет его обидеть, а лишь дразнит, наслаждаясь моментом. Он решительно поднялся на ноги, поправляя помятый дорожный кафтан, и принялся споро подгонять своего ленивого стража. Молчаливые слуги бесшумно внесли в шатёр утреннюю еду: свежеиспеченные на углях лепешки, козий сыр, горсть вяленого инжира и кувшин обжигающего кофе с кардамоном. Они быстро позавтракали, весело и привычно переругиваясь из-за каждой кулинарной мелочи, после чего окончательно завершили сборы. Спустя полчаса Сяо Чжань на черном Самуме и Ван Ибо на перламутровом Алмазе уже возглавляли выстроившуюся колонну повозок, отдавая приказ к началу движения. Караван двинулся вперед, углубляясь в раскаленные пески Чёрной пустыни, а притаившийся среди погонщиков шпион Башир зорко провожал взглядом их широкие плечи, прикидывая, как долго ему придется ждать ответа от хозяйки. Ближе к полудню караван наконец-то втянулся в грозные теснины каменистого ущелья Вади-аль-Ахмар. Пейзаж вокруг кардинально изменился: песчаные дюны уступили место отвесным стенам из багрового песчаника, которые вздымались вверх на десятки футов, полностью отрезая малейшие дуновения ветра. На дне этого мёртвого каньона, заваленного острыми обломками скал и редким колючим кустарником, воздух из-за раскалённых камней казался розоватым и закипал, словно в гигантской печи. Двигаться в самый солнцепёк через это пекло было безумием для животных, поэтому Сяо Чжань отдал приказ встать на полуденную кайлулу прямо под прикрытием одной из скальных навесов. Караван замер, погонщики споро натянули тенты, а утомлённые приказчики лениво устраивались в тени повозок. Ван Ибо, укрыв своего перламутрового Алмаза, не спешил отдыхать. Он уселся на плоский валун у края лагеря, внимательно наблюдая за людьми. Его взгляд, привыкший подмечать любые мелочи, внезапно отметил странное поведение одного из погонщиков. Мужчина в запыленном сером кафтане, чьего имени Ибо не знал, вместо того чтобы лениво спать в тени, как остальная прислуга, воровато огляделся и принялся потихоньку карабкаться вверх по каменистой осыпи, уходя прочь от стоянки. Подобные манипуляции в самый пик удушающей жары выглядели подозрительно. Скользнув с валуна, Ибо бесшумной тенью последовал за ним. Спрятаться в каньоне было несложно: юноша ловко передвигался от одной скальной расщелины к другой, скрываясь за огромными валунами, которые местами превышали человеческий рост, и не издавал ни единого звука на раскаленном грунте. Погонщик поднялся довольно высоко, практически к самому выходу на главный тракт, и замер на выступе, всматриваясь в марево пустыни. Спустя пять минут со стороны города на дороге показался одиночный всадник в дорожном плаще. Конь под ним тяжело дышал, покрытый мыльной пеной. Гонец не стал приближаться к лагерю, где его неминуемо остановили бы на копья бдительная охрана. Он целенаправленно притормозил скакуна у скального выступа, где его уже поджидал сообщник. Ван Ибо, затаившись в глубокой тени массивного обломка скалы чуть выше по склону, затаил дыхание, наблюдая за развернувшейся сценой. Двое мужчин быстро обменялись парой тихих фраз, после чего приехавший гонец стремительным движением извлек из-под полы плаща небольшой, плотно запечатанный темным сургучом глиняный горшок. Погонщик принял посылку с явным, бережным трепетом и поспешно спрятал её в глубокий внутренний карман своего кафтана. Спустя миг всадник развернул коня и во весь опор помчался обратно, растворяясь в пыльном мареве тракта. Вернувшись на стоянку за пару минут до окончания кайлулы, Ван Ибо лениво оперся плечом о теплую шею своего перламутрового Алмаза, провожая задумчивым взглядом того самого погонщика в сером кафтане. Юноша был непривычно хмурым и тихим. Сяо Чжань, чья бдительность работала без перебоев, мгновенно отметил эту резкую перемену в поведении своего стража. Оставив проводника, мужчина неторопливо подошел к Ибо под навес тента, принеся с собой свежую воду и скромную походную еду, чтобы попытаться разговорить строптивого парня. — Ибо, что случилось? — тихо, стараясь не привлекать внимания приказчиков, спросил Сяо Чжань. Он аккуратно отломил половину пресной лепешки и протянул её юноше. — Ты стал слишком тихим после того, как отошел к скалам. Неужели тебя напекло полуденное солнце? Ибо медленно покачал головой, пряча насмешливые искорки в глубине темных глаз, и спокойно откусил от предложенной лепешки. — Нет, уважаемый эфенди, солнце тут совершенно ни при чем, — произнес он задумчиво, глядя куда-то поверх караванных повозок. — Пока я сам до конца во всем не разберусь, рассказывать тебе что-либо бессмысленно. Но будь готов ко всему, на всякий случай. И внимательнее приглядывайся к людям вокруг нас. Сяо Чжань после этих слов тут же внутренне подобрался, словно готовящийся к прыжку каракал. Вся его расслабленность мгновенно испарилась, а тяжелый взор зорко и быстро обвел округу, оценивая поведение погонщиков и наемников Рабата. — Что-то серьезное? — тон мужчины кардинально изменился, став сухим, сосредоточенным и опасным. — Мне нужно сейчас предупредить охрану и усилить передовые дозоры? — Пока в этом нет нужды, эфенди, — мотнул головой Ибо. Он перехватил поудобнее кожаный бурдюк и сделал несколько крупных глотков прохладной воды, приятно обжигающей пересохшее горло. — В поспешности — лишь коварство шайтана, а в терпении скрывается истинное благословение. Давай дождемся наступления темноты. Ночь сама сорвет маски с тех, кто задумал дурное, и тогда все станет намного понятнее. Сяо Чжань лишь коротко кивнул в ответ, принимая правила этой молчаливой игры своего стража. Доверие между ними теперь было крепче любых договоров. Кайлула подошла к концу, проводник подал громкий сигнал, и караван вновь монолитно двинулся вперед, выходя из теснин каньона Вади-аль-Ахмар в бескрайние пески, пока затаившийся среди верблюдов Башир на ходу нащупывал сквозь ткань кафтана холодные бока запечатанного глиняного горшка. Вечерний лагерь-мухайям только-только обустраивался на ночлег в каменистой низине, а внутри просторного красного шатра уже вибрировало тяжелое напряжение. Недоумевающий Сяо Чжань послушным хвостиком ходил шаг за шагом вслед за Ван Ибо, который с абсолютно непроницаемым лицом методично осматривал каждый фут их временного жилища. Юноша действовал настолько аккуратно и буднично, что со стороны никто из приказчиков не смог бы догадаться о его истинных намерениях. Ибо прикидывал углы обзора, проверял прочность войлочных креплений и оценивал, откуда именно к ложу может подобраться скрытый враг. Внезапно в полумраке дальней стены, укрытой шёлковым пологом, взгляд юноши замер. Прямо на уровне человеческого роста в плотной ткани виднелась небольшая, идеально круглая дырочка. Сквозь это крохотное отверстие изнутри шатра едва заметно просачивалась струйка теплого воздуха. Ибо провел пальцем по поврежденному шёлку, и его глаза опасно сузились, но он промолчал, лишь сделав Сяо Чжаню едва заметный знак оставаться начеку. Затем последовало привычное вечернее собрание у главного костра, где Ибо распределил ночные посты охраны Рабата. Вернувшись под войлочную крышу, слуги принесли им ужин. Стоило серебряным подносам опуститься на ковер, как Ван Ибо, игнорируя голод, принялся дотошно обнюхивать каждое блюдо — от пряного кус-куса до кувшина с водой, проверяя пищу на наличие малейших посторонних запахов или редких пустынных ядов. Он по-прежнему не знал, что именно гонец передал погонщику в каньоне, и перестраховывался на ходу. Сяо Чжань молча, затаив дыхание, развалился на подушках и с замиранием сердца созерцал эти действия. Внутри мужчины пузырилось невероятное, глубокое восхищение: ему до безумия нравилось это властное и мужественное поведение своего стража, готового защищать его покой ценой собственной жизни. Мужчины ели в полном молчании, ощущая напряжение. Внезапно тишину мухайяма взорвал истошный крик погонщиков снаружи. У полога шатра раздался громкий голос испуганного приказчика: — Эфенди! Беда! На дальнем периметре загорелась повозка с сирийским шёлком! Охрана трубит тревогу! Сяо Чжань и Ван Ибо в ту же секунду сорвались с места, выбегая наружу. Башир, решивший во что бы то ни стало исполнить приказ Умм Аиши, устроил расчетливую диверсию, чтобы полностью очистить шатёр от хозяев. Едва они выскочили в темноту лагеря, Сяо Чжань на полной скорости помчался сквозь дым прямо к месту преступления, чтобы спасти семейные товары и организовать тушение. Однако Ван Ибо за ним не последовал. Догадавшись, что это всего лишь отвлекающий маневр, юноша резко вильнул в сторону и бесшумной тенью затаился в глубоких складках темноты между двумя соседними повозками, всего в паре ярдов от входа в их шатёр. Его рука легла на рукоять обнаженного меча. Спустя пару минут из темноты, крадучись, словно ядовитая змея, вынырнула темная фигура. Погонщик в сером кафтане, сжимая в руках глиняный горшок, воровато огляделся по сторонам и быстрым, бесшумным движением скользнул прямо внутрь их красного шатра. Ван Ибо следом скользнул внутрь бесшумной тенью за крадущимся погонщиком. В зловещих багровых отблесках дотлевающих углей жаровни юноша отчетливо увидел, как незнакомец дрожащими руками аккуратно вытряхивает из горшка прямо на их походную постель огромного, лоснящегося черного скорпиона. Медлить было нельзя. Один молниеносный, свистящий взмах тяжелого боевого меча Ибо разрезал полумрак палатки. Острая дамасская сталь с глухим хрустом отсекла кисть шпиона, и отрезанная рука, все еще сжимающая ядовитую гадину, отлетела в сторону. Глухую ночную тишину мухайяма разрезал дикий, истошный человеческий крик, полный муки. Ибо мгновенно шагнул вперед, жестко наступил сапогом на грудь поверженного врага и приставил лезвие меча к его горлу. — Кто ты, сын шакала? — тихо прошипел Ибо погонщику в лицо, пока его темные глаза горели опасным огнем. — Кто приказал тебе подбросить скорпиона? Отвечай! Но мужчина лишь истошно выл, корчась на ковре и судорожно прижимая обрубок руки к груди. В этот момент полог шатра с шумом распахнулся, и внутрь ворвался запыхавшийся, слегка закопченный от дыма Сяо Чжань. Взгляд купца метнулся от лужи крови к бьющемуся в судорогах погонщику, и мужчина мгновенно узнал в нем личного, верного шпиона своей прекрасной матушки. — Это ты!!! — утробно взревел Сяо Чжань. Он, позабыв о своей выдержке, подлетел к Баширу и мертвой хваткой схватил его за грудки серого кафтана, приподнимая над полом. — Тебя моя мать послала сюда?! Говори, мразь! Что ты успел высмотреть? Какой приказ она тебе дала?! У Башира изо рта уже густо текла темная кровь, пачкая воротник, но на его искаженном мукой лице внезапно расцвела безумная ухмылка. Он хрипло, захлебываясь, рассмеялся прямо в лицо своему господину. — Ты идешь против воли Аллаха, великий таджир... — прошипел лазутчик окровавленными губами, злорадно щурясь. — Возжелав грязного мужчину вместо благородной девы. Почтенная хозяйка Умм Аиша была абсолютно права, приказав мне немедленно уничтожить этого шайтана в твоей постели... Договорить шпион не успел. От слов о смерти Ибо внутри Сяо Чжаня окончательно рухнули все барьеры человеческого разума. Темная ярость затопила его сознание. С бешеным рыком купец выхватил из-за пояса свой походный кинжал и по самую рукоять всадил его Баширу в живот, мгновенно обрывая его хриплый смех. Шпион дернулся в последний раз, его глаза остекленели, и голова бессильно упала на персидский ковер. В шатре воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, рваным дыханием двух мужчин. Ван Ибо перевел взгляд на постель, где черный скорпион пытался скрыться в складках покрывала, и точным ударом меча пригвоздил гада к матрасу, раздавливая его глянцевый панцирь — Что всё это значит, уважаемый эфенди? — хрипло выдохнул Ван Ибо, медленно поворачиваясь к мужчине. Юноша опустил лезвие тяжелого меча, с которого на ковер лениво стекала густая темная кровь. Сяо Чжань стоял неподвижно, низко склонив голову и внимательно рассматривая труп лазутчика возле своих ног. — Это значит, свет очей моих, что моя почтенная матушка окончательно сошла с ума на почве своего контроля, — пугающе спокойно произнес Сяо Чжань, убирая острый походный кинжал обратно в ножны. — И с этим безумием нам придется что-то делать. В этот момент прямо возле входа в шатёр из темноты лагеря раздался встревоженный голос начальника охраны Рабата: — Уважаемый ат-таджир! Всё ли у вас в порядке? Мои дозорные слышали крик из вашего шатра!