Благословенная кровь

Сяо Чжань даже бровью не повел. Он брезгливо пнул носком кожаного сапога лежащее на ковре тело Башира в бедро и властно крикнул сквозь плотный войлочный полог шатра: — Всё в порядке! К нам в палатку под шумок пожара пролез какой-то обнаглевший вор из числа новых погонщиков, решил поживиться золотом. Но мой гулям справился с ним сам. Вышвырните падаль за пределы мухайяма на съедение пустынным шакалам. И пришлите слуг — нам теперь необходимо срочно сменить залитые кровью ковры и постель. Снаружи тут же поднялась невообразимая суета. Перепуганные слуги торгового дома Сяо споро, не смея поднимать глаз на хмурого хозяина, вынесли окровавленное тело шпиона прочь в темноту дюн. Отрезанная рука и раздавленный скорпион Умм Аиши были безжалостно выброшены в костер. Меньше чем за полчаса слуги полностью вычистили шатёр, вынесли испорченные вещи и застелили пол новыми, чистыми и пахнущими свежей шерстью коврами, вернув покоям прежний уют. Сяо Чжань вышел к пологу, чтобы отдать распоряжения начальнику нанятой гвардии. — Отныне ты обязан утроить бдительность, — сухо приказал купец, впиваясь в лицо воина тяжелым взглядом. — Следи не только за внешней опасностью и разбойниками на тракте. Зорко присматривай за каждым человеком внутри нашего каравана. Любое подозрительное шушуканье или ночные прогулки погонщиков — карать на месте. Ступай. Когда лагерь наконец полностью затих, а угли в жаровне снова ровно затеплились багровым светом, они наконец-то смогли лечь спать на свежий, мягкий походный тюфяк. Смертельный адреналин уступил место глубокой усталости. Ван Ибо, сверкая в полумраке своими темными, гипнотизирующими глазами, по привычке ловко подкатился поближе под бок Сяо Чжаня. Юноша бесцеремонно перехватил сильные руки своего господина, переплетая их пальцы, и тихо, вкрадчиво спросил: — И что же ты будешь делать со своей грозной матушкой, когда мы вернемся, господин? Она ведь не остановится, раз послала за мной самого ядовитого гада пустыни. Сяо Чжань крепче прижал воина к своей груди, утыкаясь носом в его темные волосы и закрывая глаза. — У нас есть еще очень много времени, чтобы дотошно обдумать этот сложный вопрос, Ибо, — устало, но непреклонно ответил мужчина. — Путь до Басры долог. Наш караван вернется обратно в город не раньше, чем сменится луна. За эти дни в мы успеем подготовить ответ для Умм Аиши, а пока — просто спи, мой страж. Ночь принадлежит только нам. Потекли размеренные, спокойные дни великого караванного марша, словно бусины, лениво скользящие по шёлковой нити времени. Бескрайняя Чёрная пустыня укутала путников своим монотонным, баюкающим ритмом. Дни беспрепятственно сменялись ночами, окрашивая песчаный океан то в удушающее золото полуденного зноя, то в леденящее серебро лунного полумрака. Мухайям ровно двигался вперёд под непрерывный, привычный шум вьючных животных, фырканье породистых коней охраны Рабата и гомон приказчиков. И для двух сильных мужчин это долгое путешествие превратилось в истинную сказку, скрытую от всего подлунного мира. Они неотлучно проводили время вместе — и жарким солнечным днём, двигаясь плечом к плечу на своих скакунах, и холодной тёмной ночью под надёжной войлочной крышей походного шатра. Сяо Чжань и Ван Ибо по-прежнему свято удерживали ту самую тонкую грань дозволенного, сознательно не переступая её и давая возможность своим вспыхнувшим, глубоким чувствам окончательно расцвести, окрепнуть и закрепиться в сердцах. Договор их преданности больше не нуждался в свитках, а блеск любимых глаз напротив заменял купцу все сокровища Басры. Единственной тенью прошлого оставалось воспоминание о Башире, чьё исчезновение Сяо Чжань перед караваном сухо списал на трусливое бегство уличного вора. Всё было безмятежно и хорошо, пока на исходе седьмого дня пути изнурённый караван наконец-то не добрался до самого зловещего и заброшенного места во всей пустыне — к Колодцу Пророка. Эта мёртвая, каменистая низина встретила путников звенящей, зловещей тишиной. Среди иссохших, почерневших от времени стволов диких пальм, чьи ветви давно превратились в прах, высились полуразрушенные плиты древнего колодезного круга. Вода здесь давно ушла глубоко под землю, а сам источник был завален вековыми наслоениями песка и щебня. Верблюды каравана, истощённые недельной скачкой, недовольно ревели, требуя водопоя, и Сяо Чжань вынужден был отдать приказ разбить лагерь прямо среди этих проклятых руин, заставив приказчиков и погонщиков немедленно взяться за лопаты и веревки, чтобы раскопать старую кладку. Наруч Симурга на крепком предплечье Ван Ибо, едва перламутровый Алмаз ступил на эту иссушенную землю, внезапно ожил. Сиреневый камень в центре метеоритной стали начал ощутимо пульсировать, посылая по венам воина волны жидкого льда. Юноша хмуро сощурился, всматриваясь в чернеющий провал раскапываемого колодца, откуда веяло чем-то пугающим, вековым и явно не принадлежащим миру смертных. Вокруг древнего Колодца Пророка вовсю кипела изнуряющая работа. Пока одни слуги натягивали плотные тканевые навесы между иссохшими стволами мёртвых пальм и обустраивали лагерь, другие, сменяя друг друга каждые десять минут, яростно копали сухой грунт внутри каменного круга, швыряя лопатами тяжёлый песок и каменные обломки. Ван Ибо и Сяо Чжань устроились на небольшом деревянном сундуке в тени временного тента. Они лениво перекусывали вяленым инжиром и экономно, по очереди пили остатки прохладной воды из кожаного бурдюка, сосредоточенно рассуждая о дальнейших планах похода. — Если мои приказчики в ближайший час не докопаются до жилы и мы не найдем здесь свежую воду, дело примет скверный оборот, — сухо произнес Сяо Чжань, всматриваясь в пыль над колодцем. — Запасы на исходе. Нам придётся прямо сейчас поднимать истощённых верблюдов и мчать всю ночь напролёт, без единой остановки, до следующего оазиса. А этот ночной марш по каменистому тракту добьёт половину вьючного скота. Ван Ибо ничего не успел ответить — его наруч Симурга на предплечье внезапно обжёг кожу леденящим спазмом. В ту же секунду из глубокого каменного провала раздался победный крик одного из нанятых погонщиков: — Я откопал! Тут на дне вовсе не вода, тут что-то другое! В мухайяме мгновенно поднялась невообразимая суета. Приказчики, погонщики и начальник охраны Рабата споро сбежались к каменной кладке, толпясь и вытягивая шеи. Сяо Чжань и Ван Ибо быстрыми шагами подошли к колодцу как раз в тот момент, когда запылённый рабочий с трудом вытащил наверх массивный, позеленевший от времени и покрытый вековой грязью медный кувшин. Горлышко сосуда было монолитно запечатано потемневшей свинцовой печатью с выбитыми на ней незнакомыми рунами. Ослеплённый глупой рыночной жадностью и надеясь найти внутри золото древних царей, погонщик не стал дожидаться приказов хозяина. Он выхватил свой ржавый рабочий нож и принялся яростно ковырять острием податливый свинец печати. — Стой, безумец! Не смей трогать артефакт! — пугающе громким тоном рявкнул Сяо Чжань, а Ван Ибо мгновенно рванул из ножен тяжелый меч, чувствуя, как метеоритная сталь на его руке буквально взвыла от ярости. Но было слишком поздно. Острие ножа с глухим треском сорвало свинцовую пробку. В ту же секунду землю под ногами караванщиков ощутимо тряхнуло, заставив верблюдов в панике взреветь на весь лагерь. Из сорванного горлышка медного кувшина с оглушительным свистом вырвался колоссальный столб зловещего, багрового бездымного огня, который в мгновение ока затмил собой полуденное солнце, укутывая мертвый оазис удушающим мистическим туманом. Древний джинн, томившийся в заточении, обрёл свободу. Багровый туман, вырвавшийся из проклятой меди, расползался по лагерю с пугающей скоростью. Он укутывал повозки, верблюдов и застывших в ужасе наемников плотной, удушающей пеленой. Все звуки в мухайяме в один миг стихли, словно мир вокруг накрыли тяжелым войлочным одеялом. Люди и животные замирали неподвижными изваяниями там, где их застало багровое облако. Сяо Чжань, крепко сжимая походный кинжал, попытался сделать шаг назад к Ибо, но его ноги налились свинцовой тяжестью. Веки стали невыносимо тяжелыми, разум окутала липкая, темная прохлада, и купец с глухим выдохом повалился ниц прямо на песок, мгновенно проваливаясь в глухой, неестественный сон. Ван Ибо упал рядом с ним, но в последнюю секунду перед тем, как его сознание окончательно угасло, тяжелый наруч из метеоритного железа на его предплечье обжигающе вспыхнул чистым сиреневым светом. Древний Симург внутри камня, соприкоснувшись с чужеродной магией джинна, глухо заклокотал в мыслях воина, выстраивая невидимый щит вокруг его разума и не позволяя иллюзии полностью подчинить себе его волю. Иллюзорный сон джинна ударил Сяо Чжаня в самое уязвимое место, ювелирно вытащив из его памяти худший ночной кошмар. Купец открыл глаза и обнаружил себя стоящим посреди роскошного, прохладного маджлиса своего городского дворца в Караван-сарае. Все было пугающе реальным: пахло жасмином, на медной софре дымился свежий плов, а на горе парчовых подушек величественно восседала почтенная Умм Аиша, приторно улыбаясь сыну. — Мой благословенный хабиби наконец-то одумался и вернулся домой, — вкрадчиво произнесла матушка, обмахиваясь павлиньим веером. — Твоя прекрасная невеста из Самарканда заждалась тебя. Свадьба уже готова. Сяо Чжань с ужасом посмотрел на свои руки — они были закованы в тяжелые золотые цепи, приковавшие его к ближайшей стене. Он попытался закричать, но из горла вырвался лишь беззвучный хрип. Вся его свобода, его воля и его уединенный оазис были стерты из реальности, словно их никогда не существовало. — А того дерзкого воина в молочных шелках, который охранял тебя, больше нет, хабиби, — ядовито ухмыльнулась матушка, и её глаза превратились в черные змеиные зрачки. — Охрана Рабата зарезала его на границе пустыни по моему приказу. Ты навсегда останешься здесь, со мной. Наш род преумножится. В этот миг стены маджлиса начали медленно, удушающе сжиматься, превращаясь в тесную каменную клетку, а сверху на Сяо Чжаня лавиной посыпались золотые динары, заживо погребая его под своим бездушным весом. Купец задыхался в этом парализующем кошмаре материнского контроля, не в силах разорвать путы иллюзии, Пока Сяо Чжань задыхался в ловушке своего дворца, иллюзия джинна со всей силы ударила по сознанию Ван Ибо. Юноша открыл глаза и обнаружил себя восседающим во главе огромного, ломящегося от роскошных яств стола в парадной зале дома своего отца. Всё вокруг утопало в приторном великолепии: звенели золотые кубки, слуги низко кланялись, а сам Ибо был облачён в тяжеленный, расшитый драгоценными камнями нарядный кафтан, который сковывал движения хуже любых железных кандалов. Прямо по правую руку от него сидела какая-то незнакомая, богато одетая молодая женщина, скромно прячущая лицо под полупрозрачной вуалью и бережно удерживающая его за руку. Тут же, довольно потирая ладони, стоял его почтенный отец, чьё лицо сияло от абсолютного триумфа. — Я всегда знал, мой благословенный сын, что ты одумаешься, оставишь свои опасные походные бредни и преумножишь богатства нашего великого рода! — величественно провозгласил старик, возведя руки к небу. — Аллах уже благословил твою скромную жену беременностью, и совсем скоро она родит тебе прекрасных, сильных наследников. Твоя жизнь идеальна, сын мой! Ван Ибо замер, и в его темных глазах появился опасный огонёк. Юноша, взращённый на законах вольной пустыни и дикой страсти, в ту же секунду осознал: « ..Семья, парча, покорная девица под боком и гора младенцев? Я явно попал в какую-то беспросветную, удушающую задницу песчаного гуля, и всё это — дешёвое, фальшивое дерьмо шайтана!». Юноша резко поднялся со своего места, без малейшего сожаления спихивая со своего запястья тёплую руку выдуманной жены. Одним мощным движением он сорвал с себя этот кандальный нарядный кафтан, швыряя парчу прямо в серебряные блюда с пловом, и остался в своих привычных, лёгких шелках. Наруч Симурга на его оголившемся предплечье вспыхнул ослепительным, режущим сиреневым огнём. Древняя вещая птица истины в его голове оглушительно заклокотала, и Ибо окончательно вернул себе способность осознанно двигаться внутри магии джинна. Выхватив из пустоты свой тяжёлый дамасский меч, который материализовался в его руке по первому зову воли, Ибо зашагал прочь из залы своего отца. Стены пиршества начали с треском рушиться, осыпаясь серым пеплом, а сквозь проломы уже вовсю клубился багровый туман колодца Бир-аль-Наби. Юноша уверенно шёл напролом через этот мистический морок, крепко сжимая рукоять клинка. Он точно знал, что Сяо Чжань, лишённый ментального щита Симурга, прямо сейчас корчится в своём собственном кошмаре во дворце Караван-сарая, и элитный страж был готов лично прорубить дорогу сквозь любые иллюзии, чтобы вытащить своего несносного эфенди из лап бездымного огня. Ван Ибо ворвался в удушающий морок кошмара Сяо Чжаня подобно стремительной, карающей молнии, разрывая багровый туман джинна. Оказавшись посреди сужающихся стен мраморного маджлиса, где мужчина уже задыхался под лавиной золотых динаров и змеиных причитаний фальшивой матушки, юноша даже не замедлил шаг. Наруч Симурга на его крепком предплечье вспыхнул сиреневым пламенем, наливая тело воина нечеловеческой, древней силой звездного железа. Ибо сквозь иллюзорные стены четко разглядел истинное ядро этого проклятого плена — тот самый медный кувшин Бир-аль-Наби, пульсирующий бездымным огнем прямо в центре сознания. Ван Ибо перехватил поудобнее рукоять своего тяжелого меча, руны на стали налились ослепительным светом, и он со всей силы нанес один сокрушительный удар сверху вниз — прямо по проклятой меди. Раздался леденящий душу звон, похожий на крик раненой хищной птицы. Медный кувшин с треском разлетелся на тысячи мелких осколков, и багровое бездымное пламя джинна с шипением угасло, навсегда развеиваясь по ветру. В ту же секунду фальшивый дворец, змеиная матушка и золотые кандалы Сяо Чжаня рассыпались серым пеплом, возвращая мужчин в суровую реальность. Сяо Чжань и Ван Ибо одновременно очнулись, тяжело дыша и принимая сидячее положение прямо на горячем песке оазиса. Их сердца бешено колотились в груди, а тела были покрыты холодной испариной. Багровый мистический морок полностью исчез, уступая место чистому воздуху. Вокруг них, ошалело протирая глаза и приходя в себя после глубокого оцепенения, споро поднимались с земли приказчики, погонщики и напуганная гвардия Рабата. Купец тяжело поднялся на ноги, опираясь на плечо своего стража, и его взгляд мгновенно устремился к горизонту. Насмешливый калейдоскоп времени джинна обошелся им слишком дорого. Пока они сражались со своими потаенными страхами внутри иллюзии, в реальном мире прошло слишком много драгоценного времени — жаркое полуденное солнце уже почти полностью опустилось за бескрайние барханы, окрашивая небо над Чёрной пустыней в багровые, тревожные тона. До наступления леденящей пустынной ночи оставались считанные минуты. О раскопках колодца и поиске воды в ночи не могло быть и речи. Запасы в бурдюках были на нуле. — Эфенди, что нам делать? Животные изнурены, воды нет, — бледный от пережитого шока начальник охраны Рабата подбежал к Сяо Чжаню, сжимая эфес сабли. — Мы останемся ночевать среди этих мертвых руин? — Исключено, — непреклонным тоном отчеканил Сяо Чжань, полностью возвращая себе лицо сурового и расчетливого хозяина похода. — Остаться здесь — значит обречь людей и скот на верную смерть. Ночь сама станет нашей прохладой. Охрана, трубите общий сбор! Поднимайте верблюдов и повозки! Мы немедленно выступаем в ночь и будем двигаться без единой остановки под луной до следующего оазиса, пока жажда не сожрала караван. По коням! Походный лагерь-мухайям мгновенно взорвался суматошной деятельностью. Погонщики споро вязали узлы, повозки с сирийским шелком скрипнули, выстраиваясь в защитную колонну, и Сяо Чжань на черном Самуме вместе с Ван Ибо на перламутровом Алмазе, чья метеоритная сталь на руке наконец-то мирно затихла, возглавили этот тяжелый, опасный ночной марш сквозь серебряные дюны, уходя прочь от проклятого Колодца Пророка прямо в звенящую бездну пустыни. Ночной караванный марш проходил в глубокой тишине Чёрной пустыни. Огромная луна заливала серебряным светом бескрайние песчаные дюны, превращая их в застывший холодный океан. Вокруг слышался лишь мерный, монотонный шаг выносливых верблюдов, тихий поскрип деревянных шестов паланкина и глухое шуршание песка под копытами коней. Прохладный ночной ветер приятно освежал разгоряченные лица путников, выветривая из головы остатки багрового липкого тумана. — Интересно, что за чертовщина была заперта в этом медном кувшине? — негромко, нарушая молчание тракта, хрипло спросил Сяо Чжань. Он лениво перехватил поводья, косясь на своего стража. — Мой разум до сих пор горит от тех реалистичных кошмаров. Ван Ибо, чье лицо надёжно скрывал синий шёлк литама, задумчиво поправил тяжелый метеоритный наруч на руке и глухо ответил: — В этой меди томился древний ифрит — коварный дух пустыни, рожденный из чистого бездымного огня. Бродячие наемники у костров Рабата рассказывали, что во времена царя Соломона эти твари отказались подчиниться воле людей. Мудрый правитель сковал их силу священными заклятиями, запечатал в медные сосуды и наводнил ими самые глубокие колодцы земли, обрекая на вечное заточение. Столетиями этот кувшин спал под песками Бир-аль-Наби, высушивая оазис своей ядовитой аурой, пока наш глупый погонщик не сорвал свинцовую пробку. Дух пытался запереть наш разум в ловушке из потаенных страхов, чтобы сожрать волю и завладеть телом. Но Симург внутри этого наруча почувствовал чужеродное пламя, наливая мой клинок силой, способной расколоть проклятый металл. Мы выжили лишь потому, что вовремя взломали его морок. Сяо Чжань ничего не ответил, лишь молча и признательно кивнул, чувствуя, как удушающий страх за жизнь Ибо отступает. Ночь медленно катилась к рассвету, караван упорно продвигался вперед, преодолевая милю за милей. Время в пустыне потекло с удвоенной, неумолимой скоростью, стирая из памяти дорожные невзгоды. Дни монотонно сменялись ночами, караван безболезненно миновал опасные каменистые ущелья и безводные солончаки, оставляя позади целую неделю тяжелого пути. Изнурительный верблюжий ход и полуденные привалы-кайлулы сплотили мужчин еще сильнее, превращая их походное уединение в общую нерушимую крепость. На исходе четырнадцатого дня великого похода, когда предзакатное солнце окрасило горизонт в багровые тона, караван наконец-то преодолел гребень последнего гигантского бархана. Впереди, посреди цветущей зеленой долины, во всем своем восточном великолепии предстал богатый торговый султанат Басра. В лучах заката ослепительно сияли высокие белые минареты мечетей, золотые купола дворцов и пестрые шелковые навесы огромных базаров. Тяжелый путь через Чёрную пустыню был практически завершен, и впереди их ждала ночь в султанате. Караван Сяо Чжаня торжественно въехал в султанат Басра через массивные Золотые ворота, когда вечернее солнце окончательно скрылось за горизонтом, уступая место прохладным сумеркам. Город встретил путников оглушительным, пёстрым хаосом. После двух недель безмолвия Чёрной пустыни этот грохот буквально оглушал: звенела чеканная медь на базарах, кричали разносчики шербета, а на высоких минаретах мечетей в наступающей темноте один за другим зажигались масляные факелы. Вся огромная колонна повозок и навьюченных верблюдов направилась к главным городским воротам Караван-сарая — монументальной каменной крепости, расположенной у самой рыночной площади. Здесь приказчики торгового дома Сяо и нанятая охрана Рабата принялись за привычную суету: споро разгружали тюки с сирийским шёлком, загоняли изнурённый скот в стойла и выставляли ночные посты для защиты товара от местных воришек. Однако самому Сяо Чжаню и его личному стражу задерживаться среди погонщиков не пришлось. Правитель Басры, извещённый о прибытии богатейшего таджира с редчайшими дарами, прислал к воротам личную гвардию эмира в сверкающих доспехах. Под их торжественным конвоем Сяо Чжань на чёрном Самуме и Ван Ибо на перламутровом Алмазе проследовали прямиком в султанский дворец. Их разместили в самом роскошном закрытом крыле резиденции — уединенном дворцовом риаде, предназначенном исключительно для почётных гостей. Внутри риада царила умиротворяющая, прохладная тишина. Стены были выложены изящной мозаикой, посреди мраморного дворика тихо журчал фонтан с прохладной розовой водой, а на шёлковых коврах были раскинуты горы бархатных подушек, расшитых золотыми нитями. Слуги султана мгновенно зажгли благовония из сандала и расставили серебряные подносы со спелыми фруктами и сладостями. Ван Ибо с наслаждением сорвал с лица надоевший синий литам, глубоко вдыхая этот богатый, сытый воздух города, и золотые браслеты на его щиколотках мелодично звякнули в такт шагам. — Располагайся, гулям, — устало, но с заметным облегчением произнес Сяо Чжань, проходя к резному окну с видом на огни Басры. — Тяжелый марш завершен. Султан устраивает в нашу честь праздничный приём, который начнется через два часа. Нам необходимо смыть дорожную пыль и переодеться в парадные одежды. Ты пойдешь со мной как мой главный телохранитель и будешь неотлучно стоять за моей спиной. Правитель должен видеть, какая грозная сила защищает интересы дома Сяо. Ван Ибо вместо ответа лишь нагло ухмыльнулся, бережно поправляя метеоритный наруч Симурга на руке. Юноша предвкушал этот вечер с азартом. Он прекрасно понимал, что этот приём — идеальное место, чтобы молча продемонстрировать султанскому двору свою преданность хозяину. Прохладная купальня дворцового риада встретила мужчин умиротворяющим журчанием фонтана и густым, тягучим ароматом амбры и драгоценного масла жасмина. Стены помещения были сплошь выложены плитами из редкого зелёного мрамора, который выгодно контрастировал с белоснежной пеной в глубокой каменной купели. Усталость после изнурительного двухнедельного перехода под палящим солнцем Чёрной пустыни навалилась на плечи, требуя немедленного очищения перед официальным визитом к правителю Басры. На этот раз привычный порядок их интимного ритуала был безмолвно нарушен. Едва Ван Ибо скинул свои запылённые дорожные одежды, оставаясь полностью обнажённым, Сяо Чжань решительно перехватил тяжелую серебряную чашу с водой. Взор мужчины, потемневший от долгого сдерживаемого голода, медленно и неотрывно оглаживал безупречный рельеф крепкого тела своего стража. Купец мягко, но непреклонно усадил юношу на тёплую мраморную суффу, заставляя того удивлённо приподнять бровь. Сяо Чжань собственноручно принялся за омовение своего каракала. Он зачерпывал прохладную ключевую воду, плавно омывая широкие плечи, сильную шею и мускулистую спину Ибо, а затем налил на ладони жидкое оливковое мыло. Прикосновения мужчины были медленными, собственническими и бережными — он дотошно смывал колючую пустынную пыль с каждого кусочка жемчужной кожи, чувствуя, как под его пальцами перекатываются сильные, тренированные мышцы воина. Ван Ибо не выдержал этой сладостной тактильной пытки. Юноша резко развернулся на скамье, перехватил мужчину за пояс и с силой притянул к себе, увлекая прямо в объятия, под брызги струящейся воды. Они исступлённо, голодно нацеловались вдоволь среди влажного пара, до боли сминая губы друг друга и выпивая встречный выдох. Омовение превратилось в опасный танец на краю пропасти: оба были возбуждены до предела, однако, помня о строгих временных рамках и грядущем султанском совете, мужчины проявили титаническую волевую выдержку и большего себе не позволили. Разорвав этот обжигающий контакт, Сяо Чжань быстро завершил собственное омовение, смывая остатки пены ледяной водой из кумгана. Час спустя подготовка к приёму в покоях риада была полностью завершена. Повинуясь тайной задумке господина, слуги доставили для его стража парадное одеяние, кардинально отличающееся от его привычных походных одежд. Ван Ибо облачили в роскошные, струящиеся чёрные шелка самого высшего качества. Свободные шаровары и плотный, приталенный кафтан из тёмного харира безупречно подчёркивали его статную фигуру, мощную грудь и узкую талию, заставляя жемчужную кожу юноши буквально сиять сверхъестественной, порочной красотой. Волосы Ибо, отливающие блеском воронова крыла, были оставлены распущенными, но у самого лба их строго перехватывал тонкий золотой венец, инкрустированный мелкими каплями сиреневой шпинели под цвет рун метеоритного наруча. Сам Сяо Чжань для контраста нарядился в молочно-белый дамасский кафтан, расшитый серебряными нитями по вороту. Когда они встали плечом к плечу у зеркала, в покоях воцарилась звенящая тишина. Они смотрелись невероятно гармонично, словно ночь и день, идеально дополняя друг друга и образуя монолитный, пугающе красивый парный союз. — Ты выглядишь слишком умопомрачительно для простого телохранителя, Ибо, — глухо, с трудом подавляя вспыхнувшую внутри дикую ревность, произнес Сяо Чжань, поправляя пояс на кафтане стража. — Моё сердце чует, что на этом приёме мне придётся защищать тебя от чужих скользких взглядов сильнее, чем тебе — меня от разбойничьих клинков. Ван Ибо в ответ вновь лишь нагло ухмыльнулся, и золото на его щиколотках мелодично звякнуло под полами чёрного шёлка. — Пусть только попробуют взглянуть, эфенди, — пообещал юноша, и его рука привычно легла на эфес тяжёлого меча за спиной. — Моя сталь быстро напомнит им правила приличия. Пойдём, хозяин. Пора показать Басре, кто держит оборону дома Сяо. Резные деревянные двери покоев распахнулись, и двое мужчин чеканным, уверенным шагом направились по мраморным коридорам прямиком в Золотую залу султана, готовые принять этот вызов султанского двора лицом к лицу. Золотая зала султана Басры ослепляла своим кричащим великолепием. Высокие стрельчатые своды были покрыты чистым сусальным золотом, отражавшим пламя сотен массивных факелов, а прохладный мраморный пол устилали бесценные шёлковые ковры, привезённые из далекой Персии. Вдоль стен на парчовых подушках вальяжно восседали визири, знатные купцы и придворная знать, лениво потягивая прохладный шербет из серебряных кубков. По строгому придворному регламенту, прибывший ат-таджир обязан был сначала совершить низкий поклон правителю и прилюдно перечислить доставленные дары, прежде чем занять своё почётное место у суфра. Сяо Чжань в своём молочно-белом дамасском кафтане продвигался по центру залы с поистине королевским, непоколебимым достоинством. А прямо за его правым плечом, словно монолитная тёмная тень, чеканным шагом следовал Ван Ибо. Чёрный шёлк его парадного одеяния и волосы, перехваченные на лбу золотым венцом с сиреневой шпинелью, заставлял жемчужную кожу юноши буквально сиять в полумраке залы, а тяжёлый метеоритный наруч на руке приковывал к себе десятки жадных взглядов. Они смотрелись настолько гармонично и пугающе красиво, что шёпот восхищения мгновенно пронёсся по рядам придворных. Султан Басры — грузный, укутанный в парчу мужчина с цепким и хитрым взглядом — благосклонно выслушал доклад приказчиков о прибытии тюков с элитным шёлком и индийским шафраном. Однако его масляные, оценивающие глаза очень быстро потеряли интерес к свиткам, прилипнув к рослой, статной фигуре Ван Ибо. — Твои товары, как и всегда, безупречны, Сяо Чжань-эфенди, — вкрадчиво, с приторной улыбкой произнес правитель, лениво поглаживая холёную бороду. — Но вижу, в этот раз Черная пустыня заставила тебя обзавестись новой охраной. Чтобы развлечь наших почтенных гостей и проверить, так ли остра сталь твоих наемников, я предлагаю провести традиционный ратный поединок. Мой личный главный гулям Касим давно заждался достойного соперника. Пусть наши воины покажут мастерство на клинках до первого чистого касания. Сяо Чжань лишь коротко кивнул, а Ван Ибо, не дожидаясь повторного приглашения, плавно шагнул вперёд, выходя в самый центр свободного мраморного круга. Из тени гвардейцев ему навстречу выступил Касим — гигантский, шрамированный воин в тяжелых доспехах, чья сабля со звоном покинула ножны. Поединок начался без предисловий. Касим атаковал яростно и мощно, обрушивая на соперника град тяжелых рубящих ударов, но Ван Ибо в своих чёрных шелках двигался с хищной кошачьей грацией. Он легко и маневренно уклонялся от свистящей стали, перескакивал по мрамору, его собственная дамасская сталь разрезала воздух с леденящим гулом. Ибо не просто сражался — он доминировал, демонстрируя утонченное, смертоносное искусство воинской науки. Спустя всего минуту, поймав соперника на противоходе, Ван Ибо молниеносным финтом увернулся от сабли гиганта и с глухим звоном приставил острие своего меча ровно к открытой шее Касима, заставляя султанского фаворита позорно замереть. Золотая зала взорвалась громом аплодисментов визирей. Султан Басры от такой безупречной победы буквально подался вперед, и его глаза вожделенно загорелись. Правитель Басры мгновенно воспылал диким желанием переманить это черное шёлковое сокровище в свою личную гвардию. — О, Аллах, какая невиданная сила и грация! — триумфально вскричал султан, в упор глядя на Сяо Чжаня и полностью игнорируя приличия. — За сколько золотых динаров ты выкупил этого породистого каракала на невольничьих рынках, эфенди? Назови мне его цену. Я готов прямо сейчас утроить эту сумму, выложить гору драгоценных камней и забрать этого гуляма в свои личные покои. Ты ведь не откажешь этому правителю в такой скромной купеческой уступке? Внутри Сяо Чжаня в ту же секунду закипел такой бешеный, темный пожар ревности, что он едва не схватился за эфес собственного походного кинжала. Видеть, как скользкий взгляд султана раздевает его личное, драгоценное сокровище, было невыносимо. Но мужчина с трудом сохранил маску ледяного покоя. Он плавно поднялся со своего места, расправил плечи и выдал режущий и гордый ответ, который эхом разнесся под сводами залы: — Этот воин не продается ни за какое золото подлунного мира, великий султан, —пугающе твердым тоном отчеканил Сяо Чжань. — Между нами выкован нерушимый, священный долг крови и жизни. Ван Ибо спас меня от смертоносного яда в Черной пустыне, и отныне я не имею права ни продать его, ни отдать другому хозяину, ни отдалиться от него до конца своих дней. Моё сердце навеки связано с его сталью. Стоявший в центре круга Ван Ибо, медленно убирая меч в ножны, лишь тепло улыбнулся одними глазами, глядя в упор на своего ревнивого хозяина. Официальная часть праздничного пиршества плавно перетекла в поздний вечер, и атмосфера в Золотой зале становилась всё более душной, тягучей и опасной. Слуги султана непрерывно разносили на серебряных подносах массивные кубки, доверху наполненные дорогим, привозным ширазским вином. Султан Басры, лицемерно называя хмельной напиток целебным гранатовым нектаром, прикладывался к золоту слишком часто, и к середине ночи его лицо изрядно разгорячилось, а взгляд стал совсем затуманенным и дерзким. Правитель то и дело кидал липкие, скользкие взгляды на Ван Ибо, который неподвижно застыл ровно за правым плечом своего хозяина.