Обретённое счастье

      Тэхён спал на спине, раскинув руки в стороны — таким безмятежным и открытым, каким он бывал только в минуты полного доверия. Чонгук лежал на его груди, уткнувшись носом в изгиб шеи альфы, и просыпался медленно, сквозь сон ощущая, как его тело всё ещё полыхает изнутри.       Течка не отпускала. Она пульсировала где-то глубоко внизу живота тягучим, вязким жаром, разливалась по венам сладкой истомой, заставляла кожу гореть даже от лёгкого прикосновения простыни. Чонгук чувствовал, как ровно дышит Тэхён — тёплый воздух касался его макушки, а сильная рука альфы даже во сне продолжала обнимать его за талию, притягивая ближе, словно боялась отпустить. Внутри ощущалась ноющая пустота — тянущая, требовательная, молящая о том, чтобы её заполнили снова.       Чонгук осторожно, чтобы не разбудить, приподнялся на локте и замер, глядя на лицо Тэхёна. Альфа спал безмятежно, как дитя: длинные ресницы отбрасывали на скулы трепетные тени, губы были чуть приоткрыты, дыхание — ровным и спокойным. Во сне он казался совсем молодым, таким беззащитным, что у Чонгука сжалось сердце. Он провёл кончиками пальцев по его ключицам, спустился ниже, чувствуя, как мышцы перекатываются под горячей кожей, как под ладонью бьётся сердце — мерно, сильно, надёжно, как самый главный якорь в этом мире.       Но тело Чонгука требовало другого. Жар внутри разрастался, сущность просыпалась с каждой секундой, настойчиво и неумолимо напоминая о своей природе. Течка не прошла — она лишь затаилась, ожидая момента, чтобы вспыхнуть с новой силой. Чонгук скользнул ниже, укрываясь пледом, и его дыхание сбилось, когда он оказался лицом к лицу с утренней эрекцией Тэхёна — твёрдой, горячей, обещающей всё, о чём молчало его тело.       Чонгук медленно провёл языком по всей длине ствола, от основания до самой головки, чувствуя солоноватый, чуть терпкий привкус кожи — следы их ночи, оставшиеся на разгорячённом теле альфы. Член был обжигающе тёплым, твёрдым — каждая вена пульсировала под кончиком его языка, отдаваясь в такт сердцу Тэхёна. Омега приоткрыл рот шире и вобрал его в себя медленно, глубоко, чувствуя, как заполняется горло, как мягкая бархатистая кожа скользит по нёбу, как головка упирается вглубь, почти касаясь гортани. Язык не останавливался ни на секунду — он облизывал, обводил, дразнил, собирая капельку прозрачной влаги, выступившую на самом кончике, и провёл по ней, чувствуя терпкий, вязкий вкус, от которого у Чонгука перехватило дыхание, а внизу живота отозвалась острая, тянущая волна.       Он опустил руку на свой собственный пах, сжимая бёдра, пытаясь хоть немного унять дрожь, но его тело слушалось плохо — оно горело, плавилось, требовало большего. Чонгук зажмурился и начал двигаться, задавая ритм — вбирал член альфы до отказа, чувствуя, как тот напрягается, как набухает у самого основания, затем медленно выпускал, проводя языком по чувствительной уздечке, касаясь каждого миллиметра, каждой венки, ощущая под губами живое тепло и солёную влагу, которая становилась всё обильнее.       Тэхён зашевелился. Его дыхание сбилось, грудь поднялась от глубокого, прерывистого вздоха, когда влажное горячее сжатие вокруг его члена пронзило его сон — тёплое, тесное, невыносимо приятное. Он приоткрыл глаза, но спросонья не увидел Чонгука — только вздымающийся плед, который двигался в такт ритмичным, уверенным движениям. Тэхён выдохнул, чувствуя, как внутри нарастает волна, как мышцы живота напрягаются. Его рука скользнула под ткань сама собой, пальцы нащупали мягкие, влажные от пота волосы Чонгука — и он запутался в них, сжимая, направляя, не давая остановиться.       — Чонгук… — выдохнул он, и голос его был хриплым, срывающимся, сонным и низким, от этого звука у Чонгука внутри всё перевернулось.       Но Гук не остановился. Он лишь ускорился, чувствуя, как член во рту становится ещё твёрже, ещё горячее, как головка пульсирует всё чаще, как Тэхён под ним начинает слегка подавать бёдра вверх — инстинктивно, почти неосознанно. Чонгук провёл языком по головке снова, вбирая её глубже, касаясь языком самого чувствительного места, и в тот же миг почувствовал, как пальцы Тэхёна в его волосах сжимаются до боли — и как альфа напрягается всем телом, готовясь сорваться.       — Ты с ума меня сводишь, — простонал Тэхён, и голос его сорвался на хрип, пробирая Чонгука до самых кончиков пальцев. Альфа приподнялся на локтях, мышцы пресса напряглись, грудь тяжело вздымалась от сбитого дыхания. Он откинул плед рывком — и замер.       Но Чонгук не остановился. Его язык скользнул по набухшей головке медленно, лениво, словно пробуя на вкус, растягивая удовольствие. Губы смыкались вокруг ствола, вбирая его в себя, и Чонгук двигался ритмично, глубоко, проводя языком по каждой вене, касаясь кончиком языка чувствительной уздечки, вылизывая место, где головка переходила в ствол, — и Тэхён чувствовал это каждой клеткой своего тела, как горячий влажный рот омеги высасывает из него остатки контроля.       Чонгук оторвался на мгновение, и его губы оставили влажную дорожку по всей длине члена, прежде чем он прошептал — низко, хрипло, почти умоляюще:       — Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот. Хочу почувствовать твой вкус       Его голос сорвался на последних словах, и Тэхён услышал в нём такую искреннюю, такую отчаянную потребность, что у него самого внутри всё оборвалось. Он застонал — глубоко, протяжно, с хрипом, чувствуя, как по позвоночнику пробегает электрическая дрожь, как сжимается низ живота, как волна накатывает неумолимо, сметая всё на своём пути. Его пальцы вцепились в волосы Чонгука с силой, почти болезненно, притягивая его ближе, проталкивая член глубже, и Тэхён кончил — с низким, сорванным стоном, чувствуя, как его семя горячими толчками заполняет рот омеги, как Чонгук принимает его, сглатывает, не прерываясь, не отстраняясь.       Гук ощутил, как солоновато-терпкий, чуть горьковатый вкус разливается по его языку — тёплый, густой, пахнущий самим Тэхёном. Он проглотил всё до последней капли, чувствуя, как член в его рту пульсирует последними толчками, как альфа тяжело дышит под ним, как его бёдра дрожат от перенапряжения. Это было так грязно — и одновременно так правильно, так естественно, что у Чонгука самого перехватило дыхание, а внизу живота отозвалась острая, сладкая судорога.       Он поднялся медленно, облизав губы — специально, не спеша, проводя языком по нижней губе, собирая остатки. Тэхён смотрел на это движение, не в силах отвести взгляд, и в его глазах горел уже не просто голод — там был дикий, первобытный огонь, который не утолить одним разом.       Чонгук встретился с ним взглядом, и уголок его губ дрогнул в лёгкой, почти хищной улыбке.       Они оба знали — это только начало.       Тэхён рывком притянул его к себе — сильные руки обхватили талию, сжали, приподняли, и Чонгук не успел даже выдохнуть, как оказался на спине, вдавленный в мягкость простыни. Тэхён навис над ним, заслоняя собой свет, и в следующее мгновение его губы впились в рот Чонгука — жадно, глубоко, почти грубо. В этом поцелуе смешивались их вкусы: солоноватая горечь семени, сладость слюны, терпкий привкус ночи, оставшийся на коже. Язык Тэхёна скользнул внутрь, исследуя, забирая, пробуя себя на губах омеги, и Чонгук почувствовал, как от этого поцелуя у него подкашиваются колени, хотя он и лежал.       Его ноги сами обхватили бёдра Тэхёна, притягивая его ближе, вжимаясь всем телом, чувствуя, как тяжёлый, горячий член альфы упирается ему во внутреннюю сторону бедра — твёрдый, пульсирующий, влажный от слюны и смазки. Кожа Тэхёна горела под пальцами, мышцы спины перекатывались при каждом движении, и Чонгук вцепился в его плечи, оставляя на смуглой коже алые следы от ногтей.       Тэхён скользнул рукой между их телами — широкой ладонью провёл кончиками пальцев по самому входу, едва касаясь, дразня. Чонгук выгнулся, застонав, чувствуя, как влажно и жарко там — смазка текла по внутренней стороне бёдер липкими тёплыми дорожками и капала на простыню. Его тело было готово, раскрыто, жаждало — оно пульсировало в такт сердцу, каждый нерв был обнажён, каждая клетка кричала о наполнении.       — Ты такой мокрый, — выдохнул Тэхён, и его голос был низким, бархатным, хриплым от желания. Он ввёл один палец — и Чонгук вцепился в простыню, чувствуя, как тот скользит внутрь легко, без сопротивления, как горячая плоть принимает его, сжимается, обволакивает. Тэхён медленно двигал пальцем, растягивая, подготавливая, хотя в этом уже не было нужды — тело омеги было влажным, мягким, податливым, оно само втягивало его внутрь, требуя большего.       Чонгук застонал — глубоко, протяжно, чувствуя, как второй палец присоединяется к первому, как они раздвигают его изнутри, как Тэхён находит ту точку, от которой у него темнеет в глазах, и надавливает на неё с лёгкой, умелой силой. Внутри всё сжималось, плавилось, горело, и Чонгук чувствовал, как по позвоночнику пробегает электрическая волна, как пальцы ног подгибаются, как он теряет контроль над своим телом.       Тэхён убрал пальцы и приставил к входу головку своего члена — горячую, твёрдую, пульсирующую. Чонгук почувствовал это прикосновение, и его тело само подало бёдра навстречу, впуская, принимая, сжимаясь вокруг одной только головки. Тэхён медленно, не торопясь, начал входить — и Чонгук почувствовал, как его наполняют, как горячая плоть скользит внутрь, раздвигая, заполняя ту самую пустоту, которая ныла в нём с самого утра.       Он запрокинул голову, прикусив губу до боли, чувствуя, как Тэхён входит в него полностью — до самого основания, до упора, как их тела смыкаются в едином движении, как член альфы пульсирует внутри, ощущая каждый миллиметр его горячего, влажного нутра. Чонгук выдохнул, и это был не вздох — это был стон, сорвавшийся с губ вместе с именем Тэхёна, тихий, сдавленный, полный облегчения и наслаждения.       Чонгук смотрел в глаза Тэхёна, и в его взгляде плескалось столько желания, столько голода, что у альфы перехватило дыхание. Тэхён начал двигаться — медленно, плавно, выходя почти полностью, оставляя внутри только головку, чувствуя, как мышцы Чонгука сжимаются вокруг неё, умоляя вернуться, а затем снова погружался в него глубоко, до упора, чувствуя, как тело омеги раскрывается ему навстречу, принимая его без остатка.       Тэхён менял угол наклона, чуть поворачивая бёдра, ища ту самую точку, которая заставляла Чонгука выгибаться и вцепляться в простыни, — и он нашёл её быстро. Когда головка члена коснулась простаты, Чонгук вскрикнул — громко, сорванно, чувствуя, как от этого прикосновения по его телу пробегает электрическая волна, как пальцы немеют, как всё тело содрогается от удовольствия. Тэхён сосредоточился на этом, входя в него снова и снова, касаясь той самой чувствительной точки, и Чонгук закрыл глаза, не в силах смотреть, чувствуя, как каждая клетка плавится, как внутри него разливается жар, как член альфы скользит в нём, раздвигая, заполняя, касаясь каждого нервного окончания.       Он не мог сдержать стонов — они вырывались из его груди низкими, хриплыми, почти животными, с каждым толчком становясь всё громче. Тэхён наклонился, целуя его шею, и его губы были горячими, влажными, он покусывал кожу, оставляя на ней алые следы, проводя языком по ключицам, спускаясь к груди. Он взял в рот сосок Чонгука, посасывая его, чувствуя, как тот твердеет под языком, и в этот же момент его член вошёл особенно глубоко, касаясь простаты, и Чонгук вцепился в его волосы, притягивая ближе, выгибаясь, чувствуя, как его тело содрогается от двойной волны удовольствия.       Тэхён ускорился — его бёдра двигались резче, быстрее, каждый толчок был глубже предыдущего. Он входил в него так, что их тела сталкивались с влажным, громким звуком, и Чонгук чувствовал, как каждый удар отдаётся внутри него, как член альфы скользит в нём, всё более мокрый от их совместной смазки, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него всё сильнее, приближаясь к пику. Его собственный член пульсировал, твёрдый и влажный, ударяясь о живот при каждом движении Тэхёна, оставляя на коже липкие дорожки.       Чонгук чувствовал, что оргазм уже близко, он накатывал неумолимой волной, и когда Тэхён вошёл в него особенно глубоко, — Чонгук кончил, выгнувшись дугой, его сперма брызнула на живот, грудь, смешиваясь с потом, который уже покрыл его кожу, и всё его тело содрогалось в долгой, пульсирующей судороге. Тэхён не останавливался — продолжал входить в него, чувствуя, как мышцы Чонгука сжимаются вокруг его члена, пульсируя в такт каждой волне оргазма, продлевая его, усиливая, заставляя Чонгука стонать всё громче, почти захлёбываясь собственным криком.       Чонгук обмяк на мгновение, тяжело дыша, но тело его всё ещё требовало большего — он чувствовал, как внутри пульсирует член Тэхёна, всё ещё твёрдый, всё ещё напряжённый, и он притянул альфу к себе, встречая его губы в поцелуе, влажном, глубоком, в котором не было слов — только дыхание, только вкус, только движение языков, сплетающихся в едином ритме. Он чувствовал, как член внутри него становится ещё твёрже, как альфа напрягается всем телом, и Чонгук сам подал бёдра навстречу, принимая его глубже, — и Тэхён кончил, с низким, протяжным стоном, входя в него до упора, изливаясь горячими, сильными толчками, наполняя его до краёв, чувствуя, как узел разбухает внутри, как тело омеги сжимается вокруг него, втягивая, принимая каждую каплю.       Чонгук чувствовал, как его наполняют — горячо, много, как пульсация члена Тэхёна отдаётся внутри него, как узел удерживает их вместе, и это ощущение было таким полным, таким правильным, что у него перехватывало дыхание Они лежали обнявшись, и Чонгук чувствовал, как по телу разливается тепло, как их дыхание выравнивается, как сердце бьётся в унисон с сердцем альфы. Он закрыл глаза, вдыхая запах Тэхёна — терпкий, такой родной, — и чувствовал себя наполненным, удовлетворённым, счастливым.       Тэхён провёл кончиками пальцев по щеке Чонгука — легко, почти невесомо, словно боялся нарушить ту хрупкую тишину, которая опустилась между ними. Его подушечки скользнули по скуле, по влажной от пота коже, задержались у уголка губ, и Чонгук прикрыл глаза, чувствуя это прикосновение, как самое нежное из всех, что он когда-либо получал.       — Ты как? — спросил Тэхён, и голос его был низким, хриплым, ещё не остывшим после оргазма, но в нём звучала такая искренняя забота, что у Чонгука внутри всё сжалось.       Чонгук открыл глаза и посмотрел на него. Его голос был севшим, сорванным от стонов, но в нём звучало тепло, которое согревало сильнее любого одеяла.       — Хорошо, — ответил он, чувствуя, как каждое слово отдаётся где-то глубоко в груди. — Очень хорошо. Я никогда не чувствовал себя так… полно. Словно каждая клетка моего тела наполнена тобой. Словно ты заполнил все пустоты, о которых я даже не знал.       Он говорил это, и в голосе его звучала такая искренность, что Тэхён замер на мгновение, чувствуя, как его сердце пропускает удар. Он смотрел на Чонгука — на его раскрасневшиеся щёки, на влажные, блестящие глаза, на губы, припухшие от поцелуев, на родинку под нижней губой, которую он любил целовать больше всего, — и внутри него разливалась такая нежность, что он не мог сдержать улыбки.       — Ты такой красивый, — сказал он, и в его голосе звучало столько обожания, что Чонгук почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он не сдерживал их — они покатились по щекам, горячие и солёные, смешиваясь с потом и слюной на его коже.       Тэхён провёл большим пальцем по его скуле, стирая влажную дорожку, и его прикосновение было таким бережным, что Чонгук прижался щекой к его ладони, закрывая глаза, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, как сердце замедляется, успокаиваясь в такт дыханию альфы.       Они лежали в кровати, и Чонгук чувствовал, как его тело расслабляется в объятиях Тэхёна, как мышцы, напряжённые от долгих часов течки, постепенно отпускают, как внутренняя дрожь утихает, сменяясь тёплой, тягучей истомой. Он прижался носом к шее Тэхёна, чувствуя, как под его кожей пульсирует сонная артерия, вдыхая его запах — терпкий, солоноватый, смешанный с их общим потом, с запахом секса, с ароматом постельного белья, которое впитало их ночь и утро. И из его груди вырвался тихий, довольный звук, похожий на мурлыканье — глубокий, вибрирующий, такой естественный для него в моменты полного счастья.       Тэхён почувствовал эту вибрацию — она отдалась прямо в его груди, там, где сердце Чонгука билось в унисон с его, и он обнял его крепче, прижимая к себе, чувствуя, как их тела сливаются в одно целое, как их запахи смешиваются, создавая что-то новое, что-то принадлежащее только им.       — Мне кажется, я воспользовался твоим состоянием, — сказал Тэхён, и в голосе его звучала неуверенность, почти вина. Он провёл пальцами по спине Чонгука, чертя невидимые узоры на влажной коже, его дыхание было неровным. — Я не хотел, чтобы все вышло так…       Чонгук приподнялся на локте, его глаза блестели. Он посмотрел на Тэхёна, на его губах играла улыбка — мягкая, спокойная, полная уверенности.       — Заткнись, — прошептал он, и голос его был низким, но тёплым, как утреннее солнце. Он провёл пальцами по губам Тэхёна, касаясь их кончиками, чувствуя их тепло и мягкость. — Ты не воспользовался мной. Я хотел этого. Каждую секунду. Я хочу этого. И я хочу тебя — не только в течку, не только когда моё тело требует, а всегда. Ты слышишь? Всегда.       Каждое его слово было наполнено такой силой, такой уверенностью, что Тэхён почувствовал, как его сомнения тают, как лёд под весенним солнцем. Он смотрел в глаза Чонгука — тёмные, влажные, с расширенными зрачками — и видел в них отражение своей собственной любви.       — Не смей извиняться за то, что дал то, что мне было нужно, — закончил Чонгук, и его голос дрогнул лишь на мгновение, но Тэхён услышал это — и внутри него что-то перевернулось.       Чонгук наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все слова, которые не мог сказать. Его губы скользили по губам Тэхёна, языки встречались, сплетались, и в этом движении было столько тепла, столько благодарности, столько любви, что Тэхён обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как его сердце бьётся всё ровнее, как его дыхание выравнивается, как весь мир сжимается до размеров этой кровати, до тепла тел, до запаха их кожи, до этого единственного мгновения, которое длилось вечность.       Они лежали обнявшись, и Чонгук чувствовал, как его тело окончательно расслабляется, как он проваливается в тёплую, мягкую дрёму, чувствуя, как пальцы Тэхёна перебирают его волосы, гладят затылок, чертят узоры на спине. Он закрыл глаза, вдыхая запах альфы, чувствуя, как его собственный запах смешивается с ним, и всё, что осталось в этом мире, — это их дыхание, их тепло, их общая тишина

***

      Тэхён лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Чонгука с такой теплотой, что у того внутри всё переворачивалось. Солнце уже поднялось выше, золотые лучи пробивались сквозь шторы, ложились на простыни, на их обнажённые плечи, на спутанные волосы. В воздухе всё ещё витал запах секса — терпкий, сладкий, интимный, — и Чонгук чувствовал, как этот запах оседает в лёгких, смешиваясь с солёным дыханием океана, которое доносилось через приоткрытое окно.       — Я хочу, чтобы ты остался, — сказал Тэхён, и голос его был тихим, но твёрдым, без тени сомнения. — Останься на Чеджу. Останься со мной.       Чонгук замер. Он слышал, как эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и тёплые, как летний бриз. Его сердце пропустило удар, затем забилось чаще, глуше, отдаваясь где-то в горле. Он думал об этом последние дни — о том, как хорошо ему здесь, о том, как его тело расслабилось впервые за годы, о том, как он просыпается без тревоги, как засыпает без страха. И каждый раз, когда он представлял, что придётся уехать, у него внутри всё сжималось до боли.       — Ты серьёзно хочешь, чтобы я остался? — спросил он, приподнимаясь на локте и глядя Тэхёну прямо в глаза. Он хотел увидеть там колебания, неуверенность — что угодно, что позволило бы ему отступить. Но Тэхён смотрел на него с такой ясностью, с такой спокойной уверенностью, что Чонгук почувствовал, как его собственные сомнения исчезают.       — Абсолютно, — ответил Тэхён, и его голос был ровным, как гладь океана в безветренный день. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Не на день, не на неделю. Навсегда.       Эти слова упали в тишину, и Чонгук почувствовал их тяжесть на своих плечах. Он закрыл глаза на мгновение, вдыхая глубоко, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, как сердце бьётся в горле. Навсегда. Это было огромное слово. Оно значило так много, что Чонгук не знал, с какой стороны к нему подступиться.       — Я не могу просто остаться, — сказал он наконец, и голос его был тише, чем он хотел. Он чувствовал, как каждое слово даётся ему с трудом, как они цепляются за зубы, не желая выходить. — У меня работа. Жизнь в Сеуле. Я не могу бросить всё просто так. Я не могу исчезнуть из своей собственной жизни, как будто её и не было.       Он говорил это, и в голосе его звучала не злость, а скорее растерянность — он сам не до конца понимал, что чувствует. Он смотрел на Тэхёна, и видел, как тень пробегает по его лицу, как уголки губ опускаются, но альфа не отводит взгляда.       — Я понимаю, — ответил Тэхён, и в его голосе была грусть, но он старался улыбнуться — той самой мягкой, тёплой улыбкой, от которой у Чонгука каждый раз сжималось сердце. — Я не буду тебя держать. Ты должен сделать свой выбор сам. Но я хочу, чтобы ты знал: я буду ждать тебя. Я приеду к тебе в Сеул, если нужно. Я найду работу там — кем угодно. Я не хочу тебя терять, Чонгук. И если для того, чтобы быть с тобой, мне придётся оставить всё здесь — я сделаю это. Без сомнений.       Чонгук смотрел на него, и его сердце сжалось от этих слов. Он не ожидал такой готовности идти на жертвы. Он не привык, чтобы кто-то был готов бросить всё ради него. В его жизни было так много людей, которые уходили, которые оставляли, которые выбирали не его — и он научился не ждать другого. Но Тэхён смотрел на него так, словно Чонгук был единственным выбором, который имел значение. И это пугало. И это согревало.       — Ты не должен бросать кофейню, — сказал он, и его голос дрогнул. Он провёл пальцами по груди Тэхёна, чувствуя, как мышцы перекатываются под кожей, как сердце бьётся ровно и сильно. — Не надо. Я сам приеду к тебе.       Он замолчал, обдумывая слова, которые собирался сказать. Это было серьёзно. Это было больше, чем просто слова. Это было решение, которое изменит всё.       — Моя работа позволяет мне работать удалённо, — продолжил он медленно, чувствуя, как каждое слово оседает в воздухе, становясь реальностью. — Я договорюсь о переводе на Чеджу. Это не будет легко — придётся объяснять начальству, договариваться, возможно, искать новую должность. Но это возможно. Я хочу быть с тобой. Я хочу дать нам шанс.       Он сказал это и сам почувствовал, как внутри что-то щёлкает — как замок, который наконец открылся. Он не знал, правильно ли это решение. Он не знал, будет ли ему страшно, когда он вернётся в Сеул. Но он знал, что хочет попробовать.       Тэхён смотрел на него, и в его глазах было столько надежды, столько благодарности, что у Чонгука перехватило дыхание. Альфа приподнялся, опираясь на руку, и его лицо оказалось совсем близко — он мог видеть каждую ресницу, каждую тень под глазами, каждую веснушку, которую целовал прошлой ночью.       — Ты серьёзно? — спросил Тэхён, и голос его дрогнул впервые за весь разговор.       — Как никогда, — ответил Чонгук, и на его губах заиграла лёгкая улыбка — первая за этот серьёзный разговор, которая разрядила напряжение, повисшее в воздухе. Он провёл пальцами по скуле Тэхёна, чувствуя лёгкую щетину. — Но с одним условием.       Тэхён нахмурился, настороженно глядя на него.       — Ты должен взять на себя ответственность, — продолжил Чонгук, и его голос стал чуть более игривым, хотя в глазах всё ещё блестела серьёзность. — За всё, что ты делал со мной эти дни. За то, как ты меня брал. За то, как ты меня вылизывал. За то, как ты целовал меня. Ты теперь обязан взять меня в мужья.       Он сказал это в шутку, но в конце голос его дрогнул, и он понял, что в этой шутке было больше правды, чем он готов был признать. Он не знал, готов ли он к этому на самом деле. Не знал, сможет ли он когда-нибудь произнести эти слова без улыбки, без защиты, без спасительной иронии. Но он хотел проверить — что ответит Тэхён.       Он ожидал, что альфа засмеётся, что он отшутится, что он скажет что-то лёгкое, чтобы разрядить момент. Но Тэхён смотрел на него с такой серьёзностью, что у Чонгука перехватило дыхание.       — Хорошо, — ответил Тэхён, и голос его был твёрдым, без тени сомнения. — Я согласен. Я хочу этого. Хочу быть твоим мужем. Если ты позволишь.       Чонгук замер. Он не ожидал, что Тэхён ответит так быстро, так уверенно. Он смотрел на альфу, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее, как внутри разливается что-то тёплое и огромное, что не помещается в груди.       — Ты серьёзно? — спросил он, и в голосе его звучало удивление — искреннее, неподдельное, почти детское.       — Конечно, — ответил альфа, и его улыбка была такой открытой, такой искренней, что у Чонгука защипало в глазах. — Я никогда не был так серьёзен в своей жизни, Чонгук. Я хочу быть с тобой. Всю жизнь. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро — даже если ты будешь ворчать. Я хочу засыпать рядом с тобой каждую ночь — даже если ты будешь храпеть. Я хочу видеть твою улыбку каждый день, хочу чувствовать твой запах на своей подушке, хочу слышать твой голос, когда просыпаюсь. Я хочу, чтобы ты был моим мужем, Чонгук. Я хочу, чтобы мы были семьёй.       Он говорил это, и его голос был ровным, но в нём звучала такая глубина, что Чонгук почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Он не знал, что сказать. Он не знал, готов ли он к этому. Но он знал, что хочет попробовать. Он знал, что не хочет потерять этот момент.       — Я подумаю, — сказал он, и в голосе его звучала лёгкая улыбка, которая должна была скрыть дрожь внутри. — Дай мне немного времени. Это серьёзное решение, Тэхён. Я не могу просто ответить «да» на такое.       — Я знаю, — ответил Тэхён, его голос был мягким, без давления. — Я не тороплю тебя. Я буду ждать сколько нужно.       Он улыбнулся, и его улыбка была такой тёплой, такой понимающей, что у Чонгука перехватило дыхание. А потом Тэхён потянулся к нему и начал целовать его лицо — лоб, щёки, нос, уголки губ, оставляя множество лёгких, почти невесомых поцелуев везде, куда мог дотянуться. Он целовал его родинку под нижней губой, целовал его небольшой шрамик на щеке, и от каждого прикосновения у Чонгука внутри разливалось тепло, которое смывало все сомнения.       — Я люблю тебя, — прошептал Тэхён в его волосы, и голос его был хриплым, полным эмоций. — Я буду ждать сколько нужно. Я буду рядом. Всегда.       Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как слёзы радости скатываются по его щекам. Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли он сказать эти слова вслух. Но в этот момент, в объятиях Тэхёна, он чувствовал, что всё будет хорошо. Потому что он был с тем, кто любил его. И он начинал верить, что тоже может полюбить.       Он поднял голову, посмотрел на Тэхёна, и в его глазах блеснула искра решимости.       — Я поеду в Сеул, — сказал он, и голос его был твёрже, чем он ожидал. — Я договорюсь о переводе. Это займёт время — может быть, месяц, может, два. Но я вернусь сюда. К тебе. Насовсем.       — Я буду ждать, — ответил Тэхён. — И когда ты вернёшься, я покажу тебе всё, что люблю на этом острове. Все места, где я бывал с дедушкой. Все уголки, где можно встретить рассвет. А потом мы построим наш собственный дом. Со светлыми стенами и большими окнами. Как ты мечтал.       Чонгук улыбнулся, чувствуя, как его сердце наполняется теплом.       — Ты запомнил, — сказал он, и в его голосе звучало удивление. Он не думал, что Тэхён обратил внимание на его случайные слова о доме, о светлых стенах и океане за окном.       — Я запоминаю всё, что касается тебя, — ответил Тэхён, и его голос был таким серьёзным, что у Чонгука сжалось сердце. — Я хочу, чтобы у нас было всё, о чём ты мечтаешь. И даже больше.       Чонгук прижался к нему, чувствуя, как его тело расслабляется в объятиях альфы. Он не знал, что будет завтра. Но он знал, что хочет попробовать. Он хотел дать им шанс. Потому что впервые за долгое время он чувствовал, что может быть счастлив.

***

      Спустя несколько дней течка прошла, оставив после себя только лёгкую усталость — ту приятную, томную тяжесть в теле, которая напоминала о каждой проведённой вместе ночи. И ещё тепло, которое разливалось по телу всякий раз, когда Чонгук смотрел на Тэхёна.       Он сидел на подоконнике в спальне, поджав босые ноги к груди, и смотрел на океан. Волны накатывали на берег ровно, мерно, как дыхание спящего человека, и Чонгук чувствовал, как его сердце бьётся в такт с ними. Он не мог перестать думать о предстоящем отъезде. В груди кололась тревога, но рядом с ней — тихая уверенность, что это ненадолго.       Он смотрел на горизонт и знал, что ему нужно вернуться в Сеул, чтобы уладить дела. Но он знал и то, что вернётся. Вернётся к Тэхёну. Вернётся домой.