Протокол Импорта-3

Интерлюдия Асумы и Хирузена. Асума Сарутоби ненавидел дни, когда ему приходилось быть не шиноби, а почтальоном. В такие моменты он чувствовал себя дорогой декоративной собачкой с белым шелковым платком с кандзи "Огонь" на поясе. Вот только с Даймё не поспоришь. Не Казуму же с Чирику посылать, верно? Как ни крути, а сын хокаге это самый близкий контакт между властями официальными в лице повелителя земель и военными в лице отца. Асума затянулся сигаретой, выпуская густое облако дыма, и посмотрел на отчеты, лежащие на столе Хирузена. В отчетах не было войн, но была экономика — самая страшная из всех видов сражений. Коноха медленно, но верно теряла свою монополию на фуинзюцу. Раньше печать была тайной, почти магией, доступной лишь избранным кланам. Теперь же, благодаря «Сказкам дядюшки Фуинщика», за голову которого власти подняли ценник до трёх с половиной миллионов, печати... тривиализировались. Нет, Асума не обольщался — о по-настоящему сложных печатях вроде диагностических платформ в госпитале или этой вот Белой Комнаты над стадионом, приведшей Дайме в восторг, речи не шло. Но общий порог входа в мир фуиндзюцу резко упал, став доступным любому доброхоту с пачкой рё. — Как дела, сынок? — не отрываясь от бумаг, скрипнул Хирузен. — Всё ли хорошо на службе? — Это правда, что Цунаде Сенджу лично вложилась в призовой фонд выплат за «чёртова дядюшку»? — Асума усмехнулся, стряхивая пепел в тяжелую керамическую пепельницу. — Какая муха укусила нашу гениальную внучку Первого, что она так взъелась на безобидные сборники анекдотов о печатях? Хирузен наконец поднял взгляд. Его глаза, затянутые дымом трубки, казались двумя углями в глубоких морщинах. Третий Хокаге не улыбался. Он знал, что Цунаде не просто «взъелась» — она была в ярости. Она видела, как старые догмы, на которых строилась иерархия власти в деревне, рассыпались, как карточный домик под порывом одного маленького гения. Цунаде пыталась свалить всю вину на Фугаку Учиху, утверждая, что клан намеренно сливает секреты, чтобы дестабилизировать рынок, но это был ложный след. Все они знали, что Учиха теперь не просто «военный актив», а экономический гигант. — Она просто пытается сохранить иллюзию порядка, Асума, — спокойно ответил Хирузен. — Но порядок теперь выглядит иначе. Посмотри на эти цифры. Запрос на чистый тайдзюцу вырос на тридцать процентов. Когда магия фуина перестает быть монополией, люди начинают снова ценить кулак, который может пробить стену. Наш стадион? Это просто лакмус эпохи. Мы должны шагать в ногу со временем, если не хотим отстать. — Кстати о стадионе, — Асума затянулся. — Не скажешь, ОТКУДА у Конохи такие деньги, чтобы оплатить услуги эксперта фуин? Только не кивай на "сказки", даже мне очевидно, что структуры по сложности несопоставимы. Хирузен медленно выпустил дым. Он понимал, что играет в шахматы с противником, который не играет по правилам. Он официально "потерял" Наруто как джинчуурики — мальчик больше не был просто оружием в цепях, которое можно было запереть в подвале и ждать часа X. Но взамен он обрел инженера, архитектора новой реальности. Проблема была в том, что этот архитектор не подчинялся приказам Хокаге; он подчинялся логике эффективности и привязанности к клану Учиха. — Мы договорились по бартеру, сынок. Эксперт развернул комплекс над стадионом в обмен на небольшую услугу со стороны властей деревни, — Хирузен наконец отложил трубку, и в кабинете повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. — Не могу вдаваться в подробности, но казне Конохи это почти ничего не стоило. — Вот как... Асума снова затянулся, размышляя. Предстояло сложное: не просто предъявить отцу ультиматум со стороны Даймё, а буквально припереть скользкого политика к стенке, не оставив тому пространства для манёвра или отговорок. Повелитель был буквально в восторге после первого турнира по тайдзюцу, ходил, обмахивался веером и мечтал вслух о том, как было бы здорово устроить ряд таких тренировочных площадей на территории дворца. Впрочем, дураком повелитель тоже не был, и лишь после того, как в апреле доверстали бюджет на год, он нашёл средства на оплату услуг автора "белых комнат", справедливо понимая, что такой труд не будет копеечным. И вот Асума здесь. В родной деревне с пожеланием, которое в устах Даймё всё равно звучало как приказ. — Отец, — Асума выдохнул остатки дыма, и его голос стал суше. — Повелитель не просто «в восторге». Он в одержимости. Он хочет, чтобы сеть «Белых Комнат» была развернута в его личных покоях и в тренировочных залах гвардии. Причем прямо сейчас. Он считает, что если Коноха может поставлять такие технологии, то должна делать это в приоритетном порядке для своего сюзерена. Хирузен закрыл глаза, и на его лице отразилась глубокая, многолетняя усталость. Ситуация была патовой. Даймё обеспечивал финансовый поток и политическое прикрытие, но его капризы часто становились кандалами для Хокаге. Проблема заключалась в том, что «эксперт» — Наруто — не был государственным служащим. Он был независимым подрядчиком с характером капризного божества и ресурсами клана Учиха за спиной. Хирузен не мог просто приказать Наруто ехать в столицу и строить залы, не рискуя тем, что мальчик просто пошлет его куда-нибудь в лес вместе с официальным приглашением. Хирузен тяжело вздохнул, возвращая маховик мыслей на пару шагов назад. Проблема оказалась глубже, чем казалось на первый взгляд. Да, не будучи шиноби, мальчик формально не подчинялся приказам Хокаге. Даже как джинчуурики. Но все оставались рычаги давления через клан, экономику, да просто чисто человеческий разговор. Мякотка крылась на самом дне: если сопляк распробует вкус настоящих денег, если поймёт, чего на самом деле в долгом рё стоит его труд, он перестанет быть «непоседливым гением» и станет полноценным игроком. Игрок, который знает цену своим секретам. Сейчас всё, что отделяло трон Хокаге от неизбежного экономического урагана, была тайна личности мастера. Хирузен знал: отказ не принимается, приказ Даймё обязан быть исполнен. Но до сей поры удавалось лавировать в мутных водах политики и экономики, отсекая джинчуурики от твёрдых цифр в валюте. Оформление стадиона прошло как бартер в обмен на статус младшего мастера, а оружие и печати Учиха проводились как государственная закупка с контактом только с Фугаку. Однако запрос на «Белые Комнаты» во дворце был другим. Здесь Наруто предстанет как мастер Узумаки. Даже если провести его работу через казну деревни (что шло вразрез с законом, ибо ну нельзя поручать восьмилетнему шкету миссию даже А-ранга... А оформление дворца и казарм Даймё шло по рангу ничуть не меньше), мальчик столкнётся с большими именами. Большими возможностями. И, разумеется, очень большими деньгами. Ведь всегда найдутся желающие подкупить создателя ноу-хау, чтобы тот оставил пару лазеек в контурах подавителей чакры или продал чертежи конкурентам из Страны Ветра. Строго говоря, это даже шпионажем или предательством не будет. Всего лишь побочный заработок... Который по самым грубым прикидкам превышал любые чеки, доступные Конохе официально в рамках законной миссии. — Отец, это не пожелание или просьба, ты понимаешь? Даймё требует эксперта на ковёр, и мне запрещено возвращаться в столицу без подтверждения даты выезда, — Асума затушил сигарету, глядя, как в пепельнице дотлеет последний уголёк. — Ты же понимаешь, что будет, если ты ослушаешься или попытаешься юлить? Хирузен не ответил сразу. Он медленно потянулся к стопке отчетов, перекладывая их с одной стороны стола на другую, словно этот простой жест мог привести в порядок хаос в его голове. Он чувствовал, как пространство вокруг него сжимается: с одной стороны — капризный, но могущественный сюзерен, с другой — непредсказуемый гений, требованиями которого он слишком долго пренебрегал. И понимал же, обезьян старый, что все требования законные и оправданные — допуск к архивам, статус, материалы. Но попросту исполнять их грозило грандиозным политическим скандалом и тотальным перекосом баланса сил в сторону Учиха. А этого Хирузен себе позволить не мог. Ему хватило одного прецедента с Минато, когда гения полевой тактики и идеального оперативника народная любовь возвела на трон. Горькая ирония такой инаугурации вскрылась в день рождения его текущей проблемы. Как оказалось, телепортироваться по полю боя и филигранно резать глотки — это навык, никак не совместимый с качествами управленца. И насколько Намикадзе оказался гениальным тактиком, настолько же бездарным он оказался в вопросах государственного администрирования. Восемь лет назад, в день прорыва биджу неизвестный шиноби застал Коноху со спущенными штанами — ни защиты рожающей джинчуурики, ни подготовки резервных оцеплений, ни даже координации войск специального назначения. "Золотой мальчик" просто вышел в привычный ему клинч с неизвестным, телепортировал биджудаму за пределы деревни и, запечатав Кьюби в живот родного сына, бесславно помер, оставив после себя одну из самых болезненных дыр в обороноспособности Страны Огня. Заявляя на публике про "героизм Четвёртого" и невероятные свершения Жёлтой Молнии Конохи, наедине с собой Хирузен чётко и без прикрас отдавал себе отчёт: Минато затыкал собой дыры в обороне, которые при нормальном управлении вообще появиться были не должны. Хирузен помнил этот ужас. Он помнил, как сам разгребал последствия этого хаоса, пытаясь удержать деревню от развала, пока Совет требовал отчета о провале системы раннего оповещения. А спустя четыре года всплыли все недостатки плана Минато, когда на пороге появился его сын, холодно и безжалостно обрисовав перспективы: неряшливая печать дышит на ладан, прорыв демона — лишь вопрос времени, и если власти не предоставят ему доступ к знаниям Узумаки... Спустя ещё четыре года проблему биджу, кажется, удалось купировать, и основной проблемой стал уже сам Наруто — не как бомба замедленного действия, а как интеллектуальный вирус, пожирающий старые догмы. — Иди, Асума, — тихо произнес Третий, не глядя на сына. — Передай Повелителю, что дата выезда будет определена, как только эксперт завершит текущий цикл калибровки систем на стадионе. Он не может оставить объект в незавершенном состоянии, иначе риск коллапса структуры составит семь процентов. Асума выгнул бровь. — Семь процентов? Ты теперь в цифрах говоришь? — Я учусь у своего самого проблемного ученика, — хмыкнул Хирузен, наконец-то позволив себе слабую улыбку. Когда за сыном закрылась дверь, Хокаге еще долго сидел в тишине. Он знал, что Наруто не станет просто «выполнять приказ». Мальчик не бессеребреник, как Кушина, и не идеалист как Минато. Если продавливать решение приказа Даймё как личный подряд, это превратит сопляка в экономическую фигуру. Если решать через Клан... Чёрт, Учиха уже сейчас выступали как гегемон, торгуя уникальными медицинскими контрактами, а на их технику омоложения выстраивались очереди из знати всех стран большой пятёрки. Хирузен встал и подошёл к окну, глядя на раскинувшуюся внизу деревню. Коноха всегда была лесом, где каждое дерево знало своё место. Но теперь в этом лесу вырос странный, чужеродный бамбук — стремительный, гибкий и абсолютно непредсказуемый. Фуин-революция Наруто не просто упростила доступ к печатям; она изменила саму природу власти. Когда тайна перестаёт быть привилегией нескольких семей, она становится товаром. А товар всегда стремится туда, где цена выше. Он вспомнил взгляд Наруто во время последней перебранки, где малец всё-таки выцыганил себе официальный статус. Взгляд человека, которого не купишь привычным катком-монологом про Волю Огня. Потому что Наруто видел её не как священный пламень, а как красивую ширму, которой верхушка деревни прикрывала собственные политические шахматы. И самое жуткое заключалось в том, что Наруто не был Минато. В отличие от отца, сын с ледяной въедливостью разберёт Волю Огня по кирпичикам, оценит каждый её элемент, каждую причинно-следственную связь, каждую цену и каждое последствие — а затем безжалостно отбросит всё, что, по слишком взрослой оценке мальчишки, окажется недостаточно эффективным. *** Итак, родня предупреждена, секта отправлена поиграть куда-нибудь в другое место подальше от сорокового полигона, а я, обложившись печатями, чувствую себя хирургом перед первой в мире пересадкой головы с жопы обратно, где той быть полагается. Я резко затянул ремни до уровня, который никогда не позволял себе раньше. Экзоскелет щёлкнул, облегая тело как вторая кожа, но в ключевых узлах — локтях, плечах и коленях — я оставил намеренный люфт. Это были мои «зоны деформации». Если каскадный контур решит превратиться в ручную гранату, я не хочу, чтобы инерция удара просто вбила мои суставы в таз. — Кью, тестовый запуск шлюзовых структур. Начнём с одного процента мощности, — прошептал я, замирая. В центре комнаты, в окружении сложной геометрии из мела и чернил, пульсировал каскадный контур. Это была не просто печать, а настоящая гидродинамическая ловушка для энергии, предназначенная для того, чтобы принять сырой, хаотичный поток чакры Лиса и прогнать его через серию фильтров, превращая в стабильный сигнал. Я чувствовал, как внутри меня ворочается эта рыжая катастрофа, недоверчиво фыркая в ответ на мои попытки её «приручить». — Слишком осторожничаешь, малявка, — прорычал симбионт в моём подсознании, но в этом рыке слышалось нетерпение. Я сделал резкий выдох и открыл клапан. Микрокапля чакры Девятихвостого — крошечный, почти невидимый сгусток оранжевого пламени — вырвалась из моего тела и вошла в первый узел контура. Секунду всё шло идеально: капля закрутилась в центрифуге печати, резонируя с частотой системы. Но затем что-то пошло не так. Резонанс, который должен был быть плавным, внезапно превратился в гиперзвуковой свист. Энергия не пошла по контуру, а сжалась в точку, создавая эффект обратной волны. Раздался сухой, оглушительный хлопок. От живота резко во все стороны ударило сферой сминающегося пространства — всесокрушающей мощью, способной уничтожить всё живое! И бесславно разбившейся о стены из известняка моей стационарной Белой Комнаты. Меня отбросило назад с такой скоростью, что зрение на мгновение залило белым шумом. Я почувствовал, как экзоскелет впился в плоть, но в тот самый момент, когда ударная волна попыталась вбить мой позвоночник в основание черепа, сработали те самые «зоны деформации». Суставы в локтях и коленях с металлическим скрежетом ушли в зазоры, поглощая кинетическую энергию. Пластины на груди сминались, как гармошка, превращая смертоносный толчок в серию резких, но нелетальных рывков. Я приземлился на спину, тяжело хватая ртом воздух, который теперь пах озоном и горелой резиной. Над головой медленно кружились обломки потолочных плит. — Ха-ха-ха! — раздался в голове издевательский хохот Лиса. — Ну что, «хирург», как тебе пересадка? Кажется, вскрытие показало, что больной умер от вскрытия? — Смейся-смейся, половик рыжий, — прохрипел я, не спеша открывать глаза. — Данные... ты видел данные? Я медленно приподнялся на локтях, чувствуя, как тело ноет от перегрузок. Взглянув вниз, я увидел результат: нагрудная пластина экзоскелета была смята в бесформенный кусок металла, напоминающий помятый алюминиевый стакан. Конструкция сработала идеально. Если бы я полагался на обычный доспех, меня бы сейчас собирали по частям с помощью медицинской нити и молитв. Вместо этого я получил серию сильных синяков и осознание того, что моя теория о «свободном ходе» в сочленениях спасла мне жизнь. — Лежи не вставай. — Приказал Лис. — У тебя три ребра сломано. — И где моя регенерация? — Простонал я, послушно укладываясь. — Почему здесь не как в мульте, где шиноби швыряют друг друга через пол-континента, аккуратно кашляют кровью и встают? — В том месте, которым ты думаешь. — Сварливо отозвался Кью. — Твоя систему подавления своих-чужих не разделяет, знаешь ли. Так что я тебя даже подлечить не могу, пока ты не вылезешь наружу. Очень смешно. Как только я окажусь вне экранирующего потока, Ми-чан мгновенно засечёт, что кому-то на территории Клана больно. Разумеется, Ангел Воды тут же окажется рядом, и я получу полный комплекс заботы, лечения и материнских пиздюлей за то, что рискую жизнью в одиночку. Так что приходилось уповать на наследие крови и могучую ян всех Узумаки. Действуя рабочей рукой и зубами, я отстегнул покорёженный наплечник, мешающий лежать. Взгляд скользнул к фуин-шкале допустимого разброса на потолке — чуть опалённой, но активно мерцающей на показателе перегрузки. — Посмотри на показатели, Кью, — прохрипел я, чувствуя, как в груди вязко пульсирует боль. — Пик резонанса пришёлся на тридцать четвёртую миллисекунду. Дальше должен был сработать первый шлюз, но его захлестнуло. Ты точно подал один процент? — Подал, — буркнул Лис, и в его голосе впервые за день прозвучало что-то похожее на профессиональный интерес. — Но твоя «трубка» оказалась слишком узкой. Нужен канал пошире, чем объём среднего джонина, чтобы чакра не детонировала. Ты за каким-то хреном опирался на человеческие параметры. Намёк для идиотов, кукловод: я не человек. Я зашипел, пытаясь перевернуться на бок, чтобы дотянуться до планшета с с фуин-датчиками. Мне остро не хватало микроэлектроники, компьютеров, систем бесстрастного сбора данных. И хоть какой-то, мать его, автоматизации. Вместо этого я полагался на чернила, которые в ответ на перегрузку просто выгорели, оставив после себя узор, напоминающий карту дорог в забитом пробками мегаполисе. — Опирался на человеческие параметры... — пробормотал я, чувствуя, как в груди начинает пульсировать первая волна естественной регенерации. — Конечно. Я взял Жирыча как средний показатель. Он же типа сильный, чакры много. — Он не Узумаки, идиот, — прорычал Кью, хотя теперь в его голосе слышалось скорее одобрение, чем издевка. — Или ты думаешь, что твоих предков считали лучшими кандидатами на запечатывание за их природное обаяние и красоту причесок? Удваивай входной канал. А лучше утраивай. Тогда будет близко к тому, что было у Кушины. — А как же мои индивидуальные ограничения? Кью, мне восемь лет, забыл? У меня убогая кейракукей, переломанная полугодом ношения Гогё Фуин, а я ко всему прочему ещё даже не вступил в фазу роста первичной системы циркуляции. Если я попытаюсь вживить себе структуру, рассчитанного на взрослого Узумаки... — Тебя порвёт как того хомяка от капли никотина? — Захохотал Лис. Я с трудом сел, опираясь спиной об обломки известняка. Взгляд упал на останки нагрудной пластины. Смятый металл выглядел жалко, но он сделал свою работу: я был жив. Однако мой взгляд переместился на остатки системы идентификации «свой-чужой» (IFF), которая должна была отфильтровать обратную волну и перенаправить её в землю. Она не просто не сработала — она сгорела первой. И тут меня прошиб холодный пот, который не имел никакого отношения к удару. — Послушай, Кью... — я поморщился, стараясь не дышать слишком глубоко. — А как наш подавитель различает мою и твою чакру? Или он вообще этого не делает и режет всё подряд, что не совпадает с эталонным кодом? В подсознании воцарилась тишина. Лис не смеялся. Он не рычал. Он молчал, и это было самым плохим знаком за весь сегодняшний день. — Ты только что понял, — наконец произнёс он, и голос его звучал непривычно серьезно. — Твоя хваленая «система идентификации» — это костыль. Ты пытаешься встроить слой абстракции там, где должна быть чистая передача. Если ты создаешь фильтр, который должен «узнавать» чакру, ты создаешь точку входа. Ты создаешь зазор. А в мире фуин-инженерии любой зазор — это дыра, в которую может залезть кто-то другой. Я посмотрел на обгоревшие руны IFF. Моя логика была проста: создать замок, который открывается только для "своих". Но реальность, как обычно, внесла коррективы. "Замочная скважина" оказалась точкой уязвимости, несмотря на заранее вложенный образец чакры. В мире, где информация передается через колебания энергии, любая попытка фильтрации — это задержка. А задержка в миллисекунду при работе с плотностью Кьюби превращала защитный экран в фокусирующую линзу, которая просто вбила меня в стену. — То есть, ты хочешь сказать, что моя попытка сделать систему «умной» на самом деле сделала её слепой? — прохрипел я, чувствуя, как в ребрах что-то неприятно щелкнуло. — Не слепой, — отозвался Лис, и теперь в его голосе слышалось что-то похожее на злорадное торжество. — а картонной. В дамбе появилась дырка, и вся наша Ниагара ебанула туда, потому что она была единственным путем, который не встретил сопротивления. Ты пытался создать фильтр, но создал воронку. Я закрыл глаза, мысленно прокручивая схему. В этом была какая-то извращенная ирония. Я так боялся, что чужая чакра проникнет в мою систему, что выстроил вокруг неё сложную бюрократическую машину проверки документов. И эта машина, запутавшись в собственных инструкциях, просто распахнула двери для удара, который должен был отфильтровать. — Значит, умные структуры распознавания отменяются? — вздохнул я, чувствуя, как с влажным хрустом встают на место осколки рёбер. Регенерация Узумаки работала на полную мощность, выжигая боль вязким жаром. — Если я уберу IFF, система станет открытой. — Не открытой, — возразил Кью. — Ты пытался построить замок с дверью, в то время что тебе нужен монолит. Перестань думать о системе как о программе, которая «решает», кого пускать. Думай о ней как о физическом законе. Гравитация не спрашивает паспорт у падающего камня, она просто работает. А белая комната должна работать как закон. Особенно, когда ты развернёшь её внутри печати сдерживания меня. Я замер, глядя на свои дрожащие пальцы. Мозг, привыкший к коду и алгоритмам, сопротивлялся. Идея "админского доступа" звучала слишком вкусно — никто вокруг не может использовать чакру, кроме меня. Но Кью был прав: против ломовой мощи океана чакры биджу сработают только монолиты без точек уязвимостей. — Значит, переходим от информатики к сопромату, — прошептал я, медленно поднимаясь. Я подошел к уцелевшему краю стола и разложил новый лист пергамента. Мой карандаш больше не рисовал сложные, ветвистые схемы с условиями «если/то». Вместо этого я начал чертить одну-единственную, массивную дугу. Я решил отказаться от интеллектуального фильтра в пользу геометрического сопротивления. Сначала фуин-версия Тайнай но Дэнки — запрет электрических шумов. Никакого смешивания или структуризации чакры внутри гомеостаза, только отдельные параллельные потоки. — Смотри, Кью, — прошептал я, нанося жирный слой чернил. — Если я не буду пытаться «понять», чья это чакра, а просто создам среду с таким высоким внутренним давлением, что любая внешняя попытка вмешательства будет просто выталкиваться обратно, как воздух из сжатого баллона... — Теперь ты начинаешь думать как Узумаки, а не как книжный червь, — промурлыкал Лис. — Нам не нужен охранник у двери. Нам нужна стена из чистого свинца. Я потратил следующие три дня на пересборку системы. Я заменил медные пластины на сплав с добавлением чакро-проводящего кварца, создав так называемый «резонансный затвор». Теперь экзоскелет не пытался распознать сигнал; он просто брал любую структуру сложнее природного фона и разбирал её обратно на инь, янь и хрень, превращая атаку в тепловой шум. Это было грубо, примитивно и абсолютно эффективно. Когда я снова вышел в центр Белой Комнаты, мои мышцы под доспехом вибрировали от предвкушения. Я чувствовал себя не столько ученым, сколько громоотводом, который ждет удара молнии. — Готов, рыжий? — спросил я, затягивая ремни на предплечьях. — Пожалуйста, попробуй взорвать себя еще раз, — с сарказмом отозвался Кью. — Мои внутренние часы завелись только ради этого момента. Я не стал делать глубокий вдох или складывать печати. Я просто открыл шлюз. В этот раз не было медленного нарастания. Энергия Кьюби ворвалась в систему как стальной таран, проносясь через расширенные каналы, которые теперь не пытались её фильтровать. Я почувствовал, как меня буквально пригвоздило к полу гравитационным давлением, но в этот раз не было этого предательского зазора. Система не «думала», она просто была. Потоки чакры закрутились в идеальный тор, создавая вокруг меня плотную, мерцающую сферу сжатого пространства. Взрывом снова покорёжило костюм, а мной успело шваркнуть о потолок, прежде чем швырнуть на пол. — Слушай, может, тебе на роду написано в Иве служить? — расхохотался Лис. — Дейдара одобряет! — Не беси, кицуня. — Простонал я, лёжа не полу, чувствуя знакомую разлапистую боль в груди. Опять рёбра сломал. — Мы опять упускаем что-то из виду... Я осёкся. Подпалённая шкала на потолке мерцала на 86% от предела. Не тотальный пережог всей структуры, что характерно. И с этим уже можно было работать. Игнорируя боль, я поднялся, цапнул свиток с расчётами и зачеркал карандашом по сигмам и дельтам. Восемьдесят шесть процентов. Это было не просто «не перегорело» — это было самое чистое прохождение сигнала за всю историю моих тестов. Я не просто построил стену; я создал идеальный волновод, который переварил ярость Кьюби и выплюнул её обратно в пространство, не оставив в моём теле даже одного лишнего ожога. — Восемьдесят шесть... — пробормотал я, и в этот момент в дверях Белой Комнаты возник Итачи. Он не вошел, а скорее «просочился» сквозь пространство, его взгляд замер на обломках моего доспеха и на моём потрёпанном виде. Капитан АНБУ выглядел так, будто только что закончил очень скучный доклад о перемещении патрулей на границе, но в глубине его зрачков пульсировал интерес. Он видел остаточный фон — ионизированный воздух вокруг меня до сих пор искрил синеватым светом, а по стенам бегали остаточные разряды, напоминающие маленькие молнии. — Ты выглядишь как человек, который пытался поспорить с законом сохранения энергии и проиграл, — бесстрастно заметил Итачи, сложив руки на груди. — Я не проиграл, я просто уточнил условия сдачи, — хрипло отвел я, пытаясь выпрямить спину. — Смотри, Итачи. Забудь про фильтры и распознавание. Я перешёл на геометрию сопротивления. Теперь системе абсолютно плевать, кто ты. Она вообще ничего не знает о существовании "тебя". Есть закон, всё остальное шум. — Помнится, на трибунах стадиона ты так и сделал, — не удивился он. — В чём разница? — Разница в том, что я, блядь, смирился. Никаких хитрых систем идентификации. Чистый дискретный ноль. Я создал среду, где любая внешняя структура просто рассыпается под собственным весом. Это больше не замок с ключом, это черная дыра для помех. Итачи медленно прошел в центр комнаты, обходя обломки меди и кварца. Он остановился в десяти сантиметрах от места, где я только что стоял, и присел, рассматривая выжженный на татами идеальный круг. Его взгляд стал аналитическим; я буквально чувствовал, как его мозг, отточенный годами шпионажа и анализа, пересчитывает вектор удара и плотность ионизации воздуха. — А ты пытался сделать эту свою комнату, где ты один сможешь пользоваться чакрой, а остальные нет? — Пытался? — я криво усмехнулся, сплевывая на пол капли крови. — Итачи, я уже почти там. Но проблема в масштабах. На уровне каких-нибудь вшивеньких джонинов всё работает как часы: зашел в зону, почувствовал, как чакра в каналах превращается в кисель, и всё, ты теперь просто очень дорогой мешок с костями. Но если против меня выйдет кто-то уровня S, или, не дай бог, безобразники из "Акацук"… — …То они просто прожгут твой купол своим объемом, — закончил за меня Итачи, его голос оставался ровным, но в нем проскользнула тень профессионального предостережения. — Любой барьер имеет предел прочности. Не существует бесконечно прочных материалов. Ты же сам говорил… Я поморщился, чувствуя, как ребра окончательно «встали» на место. Кью в подсознании довольно заурчал, явно наслаждаясь тем, что кто-то наконец-то объясняет мне основы гидравлики на примере моей же задницы. — Именно поэтому я отказался от распознавания. — Я задумчиво покусал карандаш. — На миг я стал заложником парадигмы, которую всегда критиковал. Не надо напрягаться или ворочать массивами, если можно дать природе просто работать. Так что просто разворачиваем локальный закон физики: "в данной точке пространства электрошумы заземляются внутри КФК-контура". Если противник уровня S попытается прожечь купол объемом, он не встретит стены. Он встретит бездну. И сколько бы он ни лил туда чакры, природа с удовольствием скушает всё до последней капли, чтобы просто поддерживать статус-кво. Итачи слегка приподнял бровь. Для стороннего наблюдателя это было едва заметное движение, но для меня это означало: «Ты только что перевернул теорию барьеров с ног на голову, и это звучит пугающе логично». — Проще говоря, жертва сама подпитывает то, что её убивает. Хозяин, ты извращенец, ты в курсе? Я только тяжело вздохнул, поднимаясь. — Итачи, страхуй. Лис, ещё раз. В этот раз полпроцента мощности, только чтобы прощупать край резонанса. Итачи не задавал вопросов. Он просто сместился в сторону, его тело приняло ту самую расслабленную, но смертоносную позу пружины, готовой раскрыться в любую миллисекунду. Он знал, что когда мои расчеты сбоят, «уточнение условий сдачи» обычно сопровождается разлетом обломков на скорости звука. Я закрыл глаза, представляя свою систему не как доспех, а как прозрачную линзу. Когда поток чакры Кьюби хлынул в контур, я не стал удерживать его в центре. Вместо этого я направил энергию по спирали, заставляя её вращаться вокруг меня с такой частотой, что пространство начало едва заметно вибрировать. Это было похоже на вращение центрифуги: всё лишнее, всё чужеродное должно было просто отлететь по касательной. — Слишком много шума, — прошептал Кью, и в этот раз его голос был сосредоточенным. — Ты создаешь турбулентность. Сгладь углы, идиот. Я сбросил лишний тонус с плеч, позволяя энергии течь более органично, почти лениво. В тот же миг вибрация прекратилась, сменившись абсолютной, звенящей тишиной. Воздух вокруг меня стал плотным, как холодный сироп. Я чувствовал, как каждая пылинка в радиусе трех метров замирает, лишенная возможности двигаться хаотично. Я создал зону идеального ламинарного потока, где я был единственным источником движения. — Работает, — прошептал Итачи. — Угу, — кивнул я, не открывая глаз. — Теперь главное — понять, как вытащить эту зону из Белой Комнаты и засунуть её в переносной модуль. Я медленно сбросил давление, позволяя сиропу воздуха снова стать газом. Тело ныло, но в голове наконец-то сложился пазл. Процесс взлома печати не будет мгновенным. Чёрт побери, это не будет даже просто длительным. Скорее всего, перезапечатывание займёт часов двенадцать, если не больше, и больше всего будет напоминать... "Роды, — захохотал Лис. — В смысле «роды» на двенадцать часов? — прохрипел я, сползая по стенке. — В смысле, что ты собираешься вытолкнуть старую, заскорузлую систему сдерживания через узкое горлышко нового резонансного контура, — пояснил Кью, и я почти слышал, как он скалится. — Это будет долго, больно и с огромным количеством слизи. В данном случае — жидкой чакры, которая будет вытекать из тебя, как из пробитого ведра, пока новая структура не затянется. А так как временного сосуда у нас нет, а ты без меня помрёшь, роды будут одновременно с новым... кхм, оплодотворением. Я посмотрел на свои руки. Они всё еще немного дрожали, но теперь это был не страх, а предвкушение. Перенос модуля означал, что я больше не буду привязан к грёбанной "внешней почке". Я смогу тренироваться как нормальный шиноби, носить что захочу и, возможно, даже перестать выглядеть как ходячий склад электроники. — Двенадцать часов полной уязвимости, — резюмировал Итачи. Его голос был лишён осуждения, но в нём сквозила холодная оценка рисков. — Ты фактически предлагаешь превратить себя в маяк для любого сенсора в радиусе пяти километров. В таком состоянии даже генин с кунаем сможет пробить твою защиту, если ты не сможешь контролировать утечку. — Именно поэтому ты здесь, — я криво усмехнулся, чувствуя, как адреналин перебивает боль в рёбрах. — Я ещё Шисуи вытащу из его затяжного отпуска. Рабы должны работать, а не бездельничать. К слову о рабах, глаза к осмотру. — Но... — Итачи, не беси. Мне и так достаточно больно. Итачи вздохнул — едва уловимый звук, который у любого другого означал бы глубокое разочарование в моем идиотизме, но от него это звучало скорее как принятие неизбежного. Он просто кивнул, его взгляд стал предельно сосредоточенным. Томое завращались, неспешно складываясь в трёхлепестной "цветочек" Мангекё. Но в этот раз всё было иначе. Я оказался рядом раньше, чем из глаз Учихи закапала кровь. Три. Два. Один. Жидкий ян хлынул в его зрительные доли еще до того, как первая капля крови успела коснуться щеки. Я не стал использовать сложные печати; вместо этого я просто снял рубцовую ткань и позволил Тайнай но Мизу делать что всегда делал. Этакая формула быстрого роста волос с постоянной стрижкой кончиков, перенесенная на регенерацию слизистой глаза и тонких тканей мозга. Итачи моргнул. Красная капля задрожала на нижней реснице. Единственная. — Поздравляю, Учиха, — устало выдохнул я. — Ты первый в истории человек, которому не пришлось рвать чужие глазки, чтобы перестать кровоточить. Теперь быстро выключи и включи Мангекё. Проверь фокус. Итачи послушно сфокусировал взгляд на мне. Его зрачки сузились, расширились, и снова вернулись в норму. Он несколько раз моргнул, изучая четкость линий на моих разорванных рукавах и мельчайшие трещины в бетонном полу. Впервые за долгое время в его взгляде не было этой привычной, едва уловимой дымки усталости, которая сопровождает каждого пользователя высшего додзюцу. — Сетчатка восстановилась полностью, — констатировал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на изумление. — И давление... оно исчезло. Ощущение такое, будто я только что проснулся после десятичасового сна. — Это и есть эффект динамического обновления, — я сполз по стене, окончательно сдаваясь физической истощенности. — Два года адовых трудов, Итачи. Два чёртовых года... Мы сделали это. Итачи не ответил сразу. Он продолжал смотреть на свои ладони, сжимая и разжимая пальцы, словно заново знакомясь с собственным телом, которое больше не требовало постоянной платы за силу. В этой тишине, нарушаемой лишь гудением остывающего оборудования, я почувствовал, как по спине пробежал холод. Это было не из-за сквозняков Белой Комнаты, а из-за осознания того, что мы только что перешли рубикон. Мы больше не латали дыры в старых традициях; мы создали новую биологическую норму. — Теперь самое веселое, — прохрипел я, глядя в потолок. — «Роды» начинаются как только прибудет Джирайя. И твой вечный Мангекё будет моим планом Б, если всё пойдёт по пизде и я решу самовоспламениться. Итачи посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах теперь не было ни тени той фатальной обреченности, которая обычно сопровождала пользователей его додзюцу. Он выглядел... обновленным. Почти молодым. — Я буду рядом, Наруто. Но если ты превратишься в кучу ионизированного пепла, я лично напишу в твоем некрологе, что ты погиб, пытаясь доказать природе, что она ошибается в расчетах. — Если я загорюсь... — То? — ...то ты единственный человек на планете, который уже умеет тушить вещи, которые невозможно потушить. Так что практика у тебя есть. Итачи пару секунд помолчал, после чего ответил абсолютно серьёзно: — Никогда не думал, что кто-то предложит использовать Аматерасу как огнетушитель. — То ли ещё будет — пробормотал я, чувствуя, как сознание начинает приятно плыть.