Протокол Импорта-3

Интерлюдия Ино. «Если смотреть на мир как на набор переменных, то люди становятся удивительно предсказуемыми, но чертовски шумными». Эта мысль крутилась в голове Ино, пока она лениво перебирала лепестки в семейной оранжерее. Раньше её мир состоял из иерархий, социальных связей и тонкого искусства нравиться нужным людям. Теперь же, после того как Наруто «взломал» её представление о том, как работает человеческий разум через свою технику Сатори, всё изменилось. Она больше не просто переносила своё сознание в чужие головы; она начала видеть архитектуру мысли. Для всех остальных Ино оставалась всё той же яркой и уверенной девушкой из клана Яманака, но внутри неё теперь работал анализатор, который она сама называла «бытовое безумие». Она ловила микро-задержки в реакциях собеседников, считывала когнитивный диссонанс по едва заметному расширению зрачков и понимала, когда человек лжёт, не потому что она была великим психологом, а потому что лживая мысль имела другой «вес» в структуре нейронного импульса. — И всё это в восемь лет, — пробормотала она, поливая цветы. — А как теперь играть? Как бегать за Саске-куном? Как... поглупеть до уровня Сакуры? Пример Хинаты и угроза Наруто запереть её на 15 минут в комнате Рока Ли напрочь купировали опьянение новой силой. Ну, или как его называл Наруто "эффектом Нейджи" — научившись новым трюкам с сознанием, Ино не перестала ни ходить на тренировки кланового Хидена, ни, разумеется, на отработку тайдзюцу. Тем более, что тай в последнее время стал уж слишком модным. Да и волочиться за Саске как-то не получалось. Где там волочиться, если вот он, на том же полигоне отрабатывает свои хитрые анти-дзюцу, пока она с Шикой шлифует до идеала командную работу, основанную на синхронизации нейронных ритмов? С тай вообще забавно вышло. Ино вздохнула, сгибая и разгибая гудящие кулаки. "Бездарь Ли", как дразнили мальчика одноклассники, дал ей всего один совет. Один, но достаточный для того, чтобы на спарринге сбить Мусаши с ног одним-единственным ударом. После этого как прорвало, и когда Ино не ухаживала за цветником, она проводила часы, либо отрабатывая правильный удар, либо набивая рефлексы на макиваре. Отец неодобрительно хмурился, но молчал. С точки зрения Иноичи, принцесса-менталист не должна быть кулачным бойцом. Но стоило лишь ему открыть рот, Ино обычно с невинной улыбкой задавала один из столь любимых ей мозголомных вопросов в духе: "Пап, а ты сейчас больше на левую ногу опираешься, или на правую?" Иноичи бесился. Раздражался. Но в итоге всё закончилось тем, что заразившись от дочери, он начал издеваться над коллегами в штабе, сбивая им автоматизмы тела простыми уточнениями о положении их собственного центра тяжести, скорости дыхания или положении нерабочей руки во время письма. — Тук-тук, Ино-свинина! — в дверях оранжереи нарисовалась тупенькая Сакура, и Ино едва заметно вздохнула. В их классе обделёнными вниманием остались только эта дурочка, и Шино. Но судя по задумчивым взглядам, которые Наруто кидал на Абураме, когда тот не видел, планы у Узумаки-Учиха были огромные. А вот Сакуру он игнорировал начисто. Будто махнул на неё рукой и заведомо списав в безнадёжные случаи. Для Ино это было почти физически ощутимо. Сакуре, конечно, и дела ни до кого не было, кроме "Саске-кююююна", но когнитивный вакуум, который образовался вокруг неё, стал настолько плотным, что его можно было резать ножом. Наруто не издевался над ней, не пытался её переделать и не читал ей лекции по оптике. Он просто перестал рассматривать её как переменную в своём уравнении. А в мире Наруто, если ты не переменная, ты — часть статичного фона, как забор или старое дерево. — Ты чего такая кислая? — Сакура зашла в оранжерею, принося с собой запах дешёвого шампуня и лёгкого недоумения. — Опять с папой спорила о центре тяжести? Слушай, я вообще не понимаю, зачем нам всё это. Наруто-кун говорит странные вещи, Саске-кун стал ещё более угрюмым, а Шикамару вообще перестал выходить из дома по выходным. Всё стало каким-то... сложным. Ино медленно повернула голову, глядя на подругу. Она видела, как в сознании Сакуры пульсирует одна-единственная, ярко-розовая мысль о Саске, заслоняющая собой всё остальное. Это была не просто влюблённость, это была когнитивная петля, которая заставляла её мозг игнорировать всё, что не вписывалось в образ "идеального принца". — Сложным, говоришь? — Ино хитро прищурилась. — Сакура, а ты когда-нибудь задумывалась, почему твои удары в тайдзюцу противника даже не шатают? — Что?.. — Ох, давай проще. Когда ты последний раз кому-нибудь разбивала нос? Сакура моргнула, растерянно глядя на свои ухоженные ладони. Она была прилежной ученицей, её записи были идеальны, а выполнение стандартных канонов академии не вызывало ни одного замечания у инструкторов. Но в этом и была проблема. — Разбитый нос это непрофессионально, — неуверенно ответила Сакура, её голос стал на октаву выше. — Ирука-сенсей сказал, что я делаю всё как по учебнику. Мой контроль идеальный, мои печати четкие, а расчет чакры в каждом упражнении соответствует норме на девяносто восемь процентов. Ино почувствовала, как в груди шевельнулось что-то среднее между жалостью и раздражением. Она видела, как Сакура воспринимала мир: как серию проверочных тестов, которые нужно сдать на «отлично». И забыть навсегда. Для неё само понятие шиноби будто представало одноразовым набором знаний, которые нужно аккуратно сложить в папку и достать по требованию учителя. — Вот в этом-то и весь подвох, лобастая, — Ино медленно отложила лейку, и её голос приобрел тот самый вкрадчивый тон, который она использовала, когда хотела затянуть кого-то в свою игру. — Если я тебя спрошу, как делать вращение листа на лбу, ты это не повторишь, потому что это было на втором курсе, мы это прошли и забыли, да? Сакура нахмурилась, в её глазах вспыхнуло привычное упрямство отличницы. — О чём ты вообще? Конечно, я повторю! Я помню всё, что было в учебнике. Лист держит поток чакры по центру, то есть, его надо прикладывать к тэнкецу с точностью до миллиметра, а затем... — Стоп, — Ино прервала её, подняв руку. Она оторвала листик от куста шиповника и хлопнула им по тыльной стороне запястья подружки. — А не на лбу? На запястье? Покрутишь? Сакура замерла, глядя на зеленый лепесток, прилипший к коже. Она выглядела так, словно Ино попросила её пересчитать все песчинки в пустыне Суны. Её брови поползли вверх, а в глазах отразилось искреннее, почти детское замешательство. — Но... зачем? — растерянно спросила она. — Смысл упражнения в том, чтобы тренировать концентрацию в точке равновесия головы. Зачем мне крутить лист на руке? Это не входит в программу. Ино не выдержала и прыснула. Она видела эту стену — невидимую, но абсолютно непробиваемую преграду из параграфов и пунктов инструкции. Сакура была идеальным механизмом, но этот механизм работал только в условиях стерильной лаборатории под присмотром Ируки-сенсея. Если в инструкции не было написано «крутить на руке», значит, действие не имело смысла. — В том-то и дело, лобастая! — Ино сделала шаг вперед, её глаза азартно блеснули. — В этом весь прикол. Контроль чакры работает на всё тело, бестолочь. Или ты в бою будешь пытаться забодать противника? Или как тот дурак на фестивале в маске, будешь "пуф" делать только лбом? Сакура посмотрела на листок, затем на Ино. В её мире всё имело правильный ответ, и сейчас она чувствовала, как этот ответ ускользает. Она попыталась сосредоточиться, толкнуть крохотный сгусток чакры в кожу запястья, чтобы заставить лист вращаться. Листок дернулся, прилип плотнее, а затем просто отлетел в сторону, когда Сакура слишком резко подала импульс. — Не получается... — прошептала Сакура, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала не непрошибаемая уверенность отличницы, а настоящий, живой гнев. — Почему у тебя получается, а у меня нет? Мы же оба учили одно и то же! Ино довольно улыбнулась. Она видела, как в структуре мыслей Сакуры что-то треснуло. Розовая петелька «идеального мира» затянулась, и на её месте возникла первая в жизни Сакуры настоящая проблема, которую нельзя было решить, просто перечитав главу в учебнике. Это был тот самый момент когнитивного сбоя, с которого начиналось любое обучение по методу Наруто. — Может, потому, что помимо выполнения домашнего задания на пятёрочку, надо практиковаться ещё? Чтобы не быть совсем сакурой. — Так я Сакура и я есть, — нахмурилась розоволосая. — Угу. А ещё сакура — дерево. Ино не сдержалась и расхохоталась, откинув голову назад. Она видела, как Сакура вскипела, как её лицо залилось краской, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. Это было именно то, чего Ино ждала. Не академическое смирение, а первобытная, иррациональная злость. В этой вспышке была энергия, которой не было в любом параграфе учебника Ируки-сенсея. — Да что ты себе позволяешь! — выкрикнула Сакура, резко развернувшись. — Я лучшая в классе по теории! Я... — Ты — четвёртая в классе по общей успеваемости. На первом месте Узумаки-Учиха и Учиха. Хината тебя с третьего места скинула ещё в прошлом семестре, — Ино подняла лепесток на мизинце, заставив его неторопливо вращаться с идеальной центровкой. — Теория, Сакура, — это карта. Но карта не делает тебя путешественником, даже если ты вызубрила все названия гор и рек. Сакура зарычала, сжимая кулаки: — А ты вообще восьмая! Тупица! Ино-свинина! — Есть такое, — согласно кивнула Ино. — А Шикамару девятый. Или ты считаешь себя умнее принца клана Нара? Сакура открыла рот, чтобы ответить, но внезапно замолчала. Она посмотрела на вращающийся на пальце Ино листок, затем на свои руки, и в её взгляде что-то изменилось. Впервые за долгое время в её голове возник не вопрос «как правильно?», а вопрос «почему у неё работает?». Это была крошечная трещина в монолите академического перфекционизма, и Ино, чувствуя этот момент, решила сжалиться над подругой. — Ладно, я закончила уже. Тебя ещё подразнить, или сразу на спарринг-площадку пойдём? Кулаки зудели, мышцы требовали действия. А тут такая удачная, такая тупенькая Сакура. Сакура не ответила словами. Вместо этого она с неожиданным остервенением рванула в сторону выхода из оранжереи, едва не сбив с ног зазевавшегося помощника по саду. В её походке больше не было той изящной, выверенной разности, которую она культивировала, чтобы соответствовать образу «принцессы» для Саске. Теперь она двигалась на чистом, нефильтрованном раздражении. Когда они добрались до спарринг-площадки, там уже вовсю кипела жизнь. Это не было похоже на обычные тренировки Академии с их скучными отжиманиями и повторением базовых стоек. Центр площадки оккупировали две размытые от скорости тени, в одной из которых Ино без удивления признала лентяя Шикамару, почти не уступающего в скорости гению Учиха. Впрочем, другой Учиха, он же Узумаки, в спаррингах почти никогда не вставал в круг, лениво сидя где-нибудь с краю на заборе и что-то помечая в блокноте. — Посмотрите-ка, кто пришёл, — Шикамару затормозил, едва не врезавшись в Сакуру. Его дыхание было тяжёлым, но взгляд оставался непривычно острым, почти хищным. — Сакура-чан, ты выглядишь так, будто готова сжечь всю деревню или очень сильно ударить кого-то по лицу. Что-то случилось? — Ино меня разозлила! — выдохнула Сакура, выходя в центр круга и принимая классическую стойку из учебника. — Ино, выходи! Сейчас я тебе покажу, что такое «теория в действии»! Ино с удовольствием приняла вызов. Она не стала вставать в стойку — вместо этого она просто расслабилась, позволяя плечам опуститься, а центру тяжести сместиться чуть ниже, как она практиковала в тай. В её голове теперь не было «правильных движений», только векторы и импульсы. — Поехали, лобастая, — ухмыльнулась Ино и резко рванула вперёд. *** Интерлюдия Утакаты. Утаката не любил шум, поэтому его миром всегда была тишина, разбавленная лишь мерным переливом пузырей. Он парил в центре собственного кокона, где граница между жидким и газообразным состоянием была настолько тонка, что казалось, будто само пространство вокруг него дышит. Для него мир всегда был набором сфер — замкнутых, изолированных и предсказуемых. В этом была его сила. К семнадцати годам он сдружился с Сайкеном достаточно сильно, чтобы биджу помогал ему создавать самые прочные, самые хорошо изолированные пузыри, отлично отсекающие кровожадный вой шиноби Кири. Иногда ему казалось, что родился он не к месту. Как будто ками, распределяющие души, что-то там наверху перепутали, и душа индифферентного лентяя и пацифиста досталась шиноби самой кровожадной деревни в мире. В Кири не ценили «дистанцию» и «тишину», а миролюбие считали слабостью. В итоге самому большому нелюбителю проливать кровь пришлось научиться делать это лучше всех прочих, чтобы от него попросту отстали. Конечно до кровавого мясника Момочи ему было далеко, но репутация, репутация... Всего двадцать четыре трупа на личном кладбище. Двадцать четыре человека, решивших, что спокойный джинчуурики с трубочкой отличная мишень для агрессии или легкая добыча для охотников за головами. Утаката не чувствовал гордости за эти цифры; скорее, он чувствовал легкую досаду от того, что каждый раз приходилось нарушать свою медитацию, чтобы вычистить пространство от чужого присутствия. Он медленно выдохнул, и из его рта вылетела крошечная, идеально прозрачная сфера. Она медленно дрейфовала в сторону, переливаясь перламутром, прежде чем лопнуть с едва слышным звоном. Для большинства шиноби пузырь был лишь причудливой техникой или инструментом захвата, но для Утакаты это была высшая форма порядка. Внутри пузыря не было хаоса, не было неопределенности — только закон физики и воля создателя. — Ты снова витаешь в облаках, — раздался в его голове низкий, вибрирующий голос Сайкена. Шестихвостый не любил молчать так же сильно, как Утаката любил тишину, что делало их союз на удивление стабильным. — Я не витаю, Сайкен. Я анализирую структуру текущей среды, — ответил Утаката, не открывая глаз. — Ты чувствуешь это? Воздух стал... плотнее. Слишком много статичного напряжения для этого времени года. Сайкен фыркнул, и в коконе Утакаты пронеслась волна теплой, вязкой чакры. — Ты и в каждом легком бризе видишь «структурные изменения». Твоя одержимость деталями когда-нибудь доведет тебя до безумия. — Просто мир меняется, Сай. Даже мясник Забуза приютил себе зверушку из клана Юки. А ты сам знаешь, как Ягура ненавидит клановых выскочек, но даже он не может игнорировать эффективность. Утаката приоткрыл один глаз и медленно потянулся к потрепанной книжице, которую купил на рынке за тысячу рё. Продавец клялся, что это сборник древних сказок, но с первой страницы стало ясно: автор был либо безумцем, либо гением, решившим замаскировать технические инструкции под анекдоты. Название одного из разделов — «Горелый Пердак» — заставило Утакату поморщиться от эстетического отвращения, но содержание заставило его замереть. Там, между ироничными зарисовками о нерадивом фуинщике, описывался принцип ребаланса энергий в структуре детонации. Автор утверждал, что если изменить геометрию расширения газового ядра в момент коллапса оболочки, эффективность взрыва возрастает на двадцать процентов при тех же затратах чакры. — Ребаланс... — прошептал Утаката, и в его глазах вспыхнул интерес. Его, как пусть и поневоле, но шиноби, замучила одна болячка, свойственная любому ветерану. Потолок возможностей. Пузыри взрывались, разъедали врагов, забивали щелочью лёгкие, всё опробовано, всё испытано. Технологический пик, и как будто бы больше нет пространства для роста, только для изнурительного повторения одного и того же. А Утаката ненавидел изнурительный труд. Он медленно выдохнул, создавая серию из трёх крошечных сфер. Обычно они лопались синхронно, создавая ровную волну давления. Но сейчас он попробовал применить этот нелепый «ребаланс». Вместо того чтобы равномерно распределить чакру по оболочке, он создал внутри пузыря микроскопическое смещение центра тяжести — едва заметный сдвиг геометрии, который превращал сферу в некое подобие сплюснутого эллипса в самый последний миг перед коллапсом. Результат был таким, что Сайкен в его сознании недовольно рыкнул, почувствовав резкий скачок давления. Вместо привычного хлопка раздался сухой, хлесткий треск, похожий на выстрел из тяжелой пушки. Сфера не просто лопнула — она детонировала, выбросив направленный вектор энергии, который с легкостью прошил оболочку большого пузыря, в котором сидел сам Утаката, лопнув его, несмотря даже на укрепление чакрой шестихвостого. — Двадцать процентов? — апатично заметил Утаката, глядя на рванувшуюся навстречу землю, кажущуюся плоским серым ковром с высоты полкилометра. — Автор явно поскромничал. Это больше похоже на тридцать. Он лениво достал из-за пояса трубочку, надувая следующий шар вокруг себя, позволяя восходящим потокам воздуха поднять его обратно в безопасную зону. Свободное падение длилось всего несколько секунд, но для Утакаты оно стало моментом истины. Он не был фанатиком прогресса, но как прагматик, который ценил каждую каплю собственного комфорта, он понимал: эта маленькая поправка в геометрии превращала его технику из «эффектного заграждения» в «хирургический инструмент уничтожения». — Слишком много шума, — проворчал Сайкен, хотя в его голосе слышалось некое подобие одобрения. — Ты теперь не просто пускаешь пузыри, ты создаешь локальные зоны коллапса. Если ты продолжишь в том же духе, нас заметят за десять миль. — В этом и смысл, Сай, — отозвался Утаката, перелистывая страницу «Сказок». — Во, смотри. Ещё одна интересная техника. Правда, называется опять неприлично. Техника называлась «С проглотом», и описание в книге было настолько лаконичным, что граничило с издевательством. Автор предлагал не просто менять геометрию коллапса, а использовать пузырь как герметичный резервуар для сжатия газа. Суть была в создании сверхплотной оболочки из чакры, способной выдержать внутреннее давление в двести атмосфер. Утаката замер, глядя на цифру. Понятие «двести атмосфер» для него было чем-то абстрактным, почти мистическим, из разряда расчетов, которые делают люди, не имеющие в жизни других забот, кроме как считать воздух. Однако Сайкен, чье восприятие энергии было куда более глубоким и физическим, в его сознании издал звук, похожий на скрежет стального листа. — О, теперь я понимаю, к чему клонит этот безумный фуинщик, — провибрировал голос Шестихвостого. — Это не просто взрыв, Утаката. Это пневматическая детонация. Ты не просто разрываешь оболочку, ты создаешь точку экстремального сжатия, которая в момент разрыва высвобождает всю накопленную массу воздуха одним направленным ударом. Если такой шар лопнет рядом с противником, его не просто отбросит — ему в буквальном смысле оторвет руки давлением воздуха, прежде чем он успеет понять, что произошло. Утаката медленно поднял взгляд на свои пальцы. Его всегда раздражала необходимость вступать в ближний бой, где нужно было рассчитывать тайминг и физическую силу. Перспектива создать невидимую, бесшумную ловушку, которая срабатывает как гидравлический пресс, показалась ему высшим проявлением эстетики. Он сосредоточился, медленно выдувая маленькую, едва заметную сферу. Но в этот раз он не просто создал стенку из мыльного раствора и чакры; он начал буквально «впихивать» воздух внутрь, слой за слоем, уплотняя его до состояния, когда прозрачный шарик стал казаться почти металлическим, с едва уловимым синеватым отливом. Пузырь был размером не больше виноградины, но Утаката чувствовал, как внутри него заперта ярость разгневанного океана. — Знаешь, лентяй, — настороженно сообщил слизняк, чья туша недовольно зашевелилась на самом дне подсознания. — Я бы рядом с собой это не держал. Потому что если это рванёт, тебя даже я не откачаю. Утаката не ответил. Он осторожно, почти нежно, вытолкнул этот «металлический» шарик за пределы своего кокона. Сфера дрейфовала вниз, медленно и обманчиво, словно обычный мыльный пузырь в солнечный полдень. Она опустилась на высоту нескольких десятков метров, где в густой листве одного из вековых дубов затаился разведчик из Кири — один из тех, кто вечно пытался выследить джинчуурики, чтобы забрать его голову в качестве трофея. Шиноби-охотник, уверенный в своей невидимости, даже не заметил, как над его головой зависла крохотная, синеватая точка. Утаката просто щелкнул пальцами. Не было вспышки. Не было огня. Раздался звук, который больше напоминал разрыв стального троса под огромным напряжением — короткий, сухой *«клац»*. В следующее мгновение пространство вокруг дерева сжалось в одну точку и тут же расширилось обратно, создав локальный вакуумный коллапс. Ударная волна была настолько узкой и плотной, что она не снесла дерево, а просто выбила из него центральный ствол, словно гигантским невидимым сверлом. Разведчик даже не успел вскрикнуть. Его просто «стерло» из реальности вместе с куском ствола, оставив после себя идеально ровное отверстие в диаметре десяти сантиметров, прошивающее всё насквозь. — Да, — с энтузиазмом кивнул Утаката, наблюдая, как верхушка дуба медленно косится и заваливается набок без малейшего скрипа. — Это хорошо. И шума нет.Книжка на его коленях сухо шуршала страницами, пока пузырь дрейфовал дальше над лесом Тумана. Дядюшка Фуинщик, кем бы он ни был, определённо понимал толк в том, как правильно экономить силы. Семнадцатилетний джинчуурики устроился поудобнее на мягкой мыльной стенке кокона, полностью удовлетворённый результатом. *** Интерлюдия Каюри. Мой маленький гений. В приюте пахло свежей выпечкой, дешёвыми чернилами и чем-то неуловимо тёплым, чему Каюри никак не могла подобрать название. Может быть, это был запах безопасности, который она сама, вместе с детьми, создавала в этих старых стенах. Она сидела на веранде, закутавшись в шерстяное кимоно, и смотрела, как двое мальчишек лет семи гоняют по двору мяч, сделанный из старых тряпок. Их колени были сбиты, на скулах красовались свежие ссадины, но они смеялись. Просто смеялись, без страха, что сейчас из-за угла выйдет пьяный пекарь или кто-то из старших учеников Академии запустит в них камнем. Она до сих пор не могла привыкнуть к тому, как сильно изменился мир за последние два года. Раньше её день состоял из бесконечного заклеивания ссадин, пустых угроз в адрес гражданских, которые обижали сирот, и тупой, выматывающей боли в ноге. Теперь... теперь она даже забыла, где лежит её трость. — Каюри-сенсей! — Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетел Киби — вечно взъерошенный мальчишка с удивительно цепкими для его возраста пальцами. — Я сделал печать! Настоящую! Она работает! Он потряс перед её лицом свитком, на котором кривовато, но вполне разборчиво была выведена базовая матрица стабилизации. Обычная учебная схема, которую любой мастер фуин мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Но для Киби это был шедевр. — Покажи, — мягко сказала Каюри, жестом приглашая его сесть рядом. Мальчишка плюхнулся на татами, тяжело дыша и сияя, как начищенный рё. Он развернул свиток, и Каюри увидела знакомые линии. Да, матрица стабилизации. Правда, угол наклона был смещён на пятнадцать градусов, а в центре красовался лишний завиток, который любой экзаменатор из резиденции счёл бы «еретическим новшеством». Но Каюри точно знала, кто научил этому Киби. И она точно знала, что эта печать будет работать. — Наруто-кун показывал? — спросила она, проводя пальцем по линии. — Нет, — мальчик гордо выпрямился. — Он сказал: «Думай головой, а не жопой». И я начал думать! Я три дня думал, а потом понял, что если сместить угол наклона, контур не будет терять чакру. У меня получилось! Я сам! Каюри улыбнулась, чувствуя, как в груди разливается тепло, смешанное с горькой, почти материнской гордостью. Пять лет назад она, бывшая куноичи с угасшим очагом, сидела в этом самом приюте и пыталась вбить в головы сирот хотя бы основы кандзи. Теперь же её ученики спорили с ней о тригонометрии печатей и цитировали Дядюшку Фуинщика, не догадываясь, что их обожаемый анонимный автор был именно тем самым блондинистым калекой, который четыре года назад купил у неё на рынке коробку чая за восемьсот рё и навсегда изменил её жизнь. — Ты молодец, Киби, — она растрепала его волосы. — Но помни: если ты сместил угол, ты должен сместить и заземление. Иначе контур начнёт фонить на третьей минуте активации. — Я помню! — выпалил мальчик, выхватывая свиток и вскакивая на ноги. — Я уже рисую новую! С двойным заземлением! Он убежал, хлопнув дверью, и Каюри снова осталась одна. Она посмотрела на свои руки. Пальцы, которые раньше дрожали от слабости, теперь были твёрдыми и послушными. Очаг чакры, который Микото-сама и Наруто реанимировали два года назад, работал ровно и чисто, без прежних сбоев. Она снова была сенсором. Не лучшим в деревне, но вполне способным засечь приближение врага за полкилометра. И сейчас её чутьё подсказывало, что с Наруто происходит что-то серьёзное. — Он опять не спит, — прошептала она, глядя в окно. — И опять что-то затевает. Она чувствовала его даже на расстоянии. Этот странный, почти невозможный рисунок чакры, где энергия Кьюби была переплетена с человеческой Инь-составляющей так плотно, что казалась единым целым. Раньше это напоминало бомбу замедленного действия; теперь же — сложный, идеально сбалансированный механизм. Каюри поднялась, накинула плащ и вышла из приюта. Дорога до квартала Учиха заняла около получаса. Патрульные на воротах, узнав её, пропустили без лишних вопросов — за последние годы она стала здесь почти своей, негласным членом клана, которого принимали по старой памяти и по личной протекции Микото. Самого Наруто она нашла в Белой Комнате, которая после череды экспериментов выглядела так, будто здесь пытались запихать в коробку цунами. Парень сидел на обломках известняка, замотанный в бинты и покрытый слоем каменной пыли. Вокруг него валялись погнутые медные пластины, обрывки свитков и какой-то странный инструмент, отдалённо напоминающий плоскогубцы. Он выглядел как человек, который только что пережил взрыв и теперь пытался понять, что пошло не так. — Ты опять взрываешь свой доспех, — констатировала Каюри, присаживаясь на единственный уцелевший табурет. Наруто поднял голову, и она увидела его глаза — воспалённые, с лопнувшими сосудами, но при этом светящиеся каким-то почти маниакальным азартом. — Не взрываю, а провожу контролируемые тесты на прочность, — поправил он, и в его голосе не было ни капли раскаяния. — Ты как раз вовремя. Мне нужен сенсор, который сможет отслеживать флуктуации чакры в реальном времени. Жирыч где-то шляется, а у меня тесты проходят каждые два дня. Будешь моими глазами? Каюри нахмурилась. Она знала этот тон. Тон человека, который нашёл решение и теперь пытается протащить его через серию рискованных экспериментов, не считаясь с собственным здоровьем. — Ты опять не спал, — сказала она, не спрашивая, а утверждая. — Сколько? — Часов пять за последние трое суток, — отмахнулся он. — Мелочи. У меня регенерация Узумаки, забыла? — У тебя регенерация работает только при наличии достаточного объёма Ян-чакры, — отрезала Каюри. — А ты сейчас тратишь её на свои «тесты». Если ты продолжишь в том же духе, твоя печень откажет раньше, чем ты закончишь этот чёртов доспех. Наруто на секунду замер, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. Он знал, что Каюри была права. За годы их знакомства она успела изучить его организм почти так же хорошо, как он сам. — Ладно, — сдался он, откладывая плоскогубцы. — Ты права. Мне нужен отдых. Но перед этим я должен показать тебе кое-что. Он поднялся, пошатнулся — регенерация действительно работала на пределе — и подошёл к столу, где лежал свежий чертёж. Это была сложная схема из нескольких концентрических кругов, пересечённых зигзагообразными линиями. — Каскадный Резонансный Затвор, — пояснил Наруто, видя её недоумение. — То, что заменит мой внешний контур. Если всё получится, я смогу снять эту хрень, — он постучал пальцем по своей «внешней почке», — и стать почти нормальным шиноби. Почти. Каюри внимательно изучила схему. Её пальцы, привыкшие к тонкой каллиграфии, скользнули по линиям, отслеживая векторы потоков. То, что она увидела, заставило её сердце сжаться. Это была не просто система стабилизации — это был механизм, который должен был в буквальном смысле пересобрать структуру печати Четвёртого Хокаге, не снимая её полностью, а заменяя компоненты на лету. — Это займёт много часов, — прошептала она. — И ты будешь абсолютно уязвим всё это время. — Именно, — Наруто кивнул. — Поэтому мне и нужна твоя помощь. Когда начнётся процесс, я не смогу контролировать утечку чакры. Любой сенсор в радиусе пяти километров засечёт меня. Мне нужно, чтобы ты отслеживала приближение посторонних и предупреждала Итачи и Фугаку. Я уже договорился с ними, но чем больше глаз — тем лучше. Каюри медленно выпрямилась, и в этот момент Наруто увидел то, чего не видел раньше: её плечи больше не были сутулыми, а взгляд — угасшим. Перед ним стояла не сломленная войной куноичи, а зрелый, уверенный в себе сенсор, готовый к работе. — Ты знаешь, что я соглашусь, — сказала она тихо. — Я в долгу перед тобой, Наруто-кун. Ты дал мне возможность снова ходить, снова чувствовать чакру, снова быть полезной. Если тебе нужны мои глаза — они твои. Наруто на секунду замер, и Каюри увидела в его воспалённых глазах что-то, что он тщательно прятал за цинизмом и инженерным жаргоном. Благодарность. Простую, почти детскую благодарность. — Спасибо, сенсей, — тихо сказал он. — Я знал, что на тебя можно рассчитывать. — Кстати, — Каюри вдруг улыбнулась, — один из моих учеников сегодня нарисовал матрицу стабилизации со смещённым углом наклона. Догадайся, у кого он этому научился? Наруто хмыкнул, и на его лице появилась та самая знакомая циничная ухмылка. — Надеюсь, ты сказала ему про заземление? — Разумеется. — Тогда он молодец. Передай ему, что если он продолжит в том же духе, Дядюшка Фуинщик лично пожмёт ему руку. Когда вылезет из подполья. — Ты невозможен, — вздохнула Каюри, поднимаясь. — Но я рада, что ты всё ещё здесь. Она направилась к выходу, но на пороге остановилась. — Наруто-кун... когда всё это закончится, когда ты починишь свою печать и станешь «почти нормальным шиноби»... что ты будешь делать? — Нео-Узушио нужна школа, — ответил он, не задумываясь. — Чтобы дети росли "почемучками", ибо только так правильно. Каюри улыбнулась, и впервые за долгое время её улыбка была по-настоящему тёплой. — Я буду ждать, — сказала она. — И, Наруто... — Что? — Спать. Быстро. Все взрывы завтра. Она вышла, оставив его одного в окружении обломков и чертежей. Завтра она вернётся в приют, будет учить детей кандзи и основам фуин, слушать их споры о тригонометрии и рассказывать им истории о Дядюшке Фуинщике. Но скоро она будет сидеть в своей комнате и слушать, как за стенами квартала Учиха бьётся сердце девятихвостого зверя. И будет молиться всем известным ей Ками, чтобы её гениальный, невозможный, взрывоопасный ученик выжил.