Протокол Импорта-3

------------------------- Из дневника Ируки Умино: Самое страшное в потере памяти — это не пустота в чужой голове. Это та фантомная плёнка, которую исчезнувший человек оставляет в умах всех, кто его знал. Отпечаток образа мыслей, своего рода уникальный запах человека. Мы почти год пытаемся нащупать границы того, что осталось от прежнего Наруто. Мы привыкли ждать от него невозможного, привыкли, что этот восьмилетний мальчик оперирует тригонометрией сред и цинично ломает клановые догмы. А теперь перед нами просто ребёнок. Обычный ребёнок, который учится заново завязывать сандалии. И эта нормальность пугает сильнее всего. 11 Февраля, 59-й год от основания. ------------------------- POV Наруто. Руки опять грязные после занятий. Мама Микото говорила, что перед едой надо обязательно тереть их мылом и смывать серую воду в раковину, пока кожа на пальцах не станет чистой и розовой. Я старался, но палочки для еды всё равно выскальзывали, а Фугаку-сан смотрел из-за своего края стола так тяжело и страшно, будто я опять разбил его любимую пиалу. Они все на меня так смотрели. Как будто я был очень болен и никак не поправлялся. Или как на сломанную игрушку, которую никак не получается починить. Я ведь совсем ничего не помнил. Был только тот сердитый рогатый дядька, серый и огромный, в холодном сыром переулке. Он вырос прямо надо мной, уродливый, страшный, и спросил: «Хочешь, я заберу боль?». Я тогда очень сильно кивнул, потому что тошнило и больно было, а в ушах стоял сплошной крик. И дядька забрал всё. Забрал. Для меня прошло мало времени. Я как спал. А оказалось — четыре года, пока этот сердитый кто-то ходил в моём теле и что-то делал, а когда я наконец открыл глаза в мае... Оказалось, что мир перевернулся. Меня больше никто не бил на улицах. Никто не плевал вслед и не гнал из лавок пинками, как в тех редких, злых снах из самого детства. У меня вдруг появилась огромная комната, чистая одежда без дыр и целая куча людей, которые называли меня по имени. А ещё — эта крохотная, тёплая малявка. Ми-то-чан. Ползала за мной по татами и постоянно тянула свои пухлые ручонки к моим волосам. Стоило мне увидеть, как она смешно дует губы, пытаясь перевалиться через подушку, как глаза сами ласково влажнели, а в груди сладко и больно поджималось сердце. Внутри в такие минуты всегда звучал чей-то чужой, далёкий и строгий голос, который намертво вбился в голову: "Это твоя сестра. Ей не должно быть страшно". Я не был сиротой. Я был Наруто Узумаки-Учиха, приёмный сын самого лидера Клана. Но почему-то мама Микото каждый вечер сажала меня перед собой, ласково гладила по голове прохладными, мокрыми ладонями и заставляла по сто раз повторять простые вещи. Как правильно держать ложку. Зачем чистить зубы по утрам. Почему нельзя дёргать девчонок за косы в Академии. Я путался, забывал, сердился, а её ладони пахли речной травой, и от этого тепла в голове иногда вспыхивали странные, колючие картинки — будто я всё это уже знал, но очень-очень давно. POV Ируки Умино Я сидел за учительским столом, тупо уставившись в февральские ведомости, но чернила расплывались перед глазами. Мысли упорно возвращались к задней парте первого ряда. Прошло целых девять месяцев с той весны, когда в Квартале Учиха что-то случилось, и вся деревня погрузилась в это странное, удушливое затишье. Старейшины в резиденции до сих пор пытались понять, что осталось от прежнего Наруто, а я... я просто ловил себя на глухом страхе каждый раз, когда вызывал мальчика к доске. Я боялся что-то сломать, если буду слишком требовательным, и боялся избаловать мальчишку, если буду спрашивать с него менее строго, чем с остальных. За три года в Академии я слишком привык к тому чудовищному уровню интеллекта — въедливого, пытливого! — каким располагаю юный гений. Но... Сегодня на уроке истории деревни он запутался в именах Первого и Второго Хокаге. Я вздохнул, привычно стёр мел с доски и начал терпеливо, мягко объяснять материал заново, как самому обычному, ленивому ребёнку. Это было нормально. Это было понятно. Чуть не спохватился, ожидая, что он меня сейчас осадит и начертит на доске клановую генеалогию Сенджу чуть ли не вплоть до Рикудо, но ведь нет. А когда после теории мы вышли на заснеженный полигон, и этот же самый Наруто не смог с первого раза удержать чакрой несчастный клочок бумажки на своей ладони... Я на секунду буквально потерял дар речи. Воздух застрял в горле. Я слишком долго видел ледяной, поразительный, пугающий интеллект этого мальчика. Я слишком привык ждать от него чудес, сложных расчётов и мгновенного понимания любых правил, чтобы просто так взять и согласиться с его нынешним состоянием. Я поймал себя на дикой, постыдной мысли: я внутренне ждал от восьмилетнего ребёнка с отшибленной памятью быть не слабее гениального Саске. Саске злился, Саске стирал ноги в кровь, развивая свои клановые приёмы, а Наруто... Наруто просто уныло ковырял пальцем сухую землю у тренировочного столба, силясь понять, почему у него ничего не получается. Именно тогда, сжимая в руке классный журнал, я впервые по-настоящему осознал, кого мы потеряли той страшной майской ночью. Мне оставалось лишь ставить палочки у алтаря и терзаться, не зная, чего просить у ками. Просить, чтобы прежний взрослый ребёнок вернулся? Или наоборот, заклинать их оставить его таким. Ведь дети должны играть. POV Саске Я сидел на краю деревянного настила веранды, молча наблюдая, как Наруто на циновке в сотый раз пытается сложить пальцы в простейшую печать Концентрации. Он путал указательный и средний, заваливал кисть вбок, сердился и шумно сопел носом, стирая пот со лба. Смотреть на это было невыносимо. По сравнению с тем, как раньше он походя крутил по пять-шесть водных игл на каждом пальце, выглядело не шагом назад, а как возвращением в младенчество. — Ты опять смотришь. — Проворчал он. — Что? — я отвлёкся от отработки баланса Суи но Дэнки между указательным и большим пальцем. — Ну... вот так! — Не понимаю. Молния с щелчком проскочила между пальцев и клюнула в воткнутый в песок кунай. — Как будто я умер! — Сердито засопел он, выламывая пальцы в убогом подобии печати. — Или самый тупой! "Наоборот, мелкий, — хотелось сказать мне. — Ты среди нас... Впрочем, ладно." Это же с его лёгкой руки в нашем клане почти перестали записывать техники и тактики. Проблему бесконечной зубрёжки и тысяч повторений решили тем самым, варварским способом, от которого Мадара-сама в гробу бы перевернулся. Если кто-то в семье не понимал объяснений обычными словами, в дело вступал Шаринган. Я сам отлично помнил, как матушка обучала меня продвинутому Суйтону именно так — через глаза, напрямую вбивая в память траектории потоков. И как она же, когда Наруто впервые не справился с расчётом элементарной баллистики сюрикенов, вложила в мою голову понимание гендзюцу. Отличный приём. Отработанный. И теперь, когда Учиха оказался в беспомощном состоянии, ген использовали для его же мгновенной передачи знания. Даже с Наруто. Особенно с Наруто. Сам я никогда ничего не навязывал. Я просто молча ждал на веранде, пока брат окончательно запутается в собственных пальцах, устанет или у него лопнет терпение. Как правило, последнее происходило чаще всего. Истерика через три, два... — Нии, я опять бака... Опять ничего не понимаю! — наконец уныло захныкал Наруто, бросая бесполезные попытки сложить печать и жалобно глядя на меня снизу вверх. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как привычный холод затапливает глазницы, и, сложив Тора, подал чуть-чуть чакры к глазам. — Шаринган. Без пафоса. И, к сожалению, пока проговаривая вслух. Не умел я как Итачи-нии, вызывать гендзюцу щелчком пальцев, взмахом плаща или пожатием плеч. Но мне можно. Мне всего восемь. Обычная, рутинная процедура. Я поймал его взгляд, заставляя голубые глаза сфокусироваться на моих красных зрачках, крутнул единственное томое и скормил его бестолковому сознанию чистое представление о задаче. По-учиховски. Прямо в подкорку. Векторы движения чакры, точные углы сгиба суставов, натяжение сухожилий — всё то, что матушка когда-то показывала мне. Наруто судорожно вздохнул и замер. В его голубых глазах проклятое додзюцу отразилось как легкий гипнотический багряный блик. Каждый раз он выходил из этого процесса одновременно восхищённым и глубоко униженным. По его притихшему лицу было видно: он прекрасно понимал, что у него только что цинично украли совершенно естественное, детское право быть тупым. Матушка, отец, Итачи — все вокруг настолько привыкли к невозможным, леденящим стандартам прежнего Наруто, что никто в доме уже не видел в подобном обучении через глаза ничего необычного. Если отстаёшь — тебя просто принудительно подтянут до общего уровня. Спорить бесполезно. Одна беда: физические навыки таким образом передать было нельзя. Шаринган мог вложить в голову понимание формы, но он не мог вместо тебя натренировать мышцы, выстроить баланс стопы на грунте или заставить чакру крутить злосчастный листик на ладони. Тело, контроль и тайдзюцу Учиха должен был нарабатывать самостоятельно, до седьмого пота. Даже если он Узумаки. Поэтому, когда я не сидел в детской с Изуной, я пропадал на тридцать седьмом полигоне, до одури вколачивая кулаки в деревянные столбы, швыряясь сенбонами и прощупывая новые границы всех возможных "неправильных стихий". А если я уставал, или мама из кухни мягко просила "посидеть с мелкими", это означало в том числе и... Да. Каким-то странным, необъяснимым образом тот, кто раньше всегда был для меня недосягаемым, пугающим "Старшим", теперь окончательно превратился в младшего брата. Моего младшего брата, за которым нужно было приглядывать, подчищать хвосты и насильно учить жить в этом мире. — Отрабатывай теперь, отото, — усмехнулся я, возвращаясь к медитации. Наруто недовольно засопел, но послушался. Интерлюдия Торико. Утро на юго-восточной окраине начиналось одинаково — со звенящей, сырой прохлады заброшенных садов и шуршания плотной бумаги. Конан жила в их доме на постоянной основе уже почти год. Бумажный Ангел окончательно закрепилась в периметре их маленького отряда; они делили быт, мелкие приграничные миссии и, кажется, у них с Сейреем всё уже давно было на мази. Оказалось, что своими острыми бумажками Конан умеет не только резать глотки патрульным Камня, но и идеально, до микрометра ровно нарезать тесто для домашней лапши на деревянной доске, отлично заменять бумагу на сёдзи и фусума, и… В общем, Торико даже немного завидовала. Сама-то она, комиссованная после ранения генином ещё, умела только академическую тройку и немного фуин. Но Сейрей умел вдохнуть жизнь, и в неё, и в ледяную леди оригами. А ещё та потихоньку начала осваивать то, что Сейрей, хмуро ухмыляясь, называл «неправильным дотоном» — прессовала целлюлозу с землёй так, что получались лёгкие, прочные плиты для ремонта прогнившей крыши. Вот только сам Сейрей последнее время ходил как в воду опущенный. Его обычно весёлый, лёгкий нрав будто притушили. Как будто в мае случилось что-то очень-очень нехорошее. Он предупредил Торико, что уходит на крайне ответственную миссию, которая значит очень многое. Поцеловал её и Конан перед уходом, весело улыбнулся и исчез. А вернулся… Уже другой человек. С пустым взглядом, глухим голосом и полным отсутствием вкуса к жизни. Как будто что-то, случившееся на той миссии, намертво сломало возлюбленного Торико. Он часами молча сидел на веранде, уставившись на верхушки криптомерий, и в его глазах читалась только глухая, леденящая пустота. Так тянулись месяц за месяцем.Сейрей стал молчаливым призраком самого себя, обнимал рассеянно, целовал в макушку, и тренировался, тренировался до полного упадка сил. Торико не понимала, что именно произошло на той миссии, но сегодня она должна была сказать. Была обязана. Ведь у неё уже второй месяц подряд не приходил цикл. Для здоровой куноичи, чьё тело ежедневно подвергалось нагрузкам, такая задержка могла означать только одно: Сейрей очень скоро может стать батей. Ну, или это просто шалят гормоны из-за слишком уж весёлой жизни втроём. Тяжело вздохнув, Торико поправила ремешок походной куртки и пошагала по лесной тропе к ближайшему приграничному поселению — искать местную повитуху, чтобы купить у неё проверенные травяные сборы. Ветхая лавка на окраине встретила её запахом сушёной полыни и чеснока. Старая слепая бабка, выслушав симптомы, лезть за сухими корешками и листьями не стала. Вместо привычных травок она совершенно буднично выложила на прилавок тонкую, плотную брошюру. Торико недоуменно нахмурилась, глядя на серо-синюю обложку, на которой красовался чёткий, ювелирно выписанный углём веер Учих. "О гигиене и гидратации. Автор Ми-чан". — Зачем мне эта макулатура? — хмуро поинтересовалась она, скрестив руки на груди. Старуха лишь беззубо ухмыльнулась, обнажая тёмные десны: — А ты полистай, дочка. Посмотри, что внутри. Торико недоверчиво потянулась к тетрадке, открыла её и принялась торопливо пролистывать страницы. Никакие схемы распределения жидкостей на первых листах её не интересовали. Но вскоре помимо сухих структур начали появляться характерные обводы женской фигуры, и бывшая куноичи начала понимать, чему посвящена книжка. Женскому здоровью. И всё самое интересное, разумеется, автор оставил на самый конец. Торико замерла, вчитываясь в названия двух финальных статей. Первая называлась: «Как сделать близость с мужчиной ещё ярче». А сразу под ней шла вторая: «Лёгкий способ проверки на беременность со схемой». Ниже был набросан аккуратный, простой рунный контур, который требовал лишь капли чакры и пары минут внимания. Спецификация для проверки была прямо перед ней. — Почём? — севшим, глухим голосом поинтересовалась Торико, не отрывая взгляда от рунного рисунка. Бабка хмыкнула, потирая сухие ладони: — Вообще-то за пятьсот рё отдаю, штука редкая, из самой Конохи везут. Но милахе, я гляжу, сильно нужнее. Триста. Торико не колебалась ни секунды. Да, это было ощутимо дороже, чем обычная традиционная смесь из трав, куда по старинке надо было капать чакру и кровь. Но точность коноховских чертежей стоила каждого рё. Не раздумывая, она выложила монеты на деревянный прилавок, схватила брошюрку, спрятала её под куртку и перехватив лямки сумки, сорвалась на бег по лесной тропе обратно к дому. Надо было быть во всём уверенной. Абсолютно во всём. Ведь если эта схема сейчас покажет то, что она думает... Сейрей снова улыбнется. Кого бы этот проклятый мир ни отнял у него на той майской миссии, возможно, прямо сейчас он вернул свой самый главный долг. Она прибежала к усадьбе, уже запыхавшись, прижимая брошюру ладонью сквозь ткань куртки, чтобы бумага не дай бог не помялась от быстрого бега. В главном коридоре поместья стоял сухой, чистый запах свежего клейстера и мокрого дерева. Конан обновляла сёдзи. Леди оригами аккуратно, микрон за микроном, расправляла своими бледными пальцами длинные целлюлозные ленты, перетягивая порванные за зиму раздвижные перегородки — те самые лёгкие рамные ширмы-сёдзи, что отделяли комнаты от галереи. Обычно на замену этих бумажных стен у местных плотников уходила уйма времени и сил: нужно было варить клей, ровно резать полотна, сушить их сутками под прессом, молясь, чтобы целлюлоза не пошла уродливыми волнами от сырости. Конан справлялась в одиночку за пару минут. Её бумажки ложились на деревянные рейки без единого зазора, намертво схватываясь с каркасом на её собственном, "неправильном дотоне". Перегородки получались плотными, как натянутый барабан, и глухо звенели от малейшего щелчка ногтем. Уловив присутствие подружки, Конан даже не повернулась, продолжая ювелирно разглаживать край сёдзи: — Ты быстро, Торико. Нашла свои травы? — Да... — та судорожно сглотнула, силясь перевести дыхание и спрятать брошюру поглубже за пазуху. — Бабка на рынке сказала, что нужного сбора нет, пришлось взять другое. Я... я пойду к себе, отдохну немного. Куноичи лишь молча и плавно кивнула. Её янтарные глаза куноичи скользнули по спине Торико, но расспрашивать она не стала — у них в организации не было принято лезть в чужие секреты, если те не мешали выполнению приказов. Сама Торико быстро, суетливо сбросила обувь, прошмыгнула по коридору, сдвинула тяжёлую глухую фусуму спальни и закрылась изнутри на засов. Сердце колотилось где-то в районе горла. Опустившись прямо на колени перед низким черным столиком, дрожащими пальцами вытащила серо-синюю брошюру и раскрыла её на самом последнем развороте. Чёткий угольный рисунок рунного контура для проверки на беременность словно ждал её. Согласно краткой инструкции на полях, чакра человека менялась при разных условиях. И самым заметным из них, разумеется, оставалась беременность: тело вырабатывало больше Инь-чакры, спектр стихий смещался в сторону Суйтона, а печать эти изменения как раз и показывала. Всё было пугающе просто. Судорожно выдохнув, она прижала ладонь к центру схемы, закрыла глаза и медленно, аккуратно подала в бумагу тонкий импульс своей собственной чакры. — Не подведи, Аяно-чан. — Выдохнула Торико. — Ты нужна Сейрею. Рунные цепочки под её пальцами пассивно, еле слышно налились мягким багровым свечением. Время пошло.