Протокол Импорта-3

------------------------------ Однажды ты проснёшься и поймёшь, что твои самые большие потери, самая тяжёлая боль и самые большие свершения — это всего лишь прошлое. После этого пути назад не будет. Из записок Сани ------------------------------ POV Хината Хьюга. Базовая форма На деревянном полу тренировочного зала Квартала Хьюга лежали три ровные стопки плотной серой бумаги, чистая тушечница и две новые, необкатанные кисти. За раздвижной сёдзи шумел тёплый майский дождь, смывающий с листьев криптомерий остатки весенней пыли. Я сидела, поджав под себя ноги, и аккуратно вела линию рунного контура. Напротив меня, на стене, висел старый свиток кланового Джуукена со всеми его строгими, вековыми догмами о мягкой руке и блокировке чакроканалов. Я зазналась. Задрала нос. Слишком рано стала смотреть на традиции с пренебрежением, слишком рано поверила, что новые схемы Наруто и Райтон в нервные узлы освобождают меня от монотонной, тупой рутины по строительству тела как боевой машины. Решила, что обманула вековые правила, начав пренебрегать выносливостью каркаса и точностью шага ради скорости молнии. Традиционное наказание старшей ветви, наверное, должно было вызвать слёзы. Раскаяние, может быть. Отец тогда не читал нотаций. Его жесткое, сухое воспитание ложилось хлещущими крест-накрест ударами по спине и… и не только. Очень доходчиво для дуры, которая решила, что от угроз можно небрежно отмахиваться. — Сначала научись бить руками, а потом уже молнией, — сказал тогда отец. И он был прав. Наруто был прав. Шиноби — это машина для доставки смерти. Без скорости ты эту смерть никогда не доставишь по назначению. Без выносливости ты сломаешься раньше, чем от тебя будет хоть какая-то польза. Без баланса ты никогда не попадёшь. Бамбуковая палка как средство просветления. Поэтому теперь, после часов на полигоне, когда мозоли начинают кровоточить, а мышцы забиваются до полной неподвижности, я возвращаюсь в додзё и штудирую записи Наруто-куна. Отрабатываю все приёмы неправильного Суйтона, которым так легко распоряжается его мать на встречах кружка куноичи. Эту тетрадку Наруто-кун оставил в ту майскую ночь перед операцией. Он тогда крепко обнял меня, будто прощаясь, и передал самое главное оружие любого адепта изнурительных тренировок — способность быстро восстанавливать мышцы. Простая логика. Чем быстрее лечишься, тем быстрее снова в бой, тем быстрее ты становишься сильнее. Кисть свободно шла по серой бумаге, пока под кожей тонкие ленты Тайнай вымывали токсины и молочную кислоту. Полгода назад полное восстановление занимало до трёх часов. Сейчас я укладываюсь в час. Ровно столько, чтобы переписать одну страницу методички идеальным почерком. Однажды я соберу их все, подошью и передам знание дальше. Кисть остановилась, и я, сосредоточившись, перехватила круглую каплю туши в воздухе, плавно перенаправив её обратно в чернильницу. Крутящаяся в голове мысль, наконец, оформилась до конца. Наруто окончательно перестал быть похожим на того человека, которого я встретила четыре года назад. В нашу самую первую встречу, когда меня на улице травили хулиганы, он не стал кричать или лезть в драку. Он просто холодно, без единой лишней эмоции залил их какой-то вонючей, едкой дрянью из баллончика. Сейчас-то я уже понимаю, что тогда Наруто с трудом переставлял ноги из-за Гогё фуин на животе и физически не мог драться. Но в тот день меня до глубины души впечатлила именно эта отстранённая, леденящая рациональность маленького мальчика. Он меня спас, и я решила, что он добрый человек. В моих глазах он был героем. Только ведь Наруто никогда не был героем. Не был добрым. Он был прагматичным, отстранённым, безжалостным — в первую очередь к себе. Он превратил себя в инструмент выживания, решая проблему печати. Вот только любой другой бы сфокусировался на собственном спасении. А Наруто… Он оказался ещё и самоотверженным. Слишком далеко стоящим впереди всего мира по своему мышлению. И когда однажды появился в странной, воссозданной им самим экипировке инженера Узушио, я не удивилась. Гений есть гений. Его пытались похищать. Мешали работать. А он как-то справился. И умудрялся ещё учить нас. Как дышать. Как относиться к окружению. Где искать силы, а где стихию. Его любимые нецензурные принципы о том, что стихия везде, и незачем тратить чакру на её создание, поначало казались дикостью. Глупости? Детские игры? Клан Учиха так не считает. И теперь с ними считаются даже при дворе. Нынешний он оказался добрым. Всё ещё оставался упрямцем, цепляющимся за свою оранжевую куртку, и всё ещё улыбается мне при встрече в Академии. Но теперь это была улыбка обычного ребёнка. Настоящего, живого десятилетнего мальчишки. Я видела, что в классе он еле-еле учится, с трудом успевая за остальными. Он полностью утратил прежнюю запредельную эффективность. Но меня это почему-то совсем не отталкивало. Я долго, очень долго оба этих года не могла понять… Почему рядом с ним стало так легко и спокойно дышать? Как вышло так, что теперь я становлюсь сильнее не из страха не соответствовать, а из собственного желания однажды защитить? Только сейчас, под мерный стук дождя по крыше, до меня наконец дошло. Я больше не сравниваю его с тем прежним гением, который когда-то перевернул мою жизнь. В сравнении больше нет смысла. Старший всезнающий брат сделал свою работу и ушёл. Не прощаясь, не разводя слёзы. Очень в духе старого Наруто. Вот почему я перестала надеяться на его возвращение. Он бы этого не хотел. Для других это не так очевидно, но сердце не обманешь: старый Наруто хотел, чтобы жил именно этот балбес с дурашливой улыбкой, обожающий своих мелких и курагу. А потому придётся жить. Тот далекий, самоотверженный Наруто ушёл насовсем, оставив нас один на один с миром, который он для нас приготовил. С правилами, которые пока понимаем только мы, Нео-Узушио. И с большим долгом. Ведь однажды придётся вернуть в этот круг нового Наруто. Настоящего, живого. И его тоже можно любить — бережно, спокойно, как хрупкого ребёнка, детство которого было куплено жизнью одного неприятного, удушливого гада. Лист встопорщился влажной коркой. Ну вот, не успела поймать слёзы. — Бестолочь, — прошептала я, почему-то улыбаясь. И, скомкав лист, взяла новый. Начинаем ещё раз. Начисто. POV Ируки Умино Я сидел за учительским столом, тупо уставившись на стопку тетрадей с промежуточными экзаменами Академии. За окном шумел привычный майский дождь, но чернила расплывались у меня перед глазами совсем по другой причине. Два года. Прошло целых два года с той безумной майской ночи, когда прежний Наруто исчез, оставив вместо себя обычного ребенка. И именно сегодня, проверяя контрольные, я вдруг отчетливо осознал, что весь мой класс теперь окончательно разделился на две категории. Первая — обычные, нормальные дети. Вторая — те, кого успел заразить своим мышлением прежний Наруто. Саске, Шикамару, Ино, Хината. Особняком стоит бездарь Ли из старшего класса, который раньше шагу ступить не мог без подсказки. Они не стали сильнее в чакре. Они просто думают совершенно иначе. Мне самому с каждым месяцем становится всё труднее преподавать. Старые, проверенные годами академические объяснения больше не работают. Если раньше обычные ученики спрашивали меня "как правильно сделать технику", то эти заражённые начинают дотошно допытываться: "почему именно так устроен этот контур". Они лезут в саму архитектуру чакры, ломают базовые парадигмы, и я ловлю себя на глухом, постыдном страхе перед собственными учениками. Каждый вечер я сажусь и заново переписываю собственный конспект урока. Сам. По косточкам разбираю старые лекции, потому что точно знаю: если я этого не сделаю, завтра у доски они снова загонят меня в тупик своими въедливыми вопросами. А это значит, что поменялись не только ученики. Преподавателям тоже приходится соответствовать. Учиться у собственных учеников. Значит, я всё же помолился правильному ками. Секрет полишинеля про «домашнее дообучение» в Квартале Учиха тоже, как оказалось, не был причиной для беспокойства. Недавно я лично общался с Микото-сан — всерьез переживал, не вредно ли для нежного, неокрепшего Инь-контура Наруто вот такое прямое, агрессивное внедрение знаний через глаза. Мать семейства тогда лишь спокойно, экспертно заявила, что лично проконтролировала процесс и обучила Саске только самым мягким, бережным техникам трансляции. Спорить с ней было бессмысленно. В её присутствии Суйтон в воздухе становился настолько живым, что поневоле никаких сомнений в её компетенции не оставалось. Хокаге-сама на прошлой неделе даже предложил мне сдавать экзамен на токубецу-джонина по классу полевой тактики. Старик Сарутоби оценил мои новые конспекты. Но я, скорее всего, откажусь. Высшие тактические чины никто не будет держать в тылу, их сразу заберут в поле. А если я уйду, то просто не доучу этих детей. Кто-то должен оставаться здесь и держать для них нормальный, человеческий баланс. Я вздохнул, поправил стопку тетрадей и вытащил следующий лист. По старой, въевшейся в подкорку привычке я отложил работу Наруто «на потом». Я всегда проверял его контрольные самыми последними. Раньше я точно знал, что там обязательно окажется какая-нибудь запредельная, пугающая дичь, которую мне придётся расшифровывать до глубокой ночи. Теперь я этого почти ждал. Помотав головой, взял отложенную работу. Я занёс руку с красной кистью, открыл тетрадь. И улыбнулся. Никакой дичи не было. Передо мной лежала самая обычная, нормальная школьная работа. Где-то чуть сильнее среднего уровня. Где-то ощутимо слабее безупречного Саске. А вот в третьем задании — вообще глупая, чисто детская ошибка по невнимательности. Я позволил себе еле слышный смешок. Дурак с инерцией мышления. Я ведь уже целых два года подсознательно жду, что этот мальчишка вдруг снова напишет решение, которое учитель Академии понять не сможет. Я два года ждал возвращения того пугающего гения. А передо была работа обычного десятилетнего балбеса. И от этой простой мысли мне стало одновременно так легко и почему-то очень больно. Я поймал себя на том, что больше не раздражаюсь на его глупые промахи. Потому что ошибаться — это нормально. Нормально быть обычным ребёнком, путаться в именах Хокаге и забывать знаки. Ненормально было то, другое. Те леденящие, невозможные стандарты, которые Кукловод выкрутил на максимум, прежде чем уйти насовсем. Самое странное, что за Наруто теперь больше не нужен был этот удушливый, круглосуточный пригляд АНБУ. И от этого в груди разливалась странная, тёплая радость. Мальчик рос в семье, окруженный заботой. Это было правильно. Потому что оба мужчины, кого мог бы подтолкнуть к этой роли моральный долг — Какаши как лучший ученик его отца и я как его первый учитель — чёрт побери, нифига не состоялись как отцы. Мы умели воевать, умели проверять свитки и читать лекции у доски, но мы совершенно не знали, что делать со сломанным детством. Микото-сан знала. И Саске знал. А нам оставалось лишь вовремя проверять их контрольные и защищать из теней. Я аккуратно вывел красной тушью честную оценку на полях, закрыл тетрадь и устало потер переносицу. Ожидание закончилось. Мир пошёл дальше. POV Мито Учиха Я не понимаю, что такое смерть. Взрослые часто говорят это слово, когда думают, что я занята кубиками, но для меня оно ничего не значит. Я понимаю запахи и сны. Мама сидит позади меня на татами и медленно, бережно расчесывает мне волосы. Нарик возится тут же, на полу у веранды — он упрямо пытается смастерить какую-то смешную деревянную птицу, сопит носом и то и дело роняет детальки. Он шумный. Я переворачиваю куклу, смотрю на брата, а потом неожиданно поднимаю голову. — Мам. Рука мамы с гребнем на секунду замерла в моих волосах. — Что, Мито-чан? — От братика пахнет не так, как во сне. В комнате сразу становится очень тихо. Только дождь шуршит по крыше. Мама сначала вообще ничего не отвечает. Не знаю почему, но её ладонь, лежащая на моем плече, вдруг становится чуть прохладнее. — А как пахнет во сне, милая? — тихо спрашивает она. Я долго кручу в руках куклу, вспоминая те странные картинки, которые приходят ко мне по ночам. Там тоже есть Нарик, но он какой-то чужой. — Во сне он всегда холодный, — совершенно серьезно говорю я, уставившись на свои кубики. — Стоит и смотрит. И пахнет от него грозой. Очень сильной, страшной грозой и железками. А тут... Я принюхиваюсь к воздуху, летящему от Нарика, который как раз уронил деревянное крыло и тихонько выругался под нос. — А тут он пахнет домом. Курагой и сухой травой. Мне тут больше нравится. И возвращаюсь к своим игрушкам. Для меня это просто обычный, понятный факт. Сны дурацкие, а дома хорошо. Мама ничего не говорит. Она плавно выпускает прядь моих волос, поднимается с татами и молча отворачивается к окну, уставившись на капли дождя на стекле. Её плечи как-то странно, тяжело опускаются, будто она только что сбросила огромный походный рюкзак. Я вижу в отражении стекла её лицо и не понимаю, почему она не улыбается. Ведь всё же хорошо. Тот холодный и грозовой Нарик из ночных кошмаров больше не приходит. Зато этот, нынешний — со своей дурашливой улыбкой и сломанными деревянными птицами — теперь всегда рядом. Pov Торико Кугури растёт настоящим маленьким диверсантом. Для неё не существует понятий «закрыто», «нельзя» или «личное пространство отца». Даже барьеры, которые Сейрей ставит на кабинет, она обходит с пугающей лёгкостью, словно само пространство вокруг неё слегка искривляется. Я нашла дочь в кабинете: она мирно посапывала, устроившись в гнезде из важных свитков, словно это была обычная перина. Вздохнув, я аккуратно взяла малявку на руки. И в ту же секунду мир вокруг дрогнул. Не звук. Не вибрация пола. Но я почувствовала это — тонкое, почти неуловимое изменение влажности воздуха, смещение потоков воды в доме. Сработал тот самый сенсорный Суйтон, которому Сейрей учил меня с жестокостью армейского инструктора, до седьмого пота и дрожи в руках. Я до сих пор помню его ультиматум, когда я пыталась отлынивать: — Не хочешь учиться? Ну ладно. Тогда я вас с Кугури отправлю на стажировку в Коноху. Родня будет счастлива присмотреть за дочуркой, раз мать у неё бестолковая. Одна мысль о клановых интригах Учиха и гиперопеке их главной леди Микото, при всей моей любви к одиночеству, тогда вогнала меня в холодный пот. Я выучила Суйтон за неделю. Из воздуха, словно разрезая ткань реальности, вынырнул муж. Чуть погодя за ним, скользя тенью, появилась Конан. Оба были мрачнее тучи, от них буквально веяло холодом и запахом озона. Тяжёлые чёрные плащи с алыми облаками полетели на пол — неаккуратно, небрежно, словно шкуры убитых зверей. Они уселись за стол, не сговариваясь. Вопросов я задавать не стала. Мудрая жена знает закон выживания рядом с S-ниндзя: сначала мужа надо усадить. Потом снять с него тяжёлую обувь. Накормить горячим. И только когда первый голод будет утолен, можно приставать с расспросами. Так что сначала суп. — Не задалась миссия? — ненавязчиво поинтересовалась я, когда оба взяли ложки. Сейрей тяжко вздохнул, Конан холодно молчала. — Конан, ты? Что за похоронные лица? Неужели всемогущий Бакухацу но Сейрей наконец-то нашёл то, что взорвать не смог? Муж от моей лёгкой насмешки не разозлился, но помрачнел ещё сильнее. Он смотрел в темную жидкость супа, словно видя там что-то своё. — Джузо Бива погиб, — глухо бросил он, сделав первый глоток. Я замерла с половником в руке, мгновенно растеряв весь ироничный настрой. В Акацуки смерть — дело обычное, но гибель напарника — это всегда тяжёлый удар по карме и балансу. — Кто? Напарник? — Сейрей молча кивнул. — Как так вышло? Не уберёг? — Мог спасти, — он устало дёрнул плечом, и я увидела, как напряжены мышцы под его рубашкой. — Но цель оказалась немножко выше головы. — А что так? — я удивлённо приподняла бровь. Сейрей редко признаёт чьё-то превосходство. — Мизукаге, — тихо усмехнулась Конан, присаживаясь рядом и беря чашку с чаем. Её пальцы были белее фарфора. — Да ладно... — я аж присвистнула. — Это же как вас так угораздило? Пересечься с Четвёртым? — Пути-дорожки, — Сейрей раздражённо ковырнул палочками рис, но есть не начал. — У нас была своя миссия, у него — своя. И оказалось, что Ягуре что-то не понравился стиль Джузо. Прям аж до дрожи в коленках. — Сейрей скромничает, — Конан тонко улыбнулась, глядя на него. — Там помимо Мизукаге был элитный отряд оининов. «Ансацу». Либо всё взрывать к чертям и светиться на весь мир, либо отходить. — Судя по тому, что муж жив, а страна Тумана ещё не в руинах, взрыва сегодня не случилось? — Я пока как-то не готов становиться международной целью номер один, — Сейрей всё же поднёс рис ко рту, но жевал без вкуса. — Пять миллионов в Книге Бинго меня вполне устраивают. А после убийства Каге ставки взлетят до десяти и выше. А это значит, что один скупердяй в организации может и поступиться своими принципами ради такой суммы. — Какузу не будет на тебя охотиться, дурак, — рассмеялась Конан, и её смех был похож на шелест сухой бумаги. — У него свои принципы. И свои счета. — Бережёного и ками берегут, — отрезал Сейрей. — Лучше быть слишком дешёвым для нашего казначея, чем думать, когда он придёт забрать твой труп в пункт обмена, чтобы вернуть вложения. Кугури недовольно заворочалась у меня на руках, почуяв чужое настроение. Я и среагировать не успела. Миг — и она уже сидит на коленях у отца, уткнувшись носом в его грудь. «Унаследовала перемещения, что ли...» — с ужасом и умилением подумала я. Я покачала головой, бережно забирая дочь и позволяя мужу наконец поесть нормально. — В Акацуки уже вовсю смеются, — Сейрей криво ухмыльнулся, подперев щеку рукой, глядя, как дочь играет с его пальцами. — Называют меня «убийцей напарников». Орочимару сбежал, Джузо погиб… Этак со мной скоро вообще ни один идиот работать не захочет. Стану изгоем. Конан безразлично пожала плечами, допивая чай: — Не переживай. У Пейна уже есть новый перспективный кандидат. Из тех, кого не так-то просто убить. Даже Мизукаге придётся попотеть. — И кто этот смертник? — полюбопытствовала я. Леди оригами легкомысленно покачала головой: — Какой-то джонин тоже из Тумана. Из клана Хошигаке. Кисаме зовут. Говорят, у него чакры столько, что он почти как Биджу. Может, поживёт хоть чуть дольше в компании нашего духа взрывов, — Конан допила чай. Сейрей лишь отмахнулся: — Посмотрим. Главное, чтобы он не оказался тем ещё занудой с акульими зубами. Я хмыкнула, забирая у мужа пустую пиалу: — С твоим везением, наверное, окажется. Ладно, хорош болтать про трупы и деньги. Давайте кушать, пока горячее. Лица Конан и Сейрея чуть разгладились после нашей небольшой пикировки, свинцовые тучи над столом начали расходиться. Значит, можно расслабиться. Значит, они дома.