Протокол Импорта-3

---------------------------------- Я ненавидел этот мир. Однажды семена моей ненависти взойдут, и тогда не пытайтесь касаться их, жить рядом или понимать. Иначе однажды тоже рискуете проснуться богом. Из записок Сани ---------------------------------- POV Шисуи Учиха Наша с Итачи договорённость всегда была простой: он держит небо Конохи, пока я держу небо семьи. После того как матушка Микото застукала меня в храме Идзанами и заставила сознаться, кто я такой на самом деле, прятаться от своих стало бессмысленно. Итачи и так знал, что я жив — мы регулярно обменивались вестями через воронов его Мангекё. Фугаку-сама выслушал мой доклад с каменным лицом, кивнул и больше никогда не поднимал эту тему. Для него было достаточно того, что клан получает ещё один актив, пусть и невидимый для внешнего мира. Для Конохи я по-прежнему мёртв. Бакухацу но Сейрей — это просто S-ранговый псих с гетерохромией, которому Пейн зачем-то доверил алые облака. А Шисуи Учиха, Шуншин но Шисуи — утонул в реке Нака восемь лет назад, и официально его тело так и не нашли. Эта двойная жизнь выматывала, но за последние годы я научился находить в ней странное, уютное равновесие. Дома меня ждали Торико и девочки. Кугури сейчас два с половиной года. Она родилась в пятьдесят восьмом, через девять месяцев после того разговора в храме. Именно её появление выдернуло меня из той глухой, беспросветной депрессии, в которую я провалился после мая. Конан тогда сказала, что это «замещение объекта привязанности» — типичный аналитический жаргон Акацуки. Но когда Кугури впервые схватила меня за палец и улыбнулась, мне было плевать, как это называется. Просто отпустило. А шесть месяцев назад родилась Аяно. И снова от Торико. Конан поглядывала на подругу с какой-то странной, тихой завистью, но когда я в очередной раз предложил ей сходить на осмотр к матушке Микото — та, мол, за один сеанс весь гидробаланс поправит и расскажет, что к чему — Бумажный Ангел лишь покачала головой. «Я пока не готова к такой... прозрачности», — сказала она. И я не давил. Захочет — придёт сама. Быт с двумя детьми превратился в бесконечную череду маленьких, нежных хаосов. Я научился спать по-солдатски: два часа ночью, полчаса днём, пятнадцать минут на веранде, пока девочки возятся с игрушками. В любой момент, когда выдавалась свободная минута, я отключался мгновенно и так же мгновенно просыпался. Джирайя-сама однажды сравнил это с «сеннин-модо для бедных», но я бы сказал, что это просто инстинкт выживания молодого отца. Недавно у Аяно начали резаться зубки. И вот тут я по-настоящему оценил гений Хозяина. В старые времена, когда у младенцев резались зубы, весь дом ходил на цыпочках, а родители по очереди дежурили у люльки с мокрыми тряпками и травяными отварами. У нас всё было иначе. Я достал из семейного тайника два медных кольца-прорезывателя — те самые, которые Хозяин когда-то сделал для близнецов Микото-сама. Фуин-контур на внутренней стороне ободка гасил кинетическую энергию укуса, преобразуя давление в мягкую, охлаждающую вибрацию Суйтона. Десны заживали быстрее, боль уходила, и Аяно довольно причмокивала во сне, сжимая кольцо пухлыми пальчиками. Кугури свой прорезыватель уже переросла, но иногда всё равно таскала его в кармане — «на всякий случай». Саня замутил эти штуки ещё восемь лет назад, когда сам был шестилетним калекой в экзоскелете. «Тривиализация высшего запечатывания», как он это называл. Печать Четвёртого Хокаге, переписанная в пассивный медицинский байпас. Я смотрел на спящую дочь и думал: вот оно, наследие. Не громкие победы, не государственные заказы. Вот это. Кольцо, которое делает жизнь чуть легче. Сегодня девочки остались с мамой и Конан, а я отправился в Коноху. У меня было дело. --- На сороковом полигоне Квартала Учиха пахло сырой землёй и приближающейся весной. Февраль в этом году выдался мягким, и снег уже начал подтаивать, обнажая прошлогоднюю жухлую траву. Наруто ждал меня у тренировочных столбов — растрёпанный, в неизменной оранжевой куртке, и с тем самым выражением лица, которое я слишком хорошо помнил по собственному детству. Смесь упрямства и глухого непонимания: «Почему опять не получается?» — Привет, Шисуи-нии, — буркнул он, не поднимая глаз. — Я тут пытался... ну, то, что в свитке написано. Опять не выходит. В его руках был тот самый свиток. «Основы контроля чакры, издание Хатаке». Подарок Какаши-сана, сделанный Наруто на пятый день рождения. Этот свиток стоил баснословных денег. Нет, не так — он был клановым достоянием, семейной реликвией, которую Хатаке передал своему ученику ещё до того, как Наруто официально стал шиноби. К нему нельзя было подходить с позиции бабла. Его надлежало вызубрить, впитать, превратить в часть собственного тела. Но Наруто этого не осознавал. Для него это была просто ещё одна книжка, которую «все заставляют читать». Как дневник Сани. Как методички матушки Микото. Как учебники Академии. — Ты понимаешь, что у тебя в руках? — спросил я, присаживаясь рядом на корточки. — Свиток, — пожал плечами Наруто. Я вздохнул. Терпение, Шисуи. Терпение. Ты сам был таким же в его возрасте. Хуже. Ты вообще блевал после первого убийства. — Это не просто свиток, Наруто. Это клановое наследие Хатаке. Какаши-сан отдал его тебе, когда ты ещё ходить нормально не мог из-за Гогё Фуин. Знаешь, почему? Потому что он верил — ты справишься. И ты справился. В прошлой жизни. Наруто нахмурился, переваривая. Потом поднял глаза: — А сейчас я, значит, не справляюсь? — Ты справляешься, — я мягко улыбнулся. — Просто медленнее. И это нормально. Я встал в стойку и хлопнул в ладоши: — Давай. Контроль чакры — это физическое качество, как выносливость или скорость. Его нельзя загрузить через гендзюцу. Сколько бы Саске ни вливал тебе в голову готовых схем, мышцы и каналы должны натренироваться сами. Показывай, что ты там «не выходит». Наруто кивнул и вытянул руку. С листиком он справлялся уже неплохо — вращал на ладони, даже умудрялся удерживать на лбу целых полторы минуты. С хождением по воде было хуже: три шага, потом рябь, и он проваливался по щиколотку. А вот с деревьями... — Я не понимаю, — признался он, отряхивая мокрые штаны после очередного падения. — Листик крутить — это понятно. Вода — это тоже понятно. А нахрена мне ходить по стенам, растопырив пальцы?! Я посмотрел на него. Потом на свои руки. Потом снова на него. И дал ему подзатыльник. — Потому что я так ходил, — спокойно сказал я. — Итачи так ходил. Саске так ходил. И ты будешь так ходить, пока воду не почувствуешь. Потому что ты Узумаки-Учиха. А Учиха все — маги неправильного Суйтона. Наруто потёр затылок и надулся. — А при чём тут Суйтон? Мы же чакру тренируем! — При том, что контроль чакры в обеих стихиях завязан на очаг. Если ты научишься правильно дышать и калибровать поток, ты потом сможешь выбрать любую стихию. А если не научишься — ни одна тебе не поддастся. Понял? — Понял, — буркнул он. — Можно ещё вопрос? — Можно. — Если я снова залезу в дневник Сани, ты мне опять затрещину дашь? — Смотря что ты там вычитаешь. Если попытаешься повторить его фокус с Каварими на уровне джонина — да, дам. Если просто читать — нет. — Тогда я просто читать, — он потёр затылок и вдруг расплылся в хитрой улыбке. — А знаешь, что Саня пишет про Буншин? — Что? — Что это не про «разделение внимания», а про «перегрузку визуального канала врага». И что Тобирама вообще-то был ленивой жопой, который не хотел драться. Я замер. Потом медленно перевёл взгляд на этого несносного пацана, который только что процитировал Хозяина почти дословно. — Саня это написал? — тихо спросил я. — Ага, — Наруто с гордостью вытащил из-за пазухи потрёпанную тетрадь. — Вот. Глава про «Пресвятую Троицу академических дзюцу». Там ещё написано, что Хенге — это инструмент подмены свойств, а Каварими — это про переопределение координат, а не про замену. Я смотрел на тетрадь. Хозяин продолжал учить. Даже сейчас, даже мёртвый (или кем он там стал), он находил способ дотянуться до этого мальчишки и вбить в него правильные концепции. — Ладно, — сказал я, убирая руку от его затылка. — Тогда ты уже знаешь, что Буншин — это про визуальный шум. Показывай, чему научился. Наруто просиял. — Я тут такое придумал! Смотри! Он отошёл на несколько шагов и сложил руки в печать. На его лице появилось то самое выражение крайней сосредоточенности, которое обычно предшествовало либо прорыву, либо взрыву. Я на всякий случай приготовился разворачивать мобильный контур подавления. *Пфф!* Рядом с ним возникли четыре фигуры. Они были ужасны. Раздутые, пульсирующие коконы из серо-голубой чакры, которые лишь отдалённо напоминали человеческие силуэты. Они не стояли смирно — они дёргались, вибрировали, и каждый раз, когда Наруто делал шаг в сторону, они повторяли его движение с ломаной, рваной задержкой. — Я назвал их «буншин-пугала», — гордо объявил Наруто. — Они должны не заменять меня, а просто сбивать с толку. Саня сказал, что если их будет пятьдесят штук, враг испугается и убежит, даже если это просто дёргающиеся пятна! Я медленно обошёл «пугала» по кругу. Они провожали меня своими раздутыми «головами», и это было... на удивление эффективно. Да, они не были копиями. Да, они не могли обмануть даже генина вблизи. Но на расстоянии, в лесу, в сумерках... — Неплохо, — признал я. — Очень неплохо. Но почему именно четыре? — Потому что на пятом у меня чакра кончается, — честно признался Наруто. — Я пробовал пять, но они сразу рассыпались. — Значит, работаем над очагом, — я хлопнул его по плечу. — Контроль, Наруто. Контроль и ещё раз контроль. Когда ты сможешь держать пятнадцать пугал и не падать в обморок — тогда перейдём к следующему этапу. — А что на следующем этапе? — его глаза загорелись. — Хенге «подкраска реальности» и Каварими с тетрадками, — я ухмыльнулся. — Но это только после того, как ты перестанешь тонуть в луже. Наруто вздохнул и снова встал в стойку. Его пальцы привычно растопырились — жест, который мы, Учиха, знали наизусть. Жест, с которого начинался путь в маги неправильного Суйтона. Я смотрел на него и думал о том, как странно всё сложилось. Восемь лет назад я, наследник клана, учился у шестилетнего калеки в экзоскелете. А теперь я, S-ранговый нукенин и отец двоих детей, учу одиннадцатилетнего пацана, который понятия не имеет, кем он был в прошлой жизни. И в этом было что-то правильное. Что-то, что Хозяин назвал бы «устойчивой системой с распределённым управлением». — Шисуи-нии, — Наруто вдруг прервал упражнение. — А Саня был хорошим человеком? Я замер. Вопрос был простым, детским, но за ним стояло всё: память, вина, долг, любовь. — Нет, — сказал я, и Наруто вздрогнул. — Саня не был хорошим. Он был эффективным. Он был жёстким. Он называл меня рабом. — А... — И он был моим лучшим другом, — добавил я. — И твоим тоже. Когда-нибудь ты это вспомнишь. Или прочитаешь в его дневнике. А пока — давай-ка, растопыривай пальцы. У тебя ещё пятнадцать минут, прежде чем Мито проснётся и начнёт искать, кому бы стянуть печеньку. Наруто послушно вернулся к упражнению, а я остался стоять, глядя на его взлохмаченный затылок. Саня, Хозяин, Кукловод — кем бы ты ни был сейчас, спасибо. За кольца. За дневник. За этого мальчишку, который снова учится ходить по воде. За то, что ты не оставил нас одних. Интерлюдия Орочимару В одной из самых глубоких и защищённых лабораторий, спрятанной в скальном монолите на границе Страны Риса, воздух был стерилен до скрежета. Орочимару сидел неподвижно уже третий час, и перед ним на столе лежала тонкая, зачитанная до дыр брошюра «Об инженерии чакры: Том 1». Автор, скрывающийся за вульгарным псевдонимом «Дядюшка Фуинщик», писал о вещах, которые для Орочимару всегда были интуитивно понятны, но которые он никогда не пытался формализовать. Чакра для него была инструментом, продолжением воли, способом перекраивать плоть. Для автора же чакра была системой. Физической, измеримой, поддающейся расчёту. И Орочимару, будучи прежде всего биологом, чувствовал, как его собственное понимание трещит по швам, сталкиваясь с этим новым, механистическим взглядом. Эти его «закодированные энергоматрицы». Это его «пропускная способность меридианов». Для обычного шиноби это звучало бы как бред сумасшедшего теоретика. Для Орочимару это звучало как вызов. Он ненавидел этот текст. Он ненавидел его так же сильно, как когда-то ненавидел своего учителя за то, что тот не видел очевидного. Но он не мог оторваться. Он перечитывал каждую главу, строил от руки схемы распределения чакры, пытался опровергнуть выводы автора — и каждый раз упирался в одну и ту же стену. Этот мальчишка был прав. Не потому что был умнее. А потому что смотрел на мир шире. «Нарушение баланса Инь и Ян в живой ткани следует рассматривать не как проклятие или благословение, а как обычную болезнь, поддающуюся коррекции через внешнее вмешательство», — гласил один из абзацев. Орочимару перечитал его трижды. А затем перевёл взгляд на стеклянную камеру, где в поддерживающем растворе лежал Кимимаро. Последний из клана Кагуя умирал медленно и мучительно. Костный туберкулёз, разъедающий его скелет, был не просто болезнью — это было системное, фундаментальное нарушение работы его собственной ДНК. Регенерация, дарованная клану Кагуя, превратилась в проклятие. Кости росли слишком быстро, деформировались, ломались и снова росли — уже неправильно. Это было похоже на рак, только рак костной ткани, разлитый по всему телу. — Если бы ты был нормальным шиноби, — прошептал Орочимару, глядя на спящего мальчика, — я бы просто пересадил тебе новые органы. Но ты Кагуя. Твоё тело отвергает всё, что не является твоей собственной чакрой. И даже собственные органы ты не можешь контролировать — они растут слишком быстро, превращаясь в опухоли. Он отложил брошюру и подошёл к камере. Диагноз, который он поставил Кимимаро три года назад, был окончательным и беспощадным: полная замена скелета. Не одного позвонка. Не одной кости. Всего скелета. Но до сегодняшнего дня у него не было инструмента, способного осуществить это без убийства пациента. Подавить регенерацию Кагуя? Невозможно. Она была встроена в сам код его чакры. Остановить её означало убить носителя. Но автор брошюры предлагал иной подход. Не подавить. Перенаправить. Орочимару вернулся к столу и ещё раз внимательно изучил рунную схему, которую он скопировал с тридцать четвёртой страницы. На первый взгляд, это был стандартный контур медицинского ирьёдзюцу, но Орочимару уже видел разницу. Эта схема не лечила. Она создавала «слепок» здоровой ткани, а затем принудительно замещала им поражённый участок, одновременно блокируя локальную регенерацию пациента. Точечно. Не всего тела — только того кусочка, который нужно заменить. — Сначала подавить, — прошептал он, беря в руки скальпель. — Потом удалить. Потом заменить. И только потом — держать под контролем, пока не убедимся, что рецидива нет. Он провёл первую операцию через два часа. Это было ювелирно. Орочимару работал не как хирург — как часовщик, разбирающий сложнейший механизм. Схема из брошюры легла на тело Кимимаро идеально, как будто была создана специально для этого случая. Чакра хлынула в контур, и Орочимару увидел, как крошечный фрагмент поражённой костной ткани — всего один позвонок — начал медленно, неотвратимо отделяться от здоровой плоти. Регенерация Кагуя, готовая немедленно заполнить пустоту новой, уродливой костью, наткнулась на невидимый барьер и беспомощно затихла. А на месте удалённого фрагмента уже разгоралось зеленоватое свечение. Чакраплоть. Искусственная, но живая. Она пульсировала в такт сердцебиению Кимимаро, и Орочимару знал: через сутки она схватится, через трое — полностью интегрируется в тело, став его неотъемлемой частью. И главное — она не будет запускать регенерацию Кагуя, потому что сама по себе является «правильной» матрицей, которую больное тело примет за свою. — Один есть, — выдохнул Орочимару, откладывая инструменты. — Осталось двести пять. Он провёл рукой по лицу, чувствуя непривычную, почти забытую усталость. Это была не та усталость, что накатывала после экспериментов. Это была усталость от осознания масштаба работы. Двести пять костей. Двести пять операций. Каждая — с риском летального исхода. Каждая — с необходимостью перепроверять, не пошла ли регенерация по старому, сломанному пути. И только после того, как весь скелет будет заменён, можно будет говорить о полном исцелении. Он снова открыл брошюру на последней странице. Там, внизу, уже знакомым неровным почерком было написано: «Если однажды поймёшь больше меня — пожалуйста, объясни это красиво. Меня самого уже заебало». Орочимару прочитал это единожды. И вдруг рассмеялся. Это был странный, гортанный, почти булькающий смех, который эхом разнёсся по пустой лаборатории. В нём не было ни злобы, ни торжества. Только абсурдное, горькое восхищение перед лицом того факта, что его, гения, бессмертного саннина, оставили после себя записку с просьбой «объяснить это красиво», когда он дорастёт до нужного уровня. И дело было даже не в масштабе ума этого проклятого мальчишки. Дело было в том, что он, Орочимару, никогда больше не сможет с ним поговорить. Автор был мёртв. Или бесследно исчез. И оставшееся после него наследие — эти книги, эти схемы, эти едкие, циничные ремарки на полях — было всем, что осталось от ума, который Орочимару так отчаянно хотел препарировать. Он отсмеялся, вытер выступившую в уголке глаза влагу и посмотрел на спящего Кимимаро. — Значит, двести пять, — тихо сказал он. — Ну что ж, мальчик. Похоже, твой создатель оставил мне работу на ближайшие несколько лет. И если я справлюсь... возможно, я наконец-то смогу объяснить это красиво. POV Рок Ли. Два с половиной года — это очень много, когда тебе двенадцать. И очень мало, когда каждый день ты заходишь в комнату, где пол меняется с потолком, а желудок до сих пор помнит первые недели тренировок. Свиток мне передал Саске. Это было в мае, сразу после того, как Наруто заперся в подвале и перестал быть собой. Я тогда не понял, что значит «перестал быть собой». Думал, он просто устал, или ранен, или придумал какую-то очередную сложную штуку, которую нам пока рано знать. Я ждал, что он выйдет, хлопнет меня по плечу, назовёт «моим самым упрямым бездарем» и снова затащит в ту комнату. Он не вышел. Вернее, вышел — но не тот. Я помню, как впервые увидел его после операции. Он сидел на веранде, болтал ногами и ковырял палочкой гречневую лапшу. Улыбался. Смотрел на меня — и не узнавал. То есть узнавал, конечно, мы ведь учились в одной Академии, но это был взгляд обычного мальчишки, который видит перед собой просто ещё одного ученика из старшего класса. Не гения, который когда-то выбил из него всю дурь за пятнадцать минут. Не наставника, который объяснил, что «поток — это сила». Просто прохожего. Вот тогда я и понял. Он не вернулся. Старый Наруто — тот, что называл меня «фанатиком» и заставлял блевать в гравитационной комнате, — ушёл. Навсегда. И я ничего не мог с этим сделать. Никто из нас не мог. Саске ходил мрачный, Хината плакала по ночам (я слышал, мне Ли-сенсей рассказывал), а Шикамару вообще перестал жаловаться на жизнь. Это было страшнее всего: когда Нара перестаёт ныть, значит, мир действительно сломался. Но свиток я распаковал. Это было завещание. Не в том смысле, что «я умираю, вот вам мои техники», а в том, что «я, возможно, не вернусь, но вы должны продолжать». Там были схемы. Инструкции. Расчёты. И маленькая приписка в углу, сделанная знакомым, слегка неровным почерком: «Ли, ты самый упрямый бездарь, которого я когда-либо встречал. Это комплимент. Хирайшин — твой. Не благодари. Просто не забудь размяться перед стартом». Я не заплакал. Честно. Просто в тот день в гравитационной комнате было слишком жарко. Медальон, который всегда давал нагрузку чуть больше моего максимума, остался со мной. Гай-сенсей называл его «издевательством над силой юности», но я знал: без этой штуки я бы никогда не вырос. Каждый день, каждую неделю, каждый месяц он выжимал из меня на один процент больше, чем я мог. И я рос. Медленно. Со скрипом. Но рос. А потом пришло время Хирайшина. Я не понял объяснений. Честно. Когда Саске зачитывал мне инструкцию из свитка, я кивал, но в голове был туман. «Пространственно-временные координаты», «вектор смещения», «резонансный контур». Это было слишком сложно. Но Наруто знал, что я дурак. Поэтому он оставил готовые схемы. Наручи на запястьях щёлкнули, когда я впервые активировал контур. Схема, вложенная в них, была проще некуда: она собирала чакру из окружения. Я даже не знал, что вокруг есть чакра, которую можно собирать. Оказывается, есть. Её мало, очень мало, но системе хватало. Ровно на то, чтобы поддерживать метки. В углу зрения появился крохотный квадратик. Сначала я его не замечал — он был как соринка, которую смываешь, не задумываясь. Но стоило сосредоточиться, навести фокус... и на любой поверхности, куда я смотрел, возникала метка. Маленькая, пульсирующая голубым. Я мог сделать её ярче — тогда она держалась дольше, но жрала больше чакры. Мог оставить минимальной — ровно на три секунды. Дальше оставалось только позвать и откликнуться. Первый раз, когда меня телепортировало, я думал, что умираю. Это было похоже на падение с обрыва, только во все стороны одновременно. Желудок подскочил к горлу, перед глазами всё поплыло, и я вывалился из пространства метрах в трёх от цели, едва не впечатавшись лицом в стену. Меня вырвало. Прямо на тренировочный мат. А с желчью вышло и непонимание, взамен оставив лишь ясный план, который всё это время был буквально перед глазами. Полтора года. Полтора года ада в тошнючей комнате, где пол менялся с потолком, а стены становились полом, и каждый раз, когда я привыкал к одному вектору гравитации, медальон менял его снова. Я думал, это просто пытка. Я думал, Наруто просто издевается надо мной, как над всеми. Но нет. Он готовил меня. Готовил моё внутреннее ухо, мой вестибулярный аппарат, мои рефлексы к тому, что однажды пространство вокруг меня сломается. И когда это случилось — я не умер. Меня просто стошнило. И с каждым разом тошнило всё меньше. Гай-сенсей плакал от гордости, когда я показал ему первую успешную серию из трёх телепортаций подряд. Я тоже чуть не заплакал, но сдержался. Потому что знал: тот, кто должен был это увидеть, уже не увидит. Тот, кто придумал для меня всё это, — ушёл. Оставил мне своё наследство, как оставляют ключи от дома младшему брату, уезжая на войну. И я должен был отработать этот долг. Каждую тренировку. Каждый прыжок. Каждую метку. Я всё ещё бездарь. Чакра во мне течёт только внутри тела — я могу ходить по стенам, могу бегать быстрее ветра, могу укреплять мышцы так, что кулак пробивает камень. Но я никогда не выплюну огненный шар. Никогда не создам водяного дракона. Никогда не ударю врага молнией с расстояния. И я смирился с этим. Потому что Хирайшин, как оказалось, вообще убирает необходимость чем-то кидаться. Зачем тратить чакру на огненный шар, если можно просто оказаться рядом и ударить? Не думать. Вот что было самым важным. Не думать — тогда метки ставятся быстрее. Не думать — тогда тошнит меньше. Не думать — тогда ты просто движешься, и мир вокруг тебя становится серией прыжков, серией вспышек, серией мгновенных перемещений, которые враг даже не успевает заметить. Я встал в стойку, чувствуя, как медальон на груди привычно потяжелел — нагрузка чуть выросла, адаптируясь к моему новому уровню. Наручи на запястьях тихо загудели, собирая чакру из воздуха. В углу зрения загорелся знакомый квадратик. Я сделал шаг. И мир схлопнулся в точку. *** Три линии. Три наследства. В Конохе Шисуи, сам когда-то ученик, теперь учил Наруто азам контроля чакры, попутно осознавая, что мальчишка уже нашёл собственный путь — через дневник, через едкие, циничные записи своего предшественника. И этот путь был правильным. Потому что Саня никогда не хотел, чтобы его боялись или боготворили. Он хотел, чтобы его поняли. И Наруто понимал. Медленно, по-детски, но понимал. Где-то в глубине секретной лаборатории Орочимару, скрипя зубами, проводил вторую операцию на позвоночнике Кимимаро. Схема, рождённая из брошюры анонимного автора, работала безупречно. И саннин, впервые за долгие годы, чувствовал нечто похожее на смирение. Ему оставили задание. И он его выполнит. А на окраине Конохи, в тренировочном зале, пропитанном запахом пота и озона, двенадцатилетний мальчик, которого все считали бездарем, раз за разом исчезал в одной точке и появлялся в другой. Его тошнило. Его мышцы дрожали от перенапряжения. Но он продолжал. Потому что тот, кто оставил ему этот путь, верил в него. И этой веры хватало, чтобы не сдаваться. Кто-нибудь, романтически настроенный, сказал бы, что в мир пришло новое чудо. Саня сказал бы иначе. Инкубатор богов вышел на расчётную мощность.